Текст книги "Противу други своя (СИ)"

Автор книги: Борис Сапожников

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 39 страниц)

– Я преподам этим зарвавшимся хамам хороший урок, – озвучил свои мысли король, – чтобы они его выучили назубок.

– Ты так уверен, твоё величество, – с сомнением поинтересовался у короля всегда присутствовавший на советах, где был король, князь Хованский и всегда старался вставить слово, показать свою значимость и превосходство над вторым псковским воеводой Граней Бутурлиным, – что вор встанет под Гдовом да даст нам бой там? Зачем ему вообще биться с нашим войском в поле? Все ж знают, что вы да немцы хороши в поле и побить вас будет тяжело, ежели вообще возможно.

Конечно же, дьяк переводил королю на шведский с обращением «на вы», которого русские не знали, отчего если послушать их, то выходило чудно для европейского уха. Ведь даже местные аристократы, князья и бояре, тыкают друг другу, будто знакомы тысячу лет или же не о какой вежливости понятия не имеют.

– Уверен, герцог, – милостиво кивнул ему король. Высокопоставленного генерала он жаловал, приблизив его к себе, собираясь сделать здешним наместником, а раз так, то пускай хоть немного наберётся культуры. Ему ведь после победы ещё не раз появиться в Стокгольме придётся. – Ваша же собственная разведка доносит, что его армия состоит не из одних только конников, но в ней много пехоты и большой обоз. А для чего это нужно, если не для полевого сражения? Или вы считаете, этот очередной царь Димитриус хочет осадить Псков?

Тут король не шутил, он и в самом деле хотел знать мнение воеводы Хованского, ведь тот разбирался в ситуации лучше генерала Горна. Горн, несмотря на богатый опыт войны в этих землях, не был их уроженцем, не понимал этого народа со всей его дикостью, граничащей с безумием, поэтому куда чаще король полагался на мнение именно московитских союзных генералов, что порой выводило Горна из себя.

– Пскова ему не взять, – покачал головой Хованский, дождавшись перевода, – только если ему город сам ворота откроет.

Будучи там первым воеводой, он не был уверен в городе, однако лучше самому это сказать, нежели с такими словами влезет новгородец Бутурлин-Клепик.

– Я ценю вашу честность, генерал, – кивнул король. – Но раз у фальшивого царя нет сил, чтобы взять Псков, кроме как изменой, он вряд ли вывел бы из Иоганштадта, – так на немецкий манер король называл Ивангород, – стрельцов и тащил с собой столь большой обоз, как доносит разведка.

– Трубецкой крепко науку воинскую от князя Скопина перенял, – уверенно заявил присутствовавший от новгородцев Бутурлин-Клепик, – и теперь, думаю, Гдов укрепляют. А в том обозе, что волочёт за собой в санях его войско, едет гуляй-город да такой, что остановить смог бы и баториеву рать.

Король шведский прежде уже не раз слыхал о вагенбургах, какими ещё двести лет назад гуситы останавливали рыцарскую конницу. Их весьма успешно применяли здесь, не просто ставя вместе повозки, но превращая их в настоящие передвижные укрепления, которые можно разнести лишь артиллерией. Если враг выставит против них нечто подобное, даже королевской армии придётся туго. Конечно, в поражение его величество не верил, слишком уж велико превосходство над местными горе-вояками, однако чего будет стоить победа, вот о чём всегда стоит помнить.

– В таком случае, – заявил он, – нам лучше поторопиться, чтобы успеть к этому Гдову раньше, чем враг там закрепится.

Эта война вообще вышла какой-то торопливой и суетной. Оба войска спешили к Гдову, чтобы занять более выгодные позиции. Разъезды сталкивались что ни день, рубились насмерть. Несколько раз король отправлял отряды рейтар, как он выражался «пощупать обоз», однако казаки и дети боярские, перешедшие на сторону самозванца обороняли его крепко. Последняя вылазка закончилась большой кровью, и пускай рейтарам удалось порубить прилично конных казаков и детей боярских, но отряд их в сотню с лишним полёг весь в попытке прорваться к обозу и подпалить его.

