Текст книги "Противу други своя (СИ)"

Автор книги: Борис Сапожников

сообщить о нарушении

Текущая страница: 36 (всего у книги 39 страниц)

– Ты совсем дурной, Граня? – первым делом выгнав всех из палаты, поинтересовался к Бутурлина князь. – Или умишком тронулся? Ты думаешь я тебя с распростёртыми объятиями приму?

– Не думаю, конечно, – с деланым равнодушием пожал плечами Бутурлин, – да только ежели ты считаешь, что я от короля свейского снова прибыл с грамоткой, так ошибаешься. Нету при мне писем никаких, всё на словах передать велено.

Насчёт грамотки Бутурлин потешался из-за того, что кафтан его и опашень отобрали ещё до того, как закинули сюда, а самого его обыскали, раздев предварительно до исподнего, да и то после велели снять и его прощупали. Граня только посмеивался над дьяками с подьячими, что обыск учиняли, он ведь исподнего не менял с самой Москвы. Порты, рубаху да обувку с онучами вернули прежде чем в расспросную отвести, верхнюю же одежду отдавать не спешили.

– И кем велено? – спросил Хованский. – Сызнова на свейского короля трудишься, Граня?

– Нет ужо, – покачал головой Бутурлин. – Более того скажу тебе по дружбе нашей старой, что король свейский гостит нынче у князя Скопина-Шуйского на московском дворе того, прямо в Белом городе. Делагарди же из Кремля волей королевской вышел сам, и нынче по всем городам письма рассылают, что собирается-де Земский собор, чтоб Смуте конец положить и кому быть царём на Руси Святой приговорить.

– А чего решать-то, – рассмеялся Хованский, – когда в Пскове уже есть царь.

– Вот о нём-то, Иван Фёдорыч, – понизил тон до заговорщицкого Граня, – и прислал меня говорить с тобою князь Михаил Василич.

Фамилию князя Бутурлин называть не стал, но оба они отлично поняли, о ком именно идёт речь. Хованский не стал спрашивать, чего хочет от него князь Скопин-Шуйский, предпочёл отмолчаться, давая Гране самому говорить дальше.

– Надобно, Иван Фёдорыч, – поняв, что вопроса не будет, продолжил Бутурлин, – чтоб вор ваш, что царём себя зовёт, сам приехал к Москве. Да не в силах тяжких, лучше б без казаков вовсе, а там его уже ждать будут.

– Заруцкий с Маришкой не дураки, – рассмеялся Хованский, – кто ж отпустит царя одного в Москву-то? Без царя у Заруцкого с Маринкой тут всё из рук повыпадает, царь-то казацкий, казаки за него горой и стоят. Не будет царя, начнут разбредаться кто куда, Заруцкого уже вовсе не так как прежде уважают.

– Потому-то, – кивнул Бутурлин, – и надобно вора, что казацким царём себя зовёт, вытащить в Москву. Ляхов ещё в позатом году князь Михайло побил крепко, да в прошлом им такое в Литве устроил, что Жигимонт Польский верно крестится по-католицки всякий раз, когда при нём Архистратига Михаила попы их латынские поминают. Свейский король поражение великое под Тверью потерпел, ведают про то во Пскове? – Хованский отвечать не спешил, а Гране и не надо было его ответа, раз молчит, и так понятно, что не ведают ещё в городе ничего об исходе битвы и всей войны со свеями. – Последний остаток Смуты ваш пскопской вор и есть. Коли и от него избавиться выйдет, так и на Земском соборе всё куда скорее пойдёт.

– А Маринка с Заруцким? – засомневался Хованский. – Да ещё ублюдок воровской её. Маринка ж спит и видит как бы ей от благоверного избавиться да сынку своему московский престол отдать.

– Сам же говоришь, княже, – усмехнулся Бутурлин, – что без царя казаки от Заруцкого разойдутся. А сдюжат они с Маринкой без казаков-то?

