Текст книги "Противу други своя (СИ)"

Автор книги: Борис Сапожников

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 39 страниц)

Глава двадцатая

Вологодские приключения

Вот уже чего не предполагал Владимир Терехов, тульский дворянин, прославленный честностью своей, что спасшись от воровских людей, порубивших его детей боярский, с кем он вёл обоз на Нижний Новгород, ближе к концу зимы, что по весне окажется в Вологде. Сам прежде здесь никогда не бывал, служил уж больно далеко. Конечно, в Вологду, а точнее до Холмогор, ездили из Тулы обозы, аглицкие немцы пускай и не сильно охочи были до русских пищалей, зато замки брали и платили за них честно, куда лучше царёвых да воеводских людей, что приезжали за оружием и замками в Тулу. Те норовили цену сбить да обсчитать, чтобы побольше себе осталось, вороваты были как и всякие подобные им. Аглицкие, наверное, тоже воровали, но как-то иначе, или крупнее, не на пищальных замках наживались, а на пеньке, лесе и, конечно же, соболе, который там да и вообще в немецких землях разных ценился куда повыше золота.

Однако ж судьба и Господь Бог распорядились Тереховым так, что в середине Великого поста, он отправился в Вологду во главе отряда детей боярских, подобранных им самим и одобренных князем Хованским Большим. Прежде Терехов едва жив добрался до Рязани, где отлежавшись, оправившись от ран и сообщив обо всём воеводе Ляпунову, как только пришёл в себя достаточно, чтобы сесть в седло, отправился прямиком в Муром, а оттуда в Нижний Новгород. Теперь уже обратно в Тулу дороги ему не было, и в ополчении его приняли с распростёртыми объятьями. Так и угодил он прямиком к князю Хованскому, правда, сперва ждала тульского дворянин щедрая награда. Сам князь Скопин-Шуйский пожаловал его золочёным шлемом, которым Терехов весьма гордился. Правда, шлем тот остался в Нижнем, потому как для дела, порученного Хованским никак не годился. Дело то было вроде как воровское, слишком уж татьбой попахивало, несмотря на все объяснения Хованского.

– Князь Михаил, – наставлял сомневавшегося Терехова князь, – сам ответа аглицкому немцу не дал, лишь сказал, на каком условии готов серебро то взять. Потому ежели мы его не силой возьмём, да ещё и ратных людей аглицких в ополчение приберём, так не будет это никакой татьбой.

Конечно, ловкая игра слов не слишком убедила честного Терехова, но и выбор невелик. Либо идти на это дело, либо возвращаться в Тулу. Для конных сотен не было у него коня доброго, тот, на которым спасся во время боя у обоза, захромал ещё на пути в Рязань, там его и продал, а Ляпунов выдал от щедрот крепкого бахмата, но для выборных полков негодного. А конные сотни были в ополчении только выборными, да ещё и каких-то конных копейщиков завёл князь Скопин на литовский манер. Идти же в пищальники Терехову честь да гонор не позволяли. Хованский же за службу в Вологде обещал награду щедрую, уж на коня должно хватить. За-ради такого и так послужить можно, тем более что вроде и правда не особенно воровское дело выходит. Если самого себя в этом убедить, конечно.

Правда, на коня доброго Терехов сумел заработать себе ещё в Вологде. Воевода тамошний, противник князя Скопина, Роща Долгоруков увёл из города и окрестностей большую часть детей боярских, способных к службе. И когда сперва в Холмогорах, а после в Вологде появился Терехов со своими людьми, местные купцы тут же скинулись да и выделили им немалую сумму денег, чтобы окрестности объезжали да не давали спуску шишам и прочим разбойникам, что расплодились как грибы по весне после ухода воеводы. Стрельцы сидели по городам и слободам, а не городовых казаков особой надежды не было, они могли в сговор с шишами войти, ежели речь шла о хорошем барыше.