– Видать прознали как-то свеи про гуляй-город, – докладывал Заруцкому командовавший казацким отрядом, рубившимся со свеями, атаман Андрей Просовецкий, – потому и рвались так к обозу.

– Ну бы его к чёрту тот гуляй-город со всеми ему турами, – влез брат Андрея Иван Просовецкий, – висит он на нас тяжелей цепи. Коли б не он, давно бы уже в Гдове были.

– Не можно одной силой казацкой свея воевать, – гнул своё Заруцкий, понимавший в войне побольше лихих братов-атаманов. – Сколь казаков да детей боярских порубили их свейские всадники?

Оба Просовецких потупили взоры, слишком уж многих недосчитались после жестокой рубки. Да и раненных, что выбыли надолго, кого отправить в тот же обоз пришлось, многовато.

– Твоя правда, атаман, – кивнул Андрей Просовецкий, – крепкий народ эти свеи. Да только видал я их войско, немного у них таких всадников, что железом облиты. Всё больше таких же детей боярских да других, что в кожаных куртках, у кого и стальной шлем через одного. Они из пистолей лупят страсть как, но как до съёмного боя дойдёт, то мы их рубим.

– А ежели с пешей ратью сойтись? – спросил у него Заруцкий.

– Да пёс его знает, – честно пожал плечами Андрей Просовецкий. – Тех, что навроде стрельцов, порубим, ну если они за рогатками не встанут или не засеют поля перед собой «чесноком». А вот те, что с долгими списами… С ними чёрт знает как воевать. Не подъехать же даже, саблей только по той списе рубить, и то толку, мыслю, немного будет…

– То-то и оно, что немного, – проговорил Заруцкий, – потому и нужны нам стрельцы и гуляй-город. Не тот враг те свеи чтоб с ним воевать по-казацки.

– А как надобно с ними воевать-то, отец-атаман? – спросил у него Захар Просовецкий.

– Да пёс его знает, – сплюнул в сердцах тот, – как с ними воевать. Вот под Гдовом посмотрим.

Вот только все трое понимали, науку новой войны с неизвестным противником постигать придётся великой кровью.

[1]Закупы – категория зависимого населения в Древней Руси. В Древнерусском государстве свободные смерды, заключившие с феодалом особый договор (др.-рус. рядъ), становились рядовичами, которые делились на вдачей и закупов. Если рядович брал взаймы ссуду (купу), то на период отработки этой ссуды (деньгами, скотом, семенами) он селился на земле феодала со своим инвентарём (в законах также упоминается, что инвентарь мог дать и хозяин, правда, получивший нёс за их сохранность ответственность) и становился закупом или ролейным закупом (ролья – пашня). Положение закупа было близко к положению зависимого крестьянина. Согласно Русской Правде, хозяин не имел права на распоряжение личностью закупа, что было не характерно для рабов, но в то же время господин имел право наносить телесные наказания за проступки. Беспричинное избиение закупа хозяином каралось последнему штрафом как за избиение свободного. При попытке бегства закуп становился полным («обельным») холопом, однако он мог свободно уйти на заработки для оплаты долга

Глава восемнадцатая

Гдовская битва

Подойдя у Гдову, королевская армия остановилась на несколько дней. Торопливая война заканчивалась, его величество видел, что опоздал. Он знал это и прежде, однако всё же спешно двигался к городу, в надежде, что враг, пускай и достигший его раньше, не успеет как следует укрепиться. Но не тут то было, слишком уж опытные воеводы ему противостояли. Многие в грош не ставили Трубецкого, называя его воровским боярином и припоминая царёву милость за предательство «истинного царя» под Коломенским. И ведь не скажешь же, что тот не настоящий был, когда снова вроде как ему же служишь, чудом спасшемуся. Правда, когда Трубецкой своим стрельцам велел по ляхам да литве палить, считалось, что царь Дмитрий убит, потому вроде как и не изменял ему боярин. Но тут уж всяк на свой лад принимался судить, и мало кто бывал на стороне Трубецкого. Но князь, несмотря ни на что делал своё дело, и делал его хорошо.