Ответа Хованский не дал, да и не было в нём нужды. Бутурлин достаточно успел по Пскову прогуляться, чтобы понять, как тут всё теперь устроено. Большие и меньшие люди псковские явно не испытывали особой любви к новым насельникам, казакам да царёву двору, что в Кроме засели и тянули соки, а когда и прямо жилы из всех, до кого добраться могли. Уйдут казаки, кончится тут всякая власть Заруцкого и Марины Мнишек, жены сразу трёх царей Дмитриев.

– И как же мне выманить вора из Пскова? – поинтересовался у него Хованский вместо ответа.

– Того мне князь Михайло не сказывал, – пожал плечами Граня. – Сам уж измыслить постарайся, Иван Фёдорыч, ведь никто тебе чести сызнова на блюде не преподнесёт, её заслужить надобно, коли подрастерял.

Не был согласен князь Хованский, что честь растерял под Торжком, когда не стал поддерживать атаку Ляпунова на уходящих русским манером свеев. Но не спорить же по этому поводу с Бутурлиным в самом деле.

– Для того, Граня, – подумав недолго, сказал ему князь, – ты мне надобен будешь. Посидишь покуда здесь, в избе.

– И долго сидеть? – тут же задал самый животрепещущий вопрос Бутурлин.

– Покуда я царька не приведу на разговор, – честно ответил Хованский. – А в разговоре том надобно будет тебе убедить его, что приехал ты из Москвы от верных людей. И люди те говорят, будто свей побит, скоро Земскому собору быть, но допрежь собора надобно царьку самому на Москве показаться. Верные люди на престол его и возведут. Маринке же с Заруцким верить нельзя, потому как они про всё знают и думают, как бы им царька извести́, а ворёнка заместо него в цари посадить. Понял ли?

– Да понял, как не понять-то, – пожал плечами Граня. – Да только у меня денег на прокорм не осталось совсем и коня коли не заплачу за корм его да постой сведут ведь как пить дать.

– Ты скажи, где обретаешься, – махнул рукой Хованский. – Конька твоего сюда приведём, место на конюшне найдётся для него и сенцо с овсом тоже, не оскудеем от одного конька-то. Да и тебя кормить-поить буду, не боись, зачем ты мне голодный да злой надобен.

Просидел в воеводской избе Граня недолго. Спустя пару дней к нему зашёл дьяк с богатым платьем, которое старался нести осторожно, чтобы не помять.

– Одевайся, Василий, – велел дьяк Бутурлину, – Иван Фёдорыч тебя ожидает уже, поедете к царю на встречу.

Вообще на официальную встречу с третьим уже по счёту (хотя это ещё как считать) Граня не собирался, вот только выбора ему не оставили. Одевшись, он почувствовал себя едва ли не боярином, никогда прежде, даже когда при царе Василии ошивался да свергал его с престола вместе Захарием Ляпуновым, и близко так роскошно одеваться не доводилось. Тогда-то из милости давали ему денег, хватало не на всё, а тут одели, пускай и с чужого плеча, но и в самом деле что твоего боярина. Вместе с Граней и Хованским в Кром, где располагался двор очередного «царя Дмитрия», ехал небольшой отряд детей боярских, тоже одетых как на праздник, да только Граня сразу подметил, что вооружены они все до зубов. Случись стычка, справиться с их отрядом будет очень непросто.

– Заруцкий отъехал по казацким делам своим, – говорил дорогой Хованский, наставляя спутника, – а Маринка супруга своего законного ни в грош не ставит. Потому и не следит особо за ним. Так что сейчас удобней всего будет с ним переговорить, а там уж как повезёт.

Жить на княжьем дворе, который располагался к Домантовой стены, отделявшей Торг от укреплённого Довмонтова города, царь со своими двором отказался, поселившись в Кроме – наиболее надёжном с точки зрения обороны месте. Вот только проживать там со всеми удобствами не получалось. Пускай обжитые вором и его воровским двором, состоявшим в основном из казачьей старши́ны Заруцкого да челяди при «царице Марине, императрице Русской», помещения внутри Крома были выстланы дорогими коврами, а на стенах кое-где висели чудом уцелевшие среди вещей той же Марины привезённые из Польши гобелены, всё равно видно было, что все эти помещения созданы для обороны, а не для жизни. И жизнь в них совсем не сахар.