Поначалу, конечно, его приняли насторожено, посчитали каким-то воровским атаманом, который только рядится под дворянина, времена такие, когда верить внешнему виду нельзя. Однако быстро отыскались самовидцы, признавшие в нём тульского дворянина Терехова, известного своей честностью. Тогда и стали его нанимать, чтобы гонял по округе шишей. И конечно же, когда ближе к празднику Вознесения Господня, в Вологде собирали большой обоз для отправки в Архангельский острог, куда со дня на день должен прибыть аглицкий корабль, охрану его доверили Терехову.

Прежде его вызвал к себе купеческий старшина Гаврила Фетиев, без чьей руки, как говорили, ни одна сделка в Вологде не проходила. Во всём Фетиев свой интерес и долю имел. Терехова он не любил за честность, меря всех своей меркой, думал, что тот показной честностью прикрывает свои дела, до которых Фетиев никак дознаться не может. Однако никого другого для охраны вологодское купечество брать не желало, а сообща они могли дать отпор и самому Фетиеву, ссориться с обществом не с руки даже тому, кто себя едва ли не всесильным почитает.

– Ты, Владимир, – густо басил в бородищу, боярину на зависть, Фетиев, – обществом поставлен охранять товар, что, почитай, целый год собирали. Не один мой или вологодского купечества тут интерес, потому сбереги всё, что тебе поручено. Тогда награда будет такая, что на царёвой службе и не снилась тебе. И помни, коли увидишь ты или люди твои чего в Архангельском остроге, чего видеть им не положено, то отвернись сам да людям вели головы отворачивать. За то особая награда будет. Не поскупимся.

– Без пошлины что ли чего везёте, – усмехнулся Терехов. – Там мне до того и дела нет. О том пускай дьяки в воеводской избе думают.

– Не строй дурака из себя, Владимир, – прихлопнул ладонью по столу так, что тарелка серебряная с заедками подпрыгнула да вино, романея, что налить велел перед разговором купец, в серебряном кувшине заволновалась. – О пошлинах да товарах мои люди сами уговорятся с дьяками. Я о таких вещах говорю, что в ином месте, кроме Архангельского острога, и не увидишь, поди. Сойти на берег должны там аглицкие немцы, ратники, да при них будет сундук или несколько, они его сами погрузят на подводу и доставят в Вологду на моё подворье. Вот от чего тебе и людям твоим отвернуться следует.

Если бы не прямой приказ Хованского, Терехов бы тут же плюнул бы в бороду этому зарвавшемуся купчине и ушёл бы со своими людьми. Но нельзя, пришлось кивать и пить с ним романею, принимая похвалы за ум от враз подобревшего Фетиева. Хорошо ещё купец его по плечу трепать не стал, на это соображения хватило, а то бы Терехов точно не удержался. И плюнул бы, наверное, не в бороду уже, а прямо в глазки блудливые купчины.

Обоз был велик и кроме своих людей Терехову отдали под командование почти сотню купеческих охранников. С ними пришлось тяжко, что на походе, что в стане. Слушать они никого кроме своих старши́х не желали, а те поначалу ни в грош не ставили самого Терехова. Будь дело в войске пришлось бы им рога ломать, потому что лоси упрямые и в серьёзном деле подвести могли, а это смерть для всех верная. Однако подвели они в малой стычке с шишами.

Хотя какие то были шиши ещё бы хорошо дознаться, потому что слишком уж сильная шайка, да и на такой отряд, как сопровождал богатый обоз, мало кто из них решил бы напасть. Могли, как после думал Терехов, и несколько шаек объединиться, чтобы сорвать большой куш, да только рисковать разбойные люди не шибко-то любят, а эти на смертный риск пошли.

Засаду устроили грамотно, прямо по всей разбойной науке. Сперва на дорогу впереди упало подпиленное дерево, вынудив возчиков с матюгами тянуть вожжи, останавливая коней. И тут же с обоих сторон широкого тракта раздался разбойничий свист, и из придорожных канав выскочили несколько десятков шишей в невообразимом рванье с кистенями и дрекольем. Они ринулись в атаку, размахивая оружием, и тут же получили от купеческих охранников и возчиков хорошую порцию свинца и свинцовой сечки. Многие шиши зарылись лицами в весеннюю грязь – здесь только-только закончилась распутица и дороги ещё не до конца просохли. Но это их не остановило, и большая часть рваного воинства бежала дальше, подбадривая себя воинственными кличами.