Укрепления на пути свейского войска к Гдову встали крепкие. Казаки Заруцкого согнали всех «чёрных людей» копать мёрзлую землю, накидывать валы, вбивать в неё колья. В лес под присмотром всё тех же казаков уходили большие партии дровосеков, тащивших оттуда подходящие брёвна, что тут же острили и обжигали, прежде чем в твёрдую как камень землю забивать. Из срубленных сучьев тут же жгли костры, отогревая землю-матушку, чтобы хоть как-то брали её ломы да заступы, хотя и так они ломались и гнулись после получаса хорошей работы. Гнувшим спину «чёрным людям» оставалось лишь Господа молить об избавлении, и они видели его, как ни странно, в идущих к городу свеях. Как только начнётся война, казакам станет не до них, и они, наконец, оставят народ в покое сидеть в городе и ждать боя. А в том, что битва скоро грянет великая, никто не сомневался, слишком уж крепко засели у Гдова казаки. Да и как говорят на подходе большое войско с обозом и настоящим гуляй-городом, для которого и насыпали валы, рыли рвы и набивали колья.

Когда же тот обоз подошёл ко Гдову, то снова у «чёрного люда» стало полно работы, принялись в самом спешном порядке выставлять гуляй-город. А для этого рыли новые рвы, засыпали старые. Перебивали колья на новое место, при этом половину переломали и снова потянулись в лес дровосеки, а оттуда малые обозы со срубленными на брёвна деревьями. Снова грели кострами землю, снова ломали спины, лопаты и заступы. И всё же в самом скором времени перед Гдовом на пути свейского войска вырос настоящий гуляй-город, наверное, почти такой же как у воеводы Воротынского близ Молодей, где тот остановил татар Девлет-Гирея, шедших жечь Москву дотла.

Именно его и увидел король Густав Адольф, подойдя со своей армией в городу. Ещё прежде чем передовые отряды вышли к Гдову, он сам вместе с отрядом рейтар и хаккапелитов в сопровождении малой свиты, куда входили и оба союзных ему боярина, Хованский и Одоевский, отправился вперёд, чтобы лично осмотреть вражеские укрепления.

– Скажите, Горн, – обратился король к генералу, опуская зрительную трубу, – под Москвой, когда вы оборонялись от армии польского короля, всё выглядело также?

– Намного серьёзней, ваше величество, – уверенно ответил тот. – Тогда кроме большого вагенбурга были выставлены ещё две малых крепости, куда поставили полковые пушки и посадили стрельцов для обороны. Здесь этого не сделано.

– Что ж, – удовлетворённо кивнул король, – значит, нам будет проще, нежели моему брату Сигизмунду.

Он увидел всё, что хотел, и, передав зрительную трубу, ближайшему адъютанту, развернул коня и вместе со всей свитой вернулся в только начавший обустраиваться лагерь. Отчасти не желая терпеть неудобства, неизбежные при постановке лагеря, король и решил выехать в поле, оценить его и самому посмотреть на вражеские укрепления. Что бы ни говорил генерал Горн, а выглядели они весьма и весьма внушительно.

– Поляки всегда недооценивали роль артиллерии в современной войне, – заявил Густав Адольф, вернувшись в лагерь и сразу же устроив военный совет, куда вместе с Горном позвал и псковского с новгородским воевод. – Потому Сигизмунду и не удалось выиграть битву под Москвой, и он проиграл войну, хотя стоял под самыми стенами московитской столицы. Я такой ошибки не допущу. Немедленно готовьте позиции для пушек, я хочу чтобы уже завтра на этот вагенбург обрушилось столько ядер, сколько наши орудия в состоянии выдать.

– Думаешь, твоё величество, – с сомнением произнёс Одоевский, – получится вовсе без съёмного боя обойтись? Одними пушками разбить воровских людей?

