Текст книги "Противу други своя (СИ)"

Автор книги: Борис Сапожников

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 39 страниц)

Заглянул я и на пушечный двор, где Слава Паулинов в свойственной ему манере уже распоряжался всем нарядом. И тем, что находился в нижегородском гарнизоне, и тем, что везли в город на санях, готовя малый и полковой наряд для всего войска.

– Добрый пушек мало дают воеводы, – тут же принялся жаловаться мне Паулинов. – Стволы внутри пещеристые, такие на третьем выстреле разнесёт, каждую пятую вообще в переплав пускать можно, они с трещинами. А у свеев-то, поди, все пушки справные, не чета нашим. Как с ними воевать-то?

– Придётся воевать свейских немцев с тем нарядом, что имеем, – пожал плечами я. – Новых пушек взять неоткуда.

Паулинов только рукой махнул, наверное, едва удержался от того, чтобы под ноги себе плюнуть. Но при князьях, а был на пушечном дворе я был вместе с Пожарским и Мосальским, ничего такого делать не стал.

– А Валуев где? – удивился я, не увидев прибывшего в Нижний Новгород дворянина, который вместе с Паулиновым измысливал разные интересные хитрости по части пушкарского дела, иногда на основе моих подсказок. В прежней жизни на военной кафедре из меня офицера-артиллериста готовили, правда, в памяти с того времени осталось не так уж много, но что мог подсказывал.

– Принимает очередной «товар», – невесело усмехнулся Паулинов. – Я-то человек простой, меня и по матери послать можно, а он дворянин московский, когда он спорит, его слушают.

С этими двумя я мог быть уверен в своей артиллерии, даже если она будет такой, как говорил Паулинов, с бору по сосенке, однако они уж точно выжмут из неё всё, что можно. А после ещё пять капель сверху.

– С Валуевым, поди, спорить опасаются, – пока ехали с пушкарского двора дальше по делам, заметил Мосальский. – Он если что не так и за пистолет взяться может.

Князь намекал на то, что именно Валуев застрелил первого самозванца, когда тот пытался отговориться от насевших на него дворян с боярами под предводительством моего дядюшки. Именно Валуев тогда имел смелость достать из-за кушака пистолет, и бросив в лицо самозванцу «Нечего с тобой, нехристем, разговоры разводить» или что-то в том же духе даже князь Скопин уже точно вспомнить не мог, выстрелил в него в упор. Ну а дальше уже тело таскали в скоморошьей маске по всей Москве.

Были в строительстве войска и неожиданности, причём такие, с которыми я порой не знал что и делать. К примеру, в один день я услышал на крыльце воеводской избы, где проводил дни и часто засиживался до ночи топот сапог и говор такой, услышать который уже и не думал.

– Княже, – вошёл из сеней избы в мою палату Зенбулатов, – тут литва к тебе пожаловала.

– Литва? – не понял я. – Какая ещё литва?

– Служилая, – ответил тот, не моргнув и глазом, – говорят, тутошние они, до тебя, княже, пришли с челобитьем.

– Ну раз пришли, – кивнул я, – пусти их.

Из сеней в мои палаты, где кроме меня находился сейчас один лишь Репнин, князья Мосальский с Пожарским катались по городу, решая многочисленные вопросы, которые нужно было решить прямо сейчас, а лучше бы ещё вчера, вошли трое в знакомого кроя литовской одежде. Богатой, но видно чиненной уже не раз.

– Челом бьём тебе, княже, – поклонился старший среди них, и остальные не отстали от него, – ото всей служилой литвы, что в