Что бы ни пытался втолковать и о чём бы ни пытался договориться со старши́ми купеческих охранников Терехов, они обо тут же обо всём позабыли. И с такими же воплями, как шиши, врезались в их толпу, топча конями и рубя с седла саблями. Это было не боем, но избиением. Стоило только конным охранникам врезаться в шишей, как те тут же побросали кистени и дреколье, и бросились обратно в канавам, а потом и дальше. Охранники, не слушая крики и матюги Терехова и его людей, помчались следом, горяча коней и желая достать побольше шишей. Обозу, как они думали, ничего не угрожало.

В отличие от них Владимир Терехов, опытный командир, понимал – шиши нужны лишь для отвода глаз, настоящая атака будет после их позорного бегства. Он со своими людьми даже из пистолетов и съезжих пищалей палить не стал, и лишь пытался остановить купеческих охранников, но те не обратили на него никакого внимания, целиком поглощённые бегством разбойных людей.

– Тетеря, – велел Терехов, когда большая часть купеческих охранников умчалась прочь в погоне за удиравшими шишами, – бери десяток и езжай в конец обоза. Коли начнётся что палите из пистолей и съезжих пищалей, я тут же примчусь на выручку.

Тетеря, называвший себя сыном боярским, на деле же вряд ли даже послужильцем в прежние времена бывший, кивнул в ответ и махнув знакомцами своим, таким же детям боярским, чьи имена вряд ли сыщешь в разрядных книгах, уехал к концу обоза – встречать возможную опасность.

– Старшой, – обернулся Терехов к предводителю обозных, – чего сидите, как клуши? Яйца высидеть хотите?

Подстёгнутый его окриком тот сразу же заорал на своих людей, чтобы пошевеливались, и убирали клятое бревно. Подгонял он их для верности матюгами и крепкими пинками, но как дошло до дела, сам, дюжий медведю на зависть, полез с такими же крепкими обозниками, тащить спиленное дерево в сторону, освобождая проезд.

Само собой, именно в этот момент и приехали те, кто на самом деле собирался грабить обоз. Их было несколько десятков, по виду все казаки казаками да и татарские рожи мелькали. На голых шишей с дрекольем не походили вовсе.

– Бог в помощь, православные, – с насмешкой произнёс их предводитель, не слезая с седла.

– И тебе, коли не шутишь, – ответил старшой обозников. – Но и от людской не отказался бы.

– Мы, сталбыть, те деревья́ пилили-пилили, – рассмеялся предводитель разбойных людей, – а ты нам предлагаешь их с дороги утаскивать. Вовсе труд наш не ценишь.

– Ну а коли труд такой ценный, – выехал к нему навстречу Терехов, – так и поворачивай коней, мил-человек. Помощи от тебя не будет, вот и езжай своей дорогой.

– Ты, мил-человек, – в тон ему ответил предводитель разбойников, – думаешь не видел я как твои люди помчались за шишами? Мало вас, чтоб нас встретить, да и с хвоста заходят ещё. Так что, добром пока прошу, отойди в сторону, зачем тебе за купеческое добро кровушку лить?

– А и правда, – пожал плечами Терехов, и подал коня назад.

Быть может, предводитель разбойников не так опытен был, а может поверил Терехову, но как только тульский дворянин сделал вид, что убирается с дороги, он тут же махнул своим людям и толкнул каблуками свою кобылу. А в следующий миг ему в лицо глядел пистолет Терехова. Ничего не стал тот говорить, просто на спусковой крючок нажал, и в следующий миг затылок разбойного предводителя разлетелся кусками крови кости.

– Бей! – выкрикнул Терехов, кинув разряженный пистолет в ольстру, и выхватывая саблю, и сам же первый своему совету последовал.

Странная это была конная рубка. В узости из-за неубранных деревьев драться могли лишь двое рядом, и Терехов, прикрывшись сидевшим в седле мертвецом, вполне успешно отбивался от попытавшихся насесть на него разбойников. Раны его давно затянулись и силы рукам было не занимать, и он не только отбивался, но пару даже задеть успел, прежде чем конь рядом с ним скинул мёртвого всадника и, не выдержав лязга стали и запахов крови пороха, помчался куда глаза глядят.