– Не их самих, – терпеливо пояснил король, – но укрепления. Они хороши против конницы, но артиллерия не оставит от них и бревна, а что останется, возьмут мои пешие полки. Держу пари, завтра к этому часу вагенбург самозванца падёт.

Одоевский, да и псковский воевода Хованский не были согласны со свейским королём, однако ни один спорить не стал. Тот не понимал, что в гуляй-городе сидят не кто-нибудь, а стрельцы московских приказов, а взять их даже после долгого обстрела из пушек не получится. Был бы здесь генерал де ла Гарди, куда лучше Горна знакомый с русским войском или хотя бы кто-то из полковников, дравшихся со стрельцами во время недавнего бунта, они могли бы возразить королю, привести аргументы, возможно, даже переубедить его, однако их здесь не было и потому Густав Адольф пребывал в благостном неведении до самого начала боя.

Сперва всё шло именно так, как он задумал. Ещё с вечера по вагенбургу принялись палить пушки, канониры быстро пристрелялись и ядра ложились куда надо. Вот только даже после нескольких часов обстрела вечером и вдвое дольшего, начавшегося с самого утра, серьёзных повреждений вражескому укреплению нанести не удалось. Ядра врезались в насыпанные из мёрзлой земли валы и набитые мёрзлой землёй туры, попадали в сцепленные телеги, разнося их стены в щепу, но оттуда лишь сыпалась всё та же мёрзлая земля. Никаких серьёзных повреждений пушки королевской армии нанести его не смогли. Густав Адольф не взял с собой проломные бомбарды, их слишком долго тащить из Швеции или из Москвы, если приказать де ла Гарди перевезти в Новгород часть великолепной московитской артиллерии. Полевые же пушки оказались пускай и не совсем бесполезны против укреплённого вагенбурга, однако вовсе не на такой эффект от их применения рассчитывал король.

– Придётся отложить штурм, – сообщил он на снова собранном военном совете. – Я не отправлю солдат в атаку на этот вагенбург, пока он не будет разбит.

– Мы можем сжечь весь порох, – заметил Горн, никогда не боявшийся говорить королю неприятную правду в глаза, – и не достигнуть нужных разрушений. Московиты весьма ловко умеют строить эти свои крепости.

– Но они же строят их, чтобы отбиться от диких татар! – в сердцах воскликнул король. – Они никак не могут быть рассчитаны на артиллерию.

– Внутри укрепления у них стоят пушки, – напомнил Горн. – И московиты в последние годы воюют больше не против татар, но против литовцев и поляков, а те имеют представление об артиллерии.

Его величество жалел, что не взял с собой серьёзных пушек, однако он здесь не собирался штурмовать города. Даже в этом походе он рассчитывал на полевое сражение, однако эти хитрые московиты сумели обмануть его, и даже выйдя в поле заперлись в крепости. Кто ж мог подумать, что они её прямо с собой и притащат.

– Тогда, – подумав, велел король, – мы будем обстреливать их вагенбург завтра до полудня. Надеюсь, это не сожжёт весь наш порох? – осуждающе глянул он на Горна, и тот кивком подтвердил, что не сожжёт. – За это время нужно сколотить как можно больше мантелетов,[1] за ними укроется наша пехота во время атаки на вагенбург.

Тут Горн спорить не стал, потому что другой тактики и сам предложить бы не мог. Конечно, мантелеты не спасут от ядер из вагенбурга, однако от пищальных пуль сумеют защитить атакующих. На долгую осаду с полноценными сапёрными работами у них здесь просто нет времени. Земля слишком мёрзлая, долбить её придётся долго.

– Можно ещё ночью отправить пару десятков, – предложил Одоевский, – с этой вашей придумкой, какой ещё стены ломают. Смердук или как-то так.

Дьяк задумался, не зная как перевести только что выдуманное воеводой слово, но его опередил генерал Горн. Всё же по-русски он кое-что понимал, особенно термины, касавшиеся непосредственно военного дела.

– Московитский генерал о петардах[2] говорит, – сообщил он королю, и тому даже стыдно стало немного, что сам о них не вспомнил. Слишком увлёкся пушками, позабыв о том, как ещё можно с укреплениями бороться.