«Царские палаты» выглядели довольно скромно, даже на фоне остальных помещений. Войдя внутрь Граня едва удержался от того, чтобы присвистнуть, ведь обитал Псковский вор почти в убожестве, лишь на самой грани приличия. Ни ковра на полу, стены голые, в углу не кровать даже, простой топчан, ни стола ни стульев нет, окошко – не окно даже, а бойница, через которую из затинной пищали стрелять удобно, а вот света мало даёт. Для полного счастья не хватает только поганого ведра в углу, но видать не настолько низко ценили «казацкого царя» его же соратники.

– Вот тот человек, о котором я говорил тебе, государь мой, – заявил Хованский. – Это Василий Бутурлин, надёжный человек из Москвы. Он готов пересказать тебе всё, что сказано уже мною.

– Ну так пускай говорит, – с нетерпением глянул на Граню «царь Дмитрий», – только покороче. Время больно дорого.

– Государь… – шагнул вперёд Граня, и тут же на затылок его обрушился тяжкий удар, ноги стали как кисель и Бутурлин осел на пол.

– Одевайся в его платье, государь, – велел «царю Дмитрию» Хованский, – мешкать нельзя, прав ты, время дорого.

Ещё в расспросной князь прикинул, что телосложением и ростом Бутурлин похож на Псковского вора, которому князь принуждён был волею обстоятельств и несчастливой судьбой своей служить сызнова. Тогда же и родился у него план оставить вместо вора того самого Граню, чтоб не хватились раньше времени, а самому вместе с сильным отрядом дворян отправиться к Москве. Уж там-то он сумеет пристроить вора и вернуть себе место в ополчении. Ведь что может быть лучше, нежели самому привести на суд Псковского вора.

Убедить «царя Дмитрия» в том, что против него в Пскове злоумышляют, труда не составило. Тот уже и так во всяком человеке видел врага, особенно в Заруцком с Мариной Мнишек, не ставивших его больше ни в грош. Умело подогрев это недоверие, князь Хованский и предложил вору бежать из города. Лучше всего в Великий Новгород, ведь свейский король «царя Дмитрия» наместником в Пскове сделать предлагал. Сейчас такая роль вора уже вполне устраивала, поэтому он согласился сразу, ничего не спрашивая.

И ещё до третьего часа пополудни через Власьевские ворота на мост выехала кавалькада всадников, возглавляемая самим князем Хованским. Остановить их, конечно же, воротник не посмел, лишь взглядом проводил. Никто в Пскове и не узнал, что город покинул «царь Дмитрий», одетый дворянином князя Хованского.

Граня же Бутурлин пролежал пластом в царских палатах Крома ещё два дня, пока его не нашёл Заруцкий. Вернувшийся из-под Лужского посада, где не на жизнь, а насмерть схлестнулись его казаки с новгородскими детьми боярскими, атаман пришёл проведать царя, настороженный слухом, что тот уже несколько дней не выходит из покоев и лежит там пластом. Найдя на царёвом топчане остававшегося после удара по затылку в совершенном беспамятстве Граню, Заруцкий едва того на месте не порешил, но после сдержался. Сперва надо было узнать, что тут стряслось, и потому он спешно послал казака за дьяком лекарского приказа.

Вот только лечи – не лечи, убивай – не убивай, а толку уже не будет. Надо из Пскова бежать, так думал себе атаман Заруцкий. Дело казацкого царя пошло прахом по ветру.