Тут-то на Терехова насели по-настоящему, и ему пришлось одному отбиваться от двух разбойников, прежде чем подоспели товарищи. Теперь драка пошла на равных, а благодаря силе и умению Терехова даже с перевесом для обозной охраны. Рубились лихо, отчаянно, не щадя живота своего. Разбойники, лишённые главаря, головы не потеряли. Кто-то пытался обойти по краю дороги, но канавы придорожные были слишком глубоки и кидаться через них в драку никто не рискнул, тем более что по ним постоянно палили из съезжих пищалей возчики и оставшиеся при обозе охранники.

С хвоста обоза донеслись звуки выстрелов, Тетеря со своими людьми там тоже попал в заваруху, но его не прикрывали уроненные самими разбойными людьми деревья, а потому пришлось куда тяжелей нежели Терехову в голове обоза.

– Десяток ещё к Тетере, – выйдя на мгновение из рубки у поваленных деревьев чтобы передохнуть и понять, что творится вокруг, крикнул Терехов. Он прикинул, что с теми кто остался, справится.

И почти тут же вернулся в рубку, встав на место раненного товарища. Самому Терехову в этой сече повезло, он вышел из неё без единой царапины.

Исход её решили опомнившиеся купеческие охранники. Разогнав шишей, они развернули коней и поехали обратно, однако на полдороге услышали звон стали и бросились к обозу уже галопом. Даже разрозненные группы их, ударив в тыл разбойникам, смогли переломить ситуацию. Бандиты явно не рассчитывали на долгое сопротивление, и как только им ударили в спину, большая часть предпочла вовсе убраться подобру-поздорову, покуда кони ещё не совсем утомились и могут унести от погони.

Вот только погони никакой и не было. Отбив атаку разбойных людей, охранники тут же двинулись дальше всем обозом, не став задерживаться, чтобы похоронить убитых. Своих забрали на подводы, кинув поверх самого малоценного товара какой только сыскался, а разбойных оставили на дороге на поживу зверью. Коней только постарались переловить, слишком уж большая ценность, чтобы вот так бросать.

– Поняли теперь, – отчитывал старши́х купеческой охраны Терехов на первом же постоялом дворе, где остановился на ночь обоз, – для чего меня слушать надобно? Сколь крепкого народу побито нынче из-за того, что вы за шишами погнались? А не будь меня, с одними вам вовсе пропал бы обоз. Что б тогда вам Фетиев да прочие купцы сказали бы в Вологде?

– Да ни разу допрежь даже на такой богатый обоз, – принялся оправдываться один из них, – такой засады не устраивали. Боялись, когда нас много так, никогда не лезли.

– Это не простые шиши были, – ответил Терехов, – казаки воровские, а то и вовсе дети боярские, что заворовали от смутного времени. Потому меня над вами и поставили, и потому впредь вам слушать меня, не то все пропадём.

Никто возражать не стал.

* * *

Правда, до Холмогор, а оттуда и до Архангельского острога дорога шла спокойно, но службу несли по пути и люди Терехова, и купеческие охранники уже по всей строгости, будто в военном походе.

В Архангельском же остроге Терехов распрощался до поры с купеческими охранниками и остался со своими людьми на постоялом дворе ждать прибытия аглицкого корабля. Вот тогда-то и начнётся его работа, ради которой он покинул Нижний Новгород. Теперь оставалось только ждать аглицкого корабля, ради которого он и прибыл сюда.