– Благодарю за совет, герцог, – кивнул он Одоевскому, скрывая досаду на себя. – Выделим три отряда с петардами. Один будет из моих солдат, а два из плесковских и нойштадтских.

Спорить с королём не стал, тем более что решение честное, да и в случае успеха те, кто взорвёт эту петарду, получит почёт, ведь благодаря им будет взят воровской гуляй-город.

Ночью удалось подорвать сразу две петарды. С третьей новгородские люди оплошали, отстали от псковичей и свеев, и когда были под стенами да прилаживали котёл петарды к стенке воза, один за другим грянули два взрыва. Тут уж стрельцы внутри всполошились, принялись светить вокруг, швырять во тьму факелы. Конечно новгородских людей заметили, начали палить. Ни в кого не попали, но и тем уже не с руки было возиться с тяжеленной петардой. Они бросили её и поспешили убраться подальше от гуляй-города, покуда оттуда не вышел сильный отряд, чтобы разобраться с ними. Боя принимать ни они, ни свеи с псковичами не собирались.

С раннего утра следующего дня до самого полудня, покуда лагерная обслуга возилась, сооружая мантелеты, которые начали делать ещё вчера, шведские пушки забрасывали гуляй-город ядрами. Снова без особенно разрушительного эффекта, несмотря на то, что канониры сосредоточили огонь именно на повреждённых взрывами петард турах. Слишком уж крепко выстроен был вагенбург, без настоящей осадной артиллерии, тяжёлых проломных бомбард, которые есть только в Москве, его не взять. Теперь это было уже очевидно, и его величество больше не допускал хвастливых высказываний. Ронять королевскую честь он уж точно не собирался.

– За мантелетами также стоило бы отправить в атаку не только моих солдат, – заметил его величество, опустив зрительную трубу. Обстрел как раз завершился и вражеский вагенбург был виден с позиции, которую он занимал вместе с генералом Горном и обоими воеводами, как на ладони, – но и отряды из Плескова и Новгорода.

– Вряд ли будет много толку от них, – ответил Горн, вместе с королём всматривавшийся в удивительно прочную крепость, возведённую московитами за считанные дни. – Их люди – не пехота, они куда лучше сражаются верхом, да и доспехов у тех, кого удастся загнать за осадные щиты практически не будет. Большую часть их попросту перестреляют прежде чем они подойдут к укреплению на расстояние, с которого можно идти в рукопашную.

– Это отвлечёт стрельцов от моих солдат, – решил настоять король, который внимал чужим советам, однако следовал им далеко не всегда и не во всём.

– Но приведёт к большим потерям при штурме, – тоже стоял на своём Горн, не желавший гробить людей ради упрямства короля. – Когда они перестреляют московитов, лишь треть сил пойдёт в рукопашную и она, скорее всего, захлебнётся.

– Вы сами говорили, что эти московитские стрельцы не слишком хороши в рукопашной, – заметил король. Он склонен был всё же согласиться с доводами Горна, однако не мог просто кивнуть и продолжал отстаивать своё мнение. Время позволяло, осадные щиты только выкатывали из лагеря на позиции.

– Из вагенбурга копьями и топорами даже чернь богемская рыцарей рубила, – напомнил ему Горн, – да так, что от одного слова «гуситы» бежали целые крестовые походы, что на них собирали паписты по всей Европе. Так что и стрельцы отбиться смогут. Многие из них были при Клушине, под Смоленском и под Москвой, а уж там им приходилось сходиться в рукопашную с наёмной пехотой.

– Почему же союзные нам московитские генералы не взяли своих стрельцов в этот поход? – поинтересовался король, и дьяк быстро перевёл его Одоевскому с Хованским.

– Ненадёжны, – честно ответил Хованский. – Только в дворянах и детях боярских уверен я, а стрельцы могут и сбежать, как казаки.

Одоевский ничего говорить не стал, и без слов была ясна причина, по которой он взял в поход лишь конные сотни, оставив стрельцов в Новгороде.