[1]Воротники – одна из категорий служилых людей «по прибору» в Русском государстве XVI–XVII веков. Относились к «людям пушкарского чина» и несли службу на общих с пушкарями условиях. Имелись только в городах-крепостях (Астрахань, Москва, Новгород, Псков и т.д.). В других случаях их обязанности исполнялись пушкарями и городовыми стрельцами. Назначались, как правило, из посадских людей. Занятия мелкой торговлей и ремеслом они совмещали с военной службой. В их обязанности входила охрана городских ворот в мирное время. Воротники отпирали и запирали ворота, хранили от них ключи. Оборона ворот в случае штурма неприятеля. Наблюдение за воротами – прежде чем открыть ворота, воротник обязан был удостовериться в законности прибытия или отбытия лица, в случае необходимости мог принимать меры по задержанию подозрительных лиц

Глава тридцать шестая

Земский собор

За всеми событиями прошёл новый год, как-то даже незаметно настало лето Господне семь тысяч сто двадцать первое от Сотворения мира. На торжественную службу в сильно пострадавший во время пребывания в Кремле шведского гарнизона Успенский собор меня едва не силком затащил отец Авраамий.

– Довольно уже мирским заниматься, – настоял он, – тебе, княже, о душе подумать след, а мирские дела, сколь не делай их только копятся.

Тут он был, к сожалению, прав целиком и полностью. Дела только копились и копились, как их не разгребай, сколько дьяков с подьячими не бери на службу, сколько на других не переваливай, всё равно этот чудовищный ком будет расти и расти, грозя погрести тебя под своим весом и объёмом. Так что можно и пропустить ради праздничной службы, тем более что в соборе будут все мои противники и сторонники на грядущем Земском соборе. Службу я отстоял вместе со всеми, рядом со мной заняли места оба князя Пожарский и смоленский воевода Борис Шеин. Тот приехал в Москву вместе с довольно сильным, хоть и небольшим отрядом смоленских людей и поселился у меня на подворье. Шеин так и не признался, кто и когда рассказал ему о покушении Шереметева, однако ничем иным кроме его осведомлённостью об этом я такого поведения объяснить не мог. Как, собственно, и уклончивых ответов насчёт желания смоленского воеводы пожить именно у меня в имении.

– У тебя ж, Михаил, просторно, – смеялся Шеин, – все без тесноты разместимся. И когда бы я ещё с настоящим королём кров делил да с воеводой заморским. Нет у меня здесь никого ближе тебя, Михайло, так уж не гони старика со двора.

Гнать Шеина я бы точно не стал, да и жить с одним лишь Густавом Адольфом и Делагарди было скучновато. Порой, когда выдавалась возможность, я проводил вечер с королём за беседой и игрой в шахматы, тогда к нам присоединялся и Делагарди. Но за прошедшие с пленения Густава Адольфа и выхода из Кремля Делагарди недели мы уже до смерти друг другу надоели. Так что общество Шеина вполне скрашивало такие вот редкие свободные вечера, когда я не отправлялся на боковую сразу после позднего ужина.

Делагарди остался с королём на правах капитан-лейтенанта его драбантов, вот только опасения Минина, что придётся кормить ещё и изрядно оголодавшую ораву шведов с наёмниками, вышедшую из Кремля, не вполне оправдались. Ведь тем же наёмникам кроме прокорма и не слишком важного для них статуса королевских драбантов нужны деньги, а вот денег-то как раз у Густава Адольфа и не было. Поэтому большая часть того интернационала, с кем мы с Делагарди воевали ещё под Клушиным, Смоленском и в Коломенском, покинула Москву, не желая служить шведскому королю задаром. Когда он сможет заплатить им не ответил бы и сам Густав Адольф. В общем с королём осталось не так уж много солдат, возглавляемых самим Делагарди. Их поселили в одной из опустевших стрелецких слобод неподалёку от моего имения, чтобы король с генералом могли регулярно появляться среди своих людей, показывая, что ещё живы и жизни их ничего не угрожает.

Сперва хотели управиться до осенней распутицы, однако уже к новому году стало понятно – это попросту невозможно. Далеко не во все города отправлены были гонцы с грамотами о созыве Земского собора, что уж говорить о прибытии оттуда представителей. Задержала начало собора и смерть патриарха Гермогена, тот тихо скончался в своей келье, выйти откуда давно уже не в силах был, и был похоронен в соборе Чудова монастыря. Само собой, как бы ни был я занят, а пропустить похорон не мог, как и все воеводы ополчения вместе с боярами и бо́льшими людьми, имевшими вес в Совете всея земли.