Ждать оказалось недолго, но скучновато. Архангельский острог, выстроенный около Михайло-Архангельского монастыря, был местом строгим и разгуляться здесь не вышло бы. Даже в кабаке ещё указом Грозного, по чьему приказу был заложен острог, хлебного вина наливали лишь по две чарки утром и вечером, в остальное же время разговляться можно было разве что пивом да по воскресным дням и праздникам ставленым мёдом. Не особо разгуляешься, тем более что корчма одна и почти пуста бывает покуда не прибудет корабль из аглицкой земли. Тамошним немцам наши законы вроде как не указ, они хлестали хлебное вино чуть не вёдрами, и зная об этом Терехов вздыхал про себя, что нет возможности ни за какие деньги добраться до богатых запасов кабатчика. Тот блюл свято закон, само собой, не из любви к нему, а потому что пропивающиеся до порток аглицкие немцы принесут куда большую деньги нежели русские дети боярские.

Вот и скучал Терехов со своими людьми от Вознесения почти до самой Троицы, время для него тянулось от утренней чарки до вечерней. Более никак себя развлечь в Архангельском остроге, где кроме стрельцов, не особо понимавших кому служат и получавших кормовые от монастыря да вологодских купцов да, собственно, монахов никого больше и не было. За два дня до Троицы в архангельской гавани ударила пушка, и тут же едва ли не всё население острога бросилось на берег. Не отстал от остальных и Терехов да и люди его.

Таких кораблей ему не доводилось видеть никогда. Все ладьи и прочие суда, какие он видал прежде казались настоящей мелочью в сравнении с этим гигантом. Он шёл под парусами, без вёсел, следуя за малым ялом, где сидел провожатый, подающий сигналы. Без него войти в архангельскую гавань даже по полной воде было бы слишком опасно.

– Да он же сажен пятьдесят будет длиной, – произнёс кто-то рядом с Тереховым с характерным местным выговором.

– А пушек, пушек-то сколько, – запричитала какая-то женщина, – страсть. Ежели примется палить по нам, так ить ничего не останется от острога-то.

– Цыц ты, дурища, – осадил её первый. – С чего бы аглицким немцам по нам палить, они ж торговать приехали.

– Ой страсть, – повторяла женщина, – ой страсть-то какая.

– Знаем мы, какая у вас бабья страсть, – раздался глумливый хохот. – Ждёте когда вам немцы юбки задерут.

Шутника поддержали, а стоявшая неподалёку от Терехова женщина перестала причитать и быстро-быстро закрестилась на крест деревянного Михайло-Архангельского собора.

– Замолкни, охальник, – осадил хохотуна дюжий монах, который видно мог слова свои строгие и крепким тумаком подтвердить. Хохотун тут же умолк, видно, всё понял сразу и лишних слов ему не понадобилось.

– А ну разойдись! – заорал разом на всех стрелецкий голова, с которым Терехов уже свёл знакомство, угостив того пару раз в кабаке. – Разойдись, кому сказано! Не то прикладами погоним!

Народ начал расходиться. Тем более что на чудной корабль, пока он будет стоять в гавани острога ещё насмотрятся, а работу никто не отменял. Терехов же остался, как и его люди.

– А ты чего встал, Владимир? – глянул на него голова. – Дел больше нет, чем тут торчать?

– Да вроде и нет, – пожал плечами тот. – А вроде и есть.

– Это как так? – удивился стрелецкий голова.

– Сейчас сюда товар повезут, что я сговорил охранять, – пояснил Терехов, – по уговору с вологодскими купцами, покуда он на борт аглицкого корабля не попадёт. Вот и придётся торчать здесь все дни, что грузить-разгружать корабль тот будут.

Он развёл руками, всем видом своим показывая, что и сам не рад да деваться некуда. Стрелецкий голова хотел было сказать что не положено, да только властью в округе давно уже были вологодские купцы, а ссориться с ними ему совсем не с руки. Он и махнул на всё, не став ничего говорить Терехову. Да и тот со своими людьми сидел тихо, вместе со стрельцами наблюдали они как с корабля на ялике, где вож сидел, прибыл в Архангельский острог пышно разодетый аглицкий немец. Его встречали люди вологодских купцов и тут же потащили гостей в дом, выстроенный специально для прибывающих аглицких и прочих заграничных купцов. Всю зиму он стоял холодный и лишь когда на Двинской губе с треском вскрывался лёд, его начинали топить, прогревая к прибытию дорогих гостей.