– Они бы нам пригодились, – посетовал король, не больше Горна желавший гробить в штурме вагенбурга пехоту, но выбора не оставалось. Пушки не справились, петарды сделали своё дело, но лишь отчасти, теперь пришёл черёд пехоты.

Осадные щиты выкатили на поле, мушкетёры выстроились за ними, готовясь по сигналу труб и барабанов катить их вперёд. Прямо на пушки и тяжёлые аркебузы вагенбурга. Пикинеры готовились к рукопашной, строясь пока позади мушкетёров, чтобы перед самыми стенами укрепления выйти и ударить в проломы, заполняя всё свободное пространство стальными наконечниками. Рейтары с хакапелитами и конными сотнями московитских союзников стояли на флангах, их задача отбивать атаки вражеской конницы. До поры казаки и воровские дворяне с детьми боярскими сидели в самом Гдове, однако никто в королевском лагере не сомневался, оттуда внимательно следят за осадой вагенбурга, и как только начнётся штурм вражеская конница тут же покажется в поле.

– Пришло время, – кивнул король, – трубите атаку.

И под пение труб и грохот барабанов медленно двинулась вперёд шведская и наёмная пехота. И в тот момент казалось ничто не способно остановить её наступление.

Теперь король был уверен, что вагенбург падёт к вечеру, однако снова удержался и не стал ничего говорить по этому поводу.

[1] Мантелет – здесь щит больших размеров, обитый войлоками и листовым железом, используемый при осаде крепостей

[2]Петарда (Pétara, Polyclastra, Sprengkessel – «взрывной котел»), для разрушения укреплений, разводных мостов, палисадов и тому подобного. Чугунный (либо бронзовый) литой сосуд, наполненный хорошим порошкообразным порохом, который крепился широкой горловиной на прочную доску (мадриллу, Mandrill-Brett), а затем к объекту, который должен был быть взорван. Петарды использовались для уничтожения тех объектов, которые не могли быть повреждены прямым пушечным огнем. Особенно часто они использовались для взрыва ворот и палисадов

* * *

Глядел на эти идущие к гуляй-городу колонны пехоты и атаман Заруцкий. С самого утра он сидел в седле, выведя своих казаков и детей боярских, что крест целовали царю Дмитрию, из Гдова. Каждое утро с тех пор, как свеи подошли к гуляй-городу, они покидали стены Гдова и выходили в поле, укрываясь от вражеских взоров за гуляй-городом, и внимательно следили за тем, что происходит с фронта. И когда свеи пошли-таки на штурм, Заруцкому стоило известных усилий удержать казаков и детей боярских от немедленной атаки.

– Да чего сидим тут как мыши под метлой, – возмущался Андрей Просовецкий. – Выйти в поле да и врезать им по первое число. Пущай попомнят потом руку казацкую!

Браты-атаманы поддержали его криками. Они готовы были прямо тут же кинуться в атаку и рубить медленно двигавшихся через поле к гуляй-городу свеев.

– Они как улитки ползут по полю ей-богу, – поддерживал его брат Иван. – Налетим да порубим в два счёта, пока не опомнились.

Многие из детей боярских поддерживали казаков, хотя и были в ними не особо в ладах. Заруцкому вообще тяжело было командовать всей конницей. Если казаки, несмотря на вольницу, слушали его, только языками трепали, когда что не по ним было. Коли совсем припечёт, то круг соберут и там уже всё выскажут и приговор общий вынесут, но до той поры будут слушать его приказов. А вот детям боярским казацкий атаман был не указ, несмотря на то, что сам Трубецкой им велел его слушать. Поставленный над ними воеводой Иван Плещеев тоже ни в грош не ставил Заруцкого, стремясь всюду подтвердить свой авторитет и постоянно оспаривая решения казацкого атамана. Но не на сей раз.