Держать всё ополчение под Москвой больше не имело смысла. Как только стало ясно, что ни Сигизмунд Польский ни засевшие в Великом Новгороде шведские генералы ни даже третий вор, окопавшийся в Пскове, не собираются идти войной к столице, во весь рост встал вопрос – что же делать с таким количеством ратных людей. Дворян и детей боярских, конечно же, распустили по поместьям или отправили на рубежи, прикрывать их от нападения татар. Долго мир с крымским ханом не продержится, а значит умелые ратные люди на Окском рубеже всегда будут нужны. Туда же хотели услать и князя Дмитрия Пожарского, и на Совете всея земли много народу поддерживали это решение, ведь князь был Зарайским воеводой, однако мы сумели взять над ними верх, и в Зарайск вместо него отправился с известной частью дворян и детей боярских князь Лопата Пожарский. Уезжал он с неохотой, ведь конных копейщиков оставлял на второго воеводу в их невеликом полку Ивана Шереметева.

С пищальниками вопрос решился легко и просто, их переверстали в московские и городовые стрельцы, а кого и в городовые казаки, разослав по тем городам и весям откуда они пришли в ополчение. После Смуты опытные, обстрелянные ратные люди всюду были в цене, и приходившие на собор представители разных земств несли челобитные и даже слёзницы в Совет всея земли, прося прислать им побольше пищальников, потому как «стрельцами совсем оскудели, а припасу для них собрать сможем всякого, несмотря на бедность свою».

А вот что делать с пикинерами, пока никто не понимал. К городовой службе они не были пригодны, да и тех же пищальников, как ни нужны они были едва ли не повсюду, вполне хватало. Не так и много нужно стрельцов с городовыми казаками в невеликого размера города, какие сильнее всего пострадали от Смуты и продолжали страдать от расплодившихся на этой ниве разбойников и воров. Куда-то пищальники уходили ротами или полуротами, в куда-то и десятками – быть может, там и рады бы целую роту приютить, да только содержать её городок вроде Устюжны или Русы, которую в этом веке никто старой не звал ещё, или Ладоги, а то и какого-нибудь Каргополя или даже Вязьмы не смогли бы прокормить и сколь-нибудь серьёзного гарнизона. Земли вокруг городов пребывали в запустении и любой неурожай мог сказаться на них просто фатальным образом.

Распускать же по домам пикинеров, отлично обученных и прошедших горнило боёв за Торжок и Тверь, я лично не хотел. Слишком уж ценны они были для нашего войска. Ведь ещё не раз, думаю, придётся столкнуться нам с врагом, у кого есть в распоряжении не только пехота, но и сильная конница. Вот против такого пикинеры очень и очень сильно пригодятся. Конечно же, противники мои в Совете всея земли требовали немедленного роспуска пикинерских полков, ведь чем сильнее сокращались в них команды пищальников, тем менее полезными становились с точки зрения моих противников пикинеры.

– Кому нужны эти ратники с долгими списами? – нападал на меня Куракин. – Проще ж на поле рогатки ставить, чтоб конницу вражью сдержать, да из-за рогаток стрельцы палить станут. Так с татарвой сколь раз справлялись, и нынче с божьей помощью управимся.

– А с польскими гусарами? – спросил я. – Видал ты их атаку хоть раз, Андрей Петрович? На Медвежьем броде у Лисовского гусар не было.

Немолодой и опытный воевода князь Куракин воевал в основном с теми самыми татарами, с поляками же столкнулся у Москвы-реки, где побил конную рать Лисовского. Вот только лисовчики не сильно отличались тактикой от тех же татар, ни о каком таранном ударе с их стороны и речи быть не могло.

– Ляху не до нас нынче твоими стараниями, Михаил Васильич, – отмахнулся Куракин, – нескоро он ещё в нашу-то сторону глянет. Ты и Литву у их короля отнял, и украинные земли запалил так, что до сих пор дымятся.

И в самом деле Сигизмунду было совсем не до нас. Если с литовскими магнатами он сейчас пытался как-то договориться о новой унии на куда более мягких условиях нежели Люблинская, то на той территории, что много лет спустя назовут Украиной, да и не только ею, дела у поляков были плохи. Горело там по меткому выражению так, что видно было даже из Москвы. Отчасти благодаря этому крымский хан почти не глядел в нашу сторону, сильно разорённый затянувшимся конфликтом регион этот вместе со всем его населением был куда более лакомым куском для него. Уж там-то было где развернуться с набегами, тем более что то одна то другая сторона слала в Бахчисарай своих послов с богатыми поминками, пытаясь ими купить ханскую помощь.

– Нынче не до нас, – кивнул я. – Да только не также думал царь Василий, когда ратников с долгими списами в прошлый раз распускал? А ведь год едва минул, как они снова понадобились.

– Не сильно объедят-то казну полки те, – поддерживал меня Кузьма Минин, несмотря на низкое происхождение имевший в Совете серьёзный вес, особенно сейчас, когда он вёл переговоры с нижегородскими, вологодскими и зауральскими купцами, которые слали деньги на содержание войска всё менее и менее охотно. – Пущай до конца собора в Москве посидят, а после уж царь сам их судьбу решает.

Такое вот половинчатое и временное решение устроило вроде бы всех, а недовольным нечего было на него возразить. Мне оно тоже не нравилось, но лучшего не было, так что пришлось согласиться на него.

Начало собора дважды откладывали, оба раза потому, что должны были прибыть представители из достаточно больших городов или земств, отправившие вперёд гонцов с вестью о себе. Оскорблять таких началом собора без их присутствия никто не хотел, приходилось ждать. Перенесли бы и в третий раз, потому что делегация из Чебоксар и Царёвосанчурска прибыли в Москву на второй день поста, которым завершили подготовку к собору. Не допустить представителей сразу от города и земства не получилось бы, и потому всем Советом приговорили, что раз представители те в дороге были, это можно за пост им посчитать, и до Земского собора допустить. На этом настаивал в первую очередь отец Авраамий, и с ним не стал спорить даже архимандрит Варлаам, пускай как игумен Чудова монастыря он был куда выше простого келаря пускай и столь уважаемой обители как Троице-Сергиев монастырь.

Шестого января семь тысяч сто двадцать первого года от Сотворения мира Земский собор начал работу.

* * *

Я думал, что участие в элекционном сейме в Литве подготовит меня к тому, что будет на Земском соборе, однако в первый же день понял, насколько сильно ошибался. Правда началось всё, как говорится, чинно-благородно. Сперва три дня поста для всех участников, кроме спешивших к нам представителей из Чебоксар и Царёвосанчурска, после общий молебен в Успенском соборе Кремля, где собственно и должен был проходить собор. Молебен провёл архимандрит Варлаам, который после смерти Гермогена (а именно патриарх был настоятелем Успенского собора со времён Иова, как подсказала мне память князя Скопина) принял на себя обязанности настоятеля, да и никого выше его в церковной иерархии в Москве сейчас не было. Присутствовал там и отец Авраамий, но никуда не лез, просто демонстрировал поддержку собора Троице-Сергиевым монастырём, что было важно видеть всем его участникам.

После молебна все расселись по заранее приготовленным и оговорённым местам и слово взял князь Пожарский, которого на Совете всея земли приговорили вести собор.

– Начинаем мы нынче дело великое, – произнёс он, поднимаясь со своего места, – и тяжкое, ибо вся земля русская лежит на плечах у нас. Потому первым приговором собора предлагаю позабыть всем обо всех грехах великих и малых прегрешениях, какие бы они ни были прежде пред царём ли или пред самой землёй русской. Велика и добра земля наша, и яко Господь милостив, тако и она милостиво прощает всем нам, сынам её, все обиды ей нанесённые, дабы раны от обид тех поскорее закрылись и не кровоточили более.

С этим все согласились и приняли приговор без споров, так что Пожарский даже сесть не успел.

В руководители собора князя выбрали не без умысла. Сам он в цари не рвался, однако как тот, кто ведёт заседания собора, не мог сам никого выкликать. Если бы выкликнули его самого, то перед Пожарским встал бы выбор – покинуть место руководителя, ведь вести собор один из кандидатов не мог, либо публично отказаться от претензий и сохранить за собой немалый почёт, доставшийся ему вместе с должностью. В решении князя никто не сомневался, а потому никто не поднял голоса за то, чтобы ему царём быть.

– Прежде чем иные приговоры принимать, – продолжил Пожарский, – князь Михаил Васильич Скопин-Шуйский желает предъявить собору короля свейского, которому тоже есть что сказать нам.

– Пущай сперва царя себе выберем, – тут же как будто его за верёвочки дёрнули вскинулся с места Андрей Куракин. – Царь и будет с королём свейским переговоры вести.

– А покуда мы царя выбираем, – сказал ему я, – свеи Великий Новгород к рукам совсем приберут. Они там уже крепко сидят, а к будущей весне нам с ними по всей новгородской земле воевать придётся.

– И повоюем! – поддержал Куракина Фёдор Иваныч Шереметев, бывший думный боярин, он конечно же вошёл сперва в Совет всея земли, а после и на Земском соборе объявился, как и все остальные из Семибоярщины. – Грозный Новгород воевал, и новый царь повоюет его! Много войска у нас нынче, не совладать с нами ни свеям ни новгородцам.

– Кровью великой та война обернётся для нас, – решительно возражал я, – кровью православной, Фёдор Иваныч. Войска у нас может и много, да только всё нужно оно, слишком нужно, чтоб новый поход по весне затевать.

– Довольно, – остановил нас Пожарский, пускай и ниже он был местом чем мы, однако раз уж выбрали его руководить, так приходилось всем слушаться. – Каков будет приговор, собор? Давать слово королю свейскому или нет?

Спорить и дальше по этому вопросу никто не захотел, на самом деле те же Куракин с Шереметевым возражали лишь потому, что это была моя инициатива. Им самим Великий Новгород под шведами был как кость в горле, и если бы король не гостил у меня в имении, они бы даже слова против не сказали.

В новом, пошитом на заказ костюме, подновлённой, потому что никто в Москве не умел шить шляпы, шляпе с пышным плюмажем, в сопровождении столь же шикарно разодетого Делагарди, Густав Адольф смотрелся просто потрясающе. Они не стал кланяться никому в соборе, так как был выше остальных, но и никто не встал, когда он вошёл в собор, потому что король был почётным пленником и уважение ему полагалось лишь в определённых пределах. Мы здесь представляли всю землю русскую, а уж она ни вставать ни на колени становиться перед иноземным королём точно не станет. Рядом с ним стоял дьяк Иноземного приказа, который переводил каждое сказанное королём и генералом Делагарди слово.

– Я, Густав Второй Адольф Ваза, – начал он, – милостью Господа король Швеции, конунг свеев, гётов и вендов, от своего имени и от имени моего младшего брала принца Карла Филипа Ваза, отрекаюсь ото всех претензий на Гросснойштадт и все города, что входят в состав провинции, столицей которой он является, переданные мне царём Василием согласно букве и духу Выборгского трактата, заключённого между нами, как между двумя христианскими монархами. Также от имени младшего брата, принца Карла Филипа Ваза, отрекаюсь от всех претензий на престол Русского царства и разрываю присягу, принесённую Московским риксродом моему младшему брату Карлу Филипу Ваза. Также от имени младшего брата Карла Филипа Ваза отрекаюсь от всех взятых им на себя взамен оной присяги обязательств. От своего имени даю слово и в том присягаю на Святом Писании, – Делагарди подал ему лютеранскую Библию, присягать на православной Густав Адольф бы никогда не стал, – что по возвращении в Гросснойштадт войска, нанятые мной, в самые короткие сроки, какие позволит погода и состояние дорог, покинут город. В том клянусь на Святом Писании и да будет слово моё нерушимо ныне, присно и во веки веков.

Именно на этом мы сошлись с Густавом Адольфом после долгих переговоров. Уступать нам он не собирался, несмотря на то, что лишился известной части войска. После роспуска нашего дворянского ополчения и отправки пищальников по городам, даже сильно уменьшившийся корпус его стал приличной силой в Москве. На решение пойти на уступки повлияли вести с родины, как сообщили псковские и новгородские представители, прибывшие на собор, несмотря на то, что земли первых были воровскими, а вторых – шведскими. И новости из дома совсем не порадовали Густава Адольфа. Как доносили, сейчас в Швеции началась своя почти что смута, потому что по стране кто-то упорно распространял слухи о гибели Густава Адольфа, и теперь на шведскую корону претендовал не только его младший брат Карл Филип, несостоявшийся русский царь, но и датский король Кристиан, который хотел объединить под своей рукой всю Скандинавию, возродив Кальмарскую унию. Об этой унии мне сам Густав Адольф и рассказал, я о ней не знали ровным счётом ничего.

Поэтому-то король шведский торопился домой, поэтому отказался от всех претензий на московский престол и даже на Великий Новгород и земли, обещанные ему моим царственным дядюшкой. Густав Адольф отлично понимал, сейчас ему нужно как можно скорее вернуться домой, желательно во главе какой-никакой, а армии, чтобы навести порядок у себя и по возможности надавать по рукам датскому соседу. И если с первым Густав Адольф уж точно справится, но вот как пойдёт война с Данией, даже сам он боялся предполагать. Там-то перспективы рисовались совсем не радужные.

Слова короля ещё надо будет скрепить соответствующими документами на нескольких языках, которые составят дьяки Иноземного приказа. Одну часть увезёт с собой Густав Адольф, вторая же останется в архиве того самого приказа. Но в это время куда важнее было, что слова эти сказаны и сказаны перед всем миром, поэтому Густав Адольф клялся на Библии, пускай и лютеранской, не русскому царю, которого ещё не было, а напрямую Русскому царству его земле и народу, и сила такой присяги куда выше. Потому что царя, если он тебе не нравится, можно и не пойти воевать, а вот если будет нарушена такая присяга, это уже совсем другое дело. Понимал это и Густав Адольф, вот только события на родине не оставили ему выбора.

Как только улеглись страсти после речи Густава Адольфа, покинувшего собор, чтобы как можно скорее убраться из Москвы вместе с остатками корпуса Делагарди, а страсти после его слов поднялись нешуточные. Бояре и дворяне вскакивали с мест, кричали, иные так посохами размахивали, что казалось вот-вот кому-то по лбу или в глаз прилетит, а немолодой уже князь Мстиславский от ора покраснел так, что его едва ещё не родившийся кондратий[1] не хватил, князь Пожарский, наведя порядок, во многом благодаря могучему голосу и привычке командовать прямо в гуще схватки среди криков людей и коней, звона стали и пищальных залпов, провозгласил, что слово хочет взять князь Иван Фёдорович Хованский.

– Чего псковскому псу надобно⁈ – тут же вскинулся Куракин. – За царька своего пришёл голос поднимать, поди!

– А чего мне за него голос поднимать, Фёдор Иваныч, – выступил вперёд, становясь на место Густава Адольфа, псковский воевода, – пущай сам вор за себя голос и поднимает.

Пара крепких дворян из псковских, конечно же, подтолкнула поближе хорошо одетого, знакомого мне и тем, кто был со мной под Торжком, человека. Казацкий лоск с него слетел, костюм был изрядно помят, а кое-где и порван, на руках следы от верёвок, видимо, вор пытался сбежать и не раз, поэтому с ним стали обходиться уже без жалости. Правда, не били, по крайней мере, по лицу, это было бы видно сразу.