– Это капитан ихний, – охотно пояснил Терехову стрелецкий голова даже прежде чем тот успел вопрос задать, – кормчий, сталбыть, так у них зовётся. Он поговорит с купеческими людишками, а после сойдут на берег аглицкие приказчики из компании ихней. Вот тогда и начнётся торговлишка. Да не пирогами вразнос, понимать надо какая.

Он поднял палец, как будто это могло придать его словам дополнительный вес.

– Большая торговля, – согласился с ним Терехов. – Ради мелкой такой здоровенный корабль гонять не стали бы.

– Да впервые такой дивный приплыл, – ответил голова. – Обыкновенно-то тоже большие приходили да только поменьше всё ж и не такие пышные. А этот как будто военный корабь-то, а не торговый. Вона и правда пушек сколь, во всём нашем остроге помене будет, наверное.

Терехов уже пересчитал пушки корабля, по крайней мере те, что были на виду. По его прикидкам выходило никак не меньше пяти десятков, действительно, Архангельский острог, даже с Михайловским монастырём таким количеством вряд ли мог похвастаться.

Однако довольно быстро стало ясно, что дело идёт совсем не так, как говорил опытный стрелецкий голова. В этот раз не только корабль другой пришёл, но и события стали разворачиваться совсем по иному.

Вскоре после прибытия на берег капитана с борта аглицкого корабля отвалили несколько больших лодок, в которых сидели крепкие парни. Опознать в них ратных людей мог бы и ребёнок, не то что стрелецкий голова.

– Это ещё кто на мою голову? – вздохнул он, поднимаясь на ноги. – Кой чёрт их сюда несёт-то?

Ответы на оба вопроса знал Терехов, но делиться не спешил. Вместо этого он подал знак своим людям, чтобы готовились. Сейчас начнётся то ради чего они проделали весь путь из Нижнего Новгорода и рисковали жизнью, охраняя добро вологодских купцов-толстосумов, ни ломанного гроша не давших на дело ополчения.

– Тут сидите, – велел голова Терехову, сам же оправив кафтан, махнул десятникам, чтобы собирали людей.

Но прежде чем он успел подойти к причалам, откуда-то из города примчался купеческий человек. Одет хорошо, сразу видно, на хорошем счету у хозяина и выполняет для него самые важные поручения. Он подскочил в стрелецкому голове и тут же принялся что-то втолковывать ему. Голова сопротивлялся, раз даже замахнулся, но так и не ударил, опустил руку и дальше кивал в ответ на слова купеческого человека. Тот же быстро сунул за пояс голове мешочек, потом ещё один, чуть побольше. Голова тут же стал весел и махнул стрельцам, чтобы возвращались по местам.

– Ратные люди, – пояснил зачем-то голова Терехову, как будто сам перед собой оправдываясь, – немцы аглицкой земли будут добро аглицкое охранять да денежки, которыми за наше добро уплочено будет. Время такое, – развёл он руками, – не верят нам. Оно и понятно, отплывали они от своих берегов у нас вроде как царь был, а теперь и вовсе никакого не осталось.

– И что сказал тебе тот купеческий человек? – поинтересовался Терехов.

– Чтоб ни во что не вмешивался, – пожал плечами голова. – Что бы ни происходило, ни во что не лезь, так он сказал.

– Вот и не лезь, – усмехнулся Терехов, и сам направился к причалам, куда уже поднимались с лодок аглицкие ратные люди.

С первой же выгружали пару большие тяжёлых сундуков, видимо, то самое серебро, которое Ульянов-Меррик обещал князю Роще Долгорукову.

– Есть тут кто русскую речь понимает? – первым делом поинтересовался, подойдя поближе Терехов.

Ответом ему были удивлённые взгляды. Аглицкие немцы явно не рассчитывали на такой приём. Один из начальных людей их подошёл к Терехову, встал напротив него, он был ничуть не ниже ростом, да и в плечах не у́же. Ратник аглицкий что-то сказал ему, но Терехов в ответ только плечами пожал, не понимаю, мол, ни слова. Аглицкий немец попробовал ещё два наречия, но Терехов вновь и вновь в ответ только пожимал плечами. Ни единого слова он не понимал.