– Верно говорит отец-атаман ваш, – высказался он, подъехав поближе, чтобы не кричать, – рано ещё идти в сечу. Надобно дать отстреляться гуляй-городу. Ежели сейчас дуром полезем, так стрельцы да затинщики оттуда пальнуть не смогут, и от полкового наряда толку не будет. Пули с ядрами не разбирают где свой, где чужой, им всё едино кого наземь валить, казака, сына боярского или свейского немца.

– Пущай гуляй-город их как следует пищальным да пушечным огнём отделает, – кивнул Заруцкий, – а там и мы ударим. Вот тогда и пойдёт потеха.

Просовецкие остались недовольны и бурчали что-то себе под нос. Не нравилось решение и детям боярским, но все смолчали, ибо слишком велик был авторитет что Плещеева, бывшего коломенского воеводы, и атамана Заруцкого.

А тут как по заказу гуляй-город начал палить по наступающим свеям, и очень скоро скрылся в пелене порохового дыма. Сперва заговорили лёгкие пушки полкового наряда, большие за стенами гуляй-города не разместить. Вскоре с ним присоединились затинные пищали, чьи тяжёлые ядра легко пробивали осадные щиты, несмотря на мешки с мёрзлой землёй, привешенные спереди и шкуры, которыми были обиты доски. Снаряды затинных пищалей насквозь пробивали мешки, и земля из них сыпалась под ноги атакующим. Шкур же с досками просто не замечали. И тот, кому не посчастливилось стоять ближе всего, валился наземь с дырой груди или развороченной головой, как будто его конь подкованным копытом лягнул. Иным везло и они умирали сразу, другие же бились в страшных муках агонии, покуда их не приканчивали товарищи, не из одного лишь человеколюбия, но и потому что те мешали двигаться дальше. А стоять нельзя, враг пристреляется по неподвижной мишени, и следом за снарядом из затинной пищали, прилетит уже полуфунтовое ядро из полковой пушки, и поминай как звали. От него никакой щит не спасёт. А останешься без щита, беги к тем, у кого он есть, под шквальным огнём из пищалей. Стрельцы из гуляй-города палили густо, не жалея пороху и пуль. Били почти не целясь, на удачу, и часто она им сопутствовала.

– Потери, – скрипел зубами король. – Мы несём потери, Горн! Недопустимо высокие.

– Московиты, если засядут в своих крепостях, – с обыкновенной своей бесстрастностью отвечал генерал, – держатся в них стойко.

– Прикажите де ла Гарди, – велел ему король, – везти в Нойштадт из Москвы большие пушки. Война здесь предстоит затяжная, и я не желаю больше терять людей в таких сражениях.

Горн даже оборачиваться к адъютанту не стал, знал, тот запишет себе всё и уже через пару часов приказ для де ла Гарди будет готов и останется лишь поставить на нём королевскую подпись. А вот этого ждать, возможно, придётся куда дольше.

– Скоро конница воровская в дело пойдёт, – заявил Одоевский. Опытный воевода не хуже Заруцкого видел, когда нужно бить по атакующим. – Надобно и нашу выводить в поле, слишком далеко пешие ратники ушли уже.

Вывести в поле кавалерию означало подставить её под выстрелы пушек и тяжёлых аркебуз из вагенбурга. Королю хватило потерь в пехоте, гробить без толку конницу он не собирался.

– Вот и выводите своих дворян, – велел Одоевскому Густав Адольф, – и вы, герцог Хованский, тоже. Делом докажите, что вы верны мне и моему брату, как претенденту на московский престол.

Хованский зло глянул на новгородского воеводу, сам он своих немногих детей боярских в поле выводить не хотел ещё сильнее чем король свою конницу. Однако теперь вынужден был подчиниться.

Вести детей боярских из Пскова и Новгорода выпало, конечно же, Бутурлиным. Не особо горели они желанием вести людей на поле, но приказа нарушить не могли, лишь выполняли его со всей леностью, какую могли себе позволить. Бутурлин-Клепик с новгородцами пошёл на левый фланг, Граня же – на правый. Они держали людей позади осадных щитов, понимая, что успеют кинуть их наперерез вышедшим из-за гуляй-города воровским казакам да детям боярским. И всё равно тяжёлые снаряды затинных пищалей и пушечные ядра нет-нет да и врезались в нестройные ряды конных сотен, убивая и калеча людей и коней. Но не настолько часто, чтобы поколебать их.

Все ждали вражеской контратаки, и дождались. Сперва замолчали пушки с затинными пищалями, лишь стрельцы продолжали ураганный обстрел осадных щитов. Но это стало сигналом для обоих Бутурлиных. И Граня, и Клепик, не сговариваясь, почти одновременно выхватили сабли и бросили людей вперёд. Наперерез скачущим уже из-за гуляй-города воровским казакам Заруцкого и детям боярским Ивана Плеещева.

Рубка завязалась жестокая. Казаки и дети боярские не щадили друг друга, рубились саблями, стреляли из луков, куда реже из пистолетов, прямо в упор – лицо или в грудь, чтоб наверняка свалить супротивника. Кони плясали и кусались в ярости. Всадники сталкивались, наносили удары, почти не разъезжаясь, тут же схватывались с другими. Били в спину – не до благородства сейчас, главное, убить врага, а уж как – не важно. И самому в живых остаться, что куда важней.

Пока на флангах сошлись две конных лавы пехота продолжала движение к проломам в стенах гуляй-города. Останавливаться нельзя, станешь лёгкой мишенью для полковых пушек и затинных пищалей, а от обычных и осадные щиты прикроют. Солдаты в первых рядах наваливались на мантелеты всем весом, переставляли усталые ноги, их сменяли товарищи, лишь бы не замедлить движения, не стать неподвижной, слишком удобной целью для врага, целью. А уж меткость московитов шведы уже оценили в полной мере. За каждым осадным щитом тянулся след мёртвых тел и отползающих в тыл раненных. В ответ стреляли редко, стараясь не высовываться из-за щитов, чтобы не схлопотать пулю от только и ждущих этого московитских стрельцов.

– Напирай! – вопил дурным голосом Андрей Просовецкий. – Напирай на них! Вперёд, браты-атаманы! Рубай их! Рубай!

И сам не отставал от своих слов. Сабля его не знала устали. Он уже точно срубил двух вражьих детей боярских, с третьим сошёлся, да не сумел достать его. Сходится и с другими, но только сабли звенели, достать, рубануть от души, не вышло.

– Напирай! – повторял он, понукая коня, заставляя его снова и снова кидаться на врага.

Надо было прорваться через предавшихся свеям псковских и новгородских дворян да детей боярских, наброситься на пеших ратников. Пускай их долгие списы не дадут добраться до мяса, но главное встанут проклятущие осадные щиты, станут мишенью для затинщиков и пушкарей гуляй-города. А они близко уже, очень близко. И пары хороших залпов хватит, чтобы атака вражеская захлебнулась кровью. Но для этого надобно прорваться, своей кровью купить эти чёртовы сажени, отделяющие их от вражеских пешцев. Но и враг дорого платил за то, чтобы не пустить туда казаков да детей боярских, принесших присягу новому истинному царю Дмитрию.

И тут как гром с боков обоих конных схваток прозвучал хорошо знакомый уже всем на севере Руси клич: «Hakkaa päälle!», и почти сразу его перерыл сухой треск пистолетных выстрелов. Финские всадники королевской армии были вооружены как надо, каждый имел по паре пистолетов, которые и разрядил себя, считай, в упор по увлёкшимся рубкой попыткой прорыва воровским казакам и детям боярским. Финны не кричали «Царёв Дмитриев!» или «Новгород!» или «Псков!», не было им надобности отличать врагов от друзей. Они рубили без разбору, бой он всё спишет. Их внезапная атака с обоих флангов на отряды братьев Просовецких и воеводы Плещеева не просто поставила крест на попытке прорыва к шведской пехоте. Удар нескольких сотен всадников на свежих конях оказался сокрушителен. Казаки и дети боярские, верные царю Дмитрию, бросились под защиту гуляй-города. Их не преследовали, никому не хотелось угодить под залп полковых пушек и затинных пищалей.