Тут за спиной его раздался дробный перестук копыт. На замощённую деревянными плахами площадь перед причалами въехал верхом сам Иван Ульянов, он же Джон Меррик, полномочный представитель Московской компании.

– По какому праву ты задерживаешь этих людей? – тут же накинулся он на Терехова, едва спрыгнув с седла.

– Никого не задерживаю, – развёл руками Терехов, – интересуюсь просто, кто тут по-русски говорит.

– Никто, – уверенно ответил Меррик. – Что тебе нужно от этих людей?

Он явно ехал встречать их и не был готов к появлению Терехова. Потому говорил первое, что придёт в голову.

– Так ты их сам князю Скопину предложил, – усмехнулся Терехов, – вот я и пришёл за ними да за серебром обещанным ополчению нашему.

– Не князю Скопину, – отрезал Меррик, – да не ополчению вашему, что только выступило из Нижнего Новгорода, но тому, кто уже ведёт войну со свеями и бьёт их.

– Если ты про Рощу Долгорукова, – снова усмехнулся Терехов, – так он вор раз с вором псковским связался и крест ему целовал. Негоже чтоб серебро твоё да ратные людей попали к ворам.

– Hey, lads!..[1] – крикнул было ратным людям Меррик, но тут же засипел сдавленным тяжёлой пятернёй Терехова горлом.

– Не ори, друг ситный, – притянув его поближе, прямо в самое лицо проговорил тульский дворянин. – Моих людей на причале десятка два, а стрельцы коли свара затеется тоже за нас встанут. Не останутся в стороне коли православных смертным боем бить начнут немцы. Проваливай отсюда, Иван Ульянов, ежели тебе жизнь дорога. Я сам с аглицкими ратными людьми переговорю.

Тут он отпустил Меррика, с силой оттолкнув от себя. Тот прошёл по инерции пару шагов, упал на доски, но тут же поднялся. В драку кидаться не стал, вместо этого рассмеялся.

– Думаешь, я тебе грозить стану? – отсмеявшись, выдал Меррик. – То серебро уже не моё, не королевское, но вологодских купцов, что ссудили деньгами князя Долгорукова. Откуда бы у него деньги платить детям боярским, с которыми он в псковскую землю ушёл, взялись?

– Вот пускай с него да с тебя и взыскивают, – отмахнулся Терехов. – Тетеря, пошли человека в острог, пускай приведёт дьяка или монашка, что аглицкую речь понимает. Мне с этими соколами переговорить надо.

Меррик поспешил убраться подобру-поздорову, понимая, ничего у него здесь, на причале, не выйдет. Придётся иначе действовать, но как именно он и сам пока не очень понимал. Но стоило ему убраться, как к Терехову подошёл стрелецкий голова.

– Ты чего тут такое удумал, а⁈ – в гневе спросил он. – Что за непотребство творишь, я тебя спрашиваю⁈

– Слушай, голова, – положил ему тяжёлую руку на плечо тульский дворянин, – тебе ведь уплочено уже, чтобы ты ни во что не вмешивался. Вот и сиди себе. Никаких непотребств нет. Сейчас сундуки погрузят на подводы, люди в телегах рассядутся и мы укатим из твоего острога. Больше ты о нас и не услышишь.

Стрелецкий голова решил, что лучше не лезть в это дело. Себе дороже выйдет, наверное. И снова убрался подальше о причалов.

Дьяка Тетеря сыскал быстро. Был он молод совсем, едва-едва только усы пробились да жиденькая рыжая бородёнка.

– Какую речь разумеешь? – строго спросил у него Терехов.

– Аглицких немцев да германской земли да шкотских немного да датских ещё, – ответил тот.

– Тогда переводи им что скажу, – велел Терехов грозно, – коли сладится всё с нами поедешь. Родине послужишь словом и делом.

Паренёк как будто только и ждал этих слов. Юноше совсем не хотелось до конца жизни торчать у чёрта на куличках, когда жизнь-то как раз и проходит мимо. И стоило Терехову начать переговоры, он тут же принялся бойко и даже сохраняя интонации говоривших переводить.

Высадившиеся уже в полном составе аглицкие немцы с интересом слушали дьячка, их предводитель, назвавшийся капитаном Джеймсом Хиллом, сперва торговался с Тереховым прямо на причале, а после тот увёл его в кабак вместе с другими начальными людьми. Простые же ратники остались греться на не особенно тёплом майском солнышке вместе со стрельцами и детьми боярскими из отряда Терехова.

– Стольник, водки! – выкрикнул Терехов, едва они с аглицким капитаном переступили порог. – Мне и гостю заморскому!

Стольником звали хозяина кабака и было то его имя, фамилия и просто прозвище никто не знал. Но ему самому нравилось, когда его звали громкими в подпитии голосами, как будто он и правда стольником был.

– Ты еще, воевода, – уважительно поклонился он, – свою чару не испил ещё, но более одной не налью. Приказа нарушить не могу.

– Да мне-то что, – отмахнулся Терехов, – ты главное гостю налей. Гостя-то уважить надобно!

– Без этого никак, конечное дело, – закивал Стольник и быстро выставил на стол перед ними две посеребрённых чарки с водкой. – Уважить заморского гостя надобно.

– Ну, гость дорогой, – поднял чарку Терехов, – за встречу нашу!

Наёмник был не дурак выпить и даже не поморщился проглотив хлебное вино.

– Да ты закусывай, – посоветовал Терехов, – закусывай скорее.

Тут надобности в дьяке-толмаче не было, всё и так понятно.

– Стольник! – тут же вскричал Терехов. – Водки!

– Тебе уже нельзя, воевода… – попытался возразить тот, однако Терехов перебил его.

– А ты наливай только гостю по две чары, – бросил он на стол серебряную деньгу.

Стольник поколебался, но деньгу забрал – уж больно щедро заплачено, да и подносит он вроде как аглицкому гостю, что разрешено, а кого тот гость угощает, его дело. Хозяин кабака в него влезать не собирался.

Чем больше пили Терехов с капитаном Хиллом, которого тульский дворянин уже после третьей чарки стал запросто звать просто Яковом, тем меньше им требовались услуги толмача. В сильном подпитии оба ратных человека начинали понимать друг друга, не понимая слов. Им достаточно было жестов и интонаций, и только когда Терехов разрождался длинными тирадами, молодой монах начинал переводить.

– Вот ты человек умный, сразу видать, – говорил Терехов и после перевода Хилл кивал ему в ответ, – сам рассуди. Серебро, что вы в сундуках привезли, вам не пойдёт. Его Иван Ульянов из Московской компании уже обещал вологодским купцам, что деньгу ему дали. А кто вам платить станет, когда вы тут да в Вологде и в Холмогорах станете? Кто кормовые даст? Вологодские купцы разве что. А ты сам как мыслишь, много они дадут?

– Купцы умеют деньги считать, – задумчиво и вроде как невпопад отвечал Хилл, – впроголодь держать не станут. Нам обещали платить жалование, но будут ли… Купцы считают деньги и понимают, нам некуда деваться, даже без жалования останемся сидеть здесь…

Несмотря на выпитое мыслил аглицкий капитан вполне трезво, как и Терехов.

– Так давай, Якоб, – заговорщицки склонился к нему тульский дворянин, – серебро то заберём. Ульянов его прежде вологодских купцов обещал воеводе ополчения князю Скопину, тот согласился его взять, ежели ты со своими людьми не в Архангельском остроге да Вологде с Холмогорами торчать будете, но пойдёте начальными людьми в ополчение.

– И кто тогда нам будет платить? – тут же задал самый интересный для него вопрос Хилл.

– Нижегородские купцы и ещё купцы Строгановы, что за Урал-камнем дело ведут, – ответил Терехов и прежде чем Хилл начал возражать, продолжил: – Они всем миром приговорили, сколько платить простому ратнику, сколько конному, сколько начальному человеку, десятнику, сотенному голове и всем прочим. Твоих людей князь Скопин обещает сразу начальными людьми поставить, простых ратников десятниками, десятников сотенными головами, а тебе да ежели захочешь может и полк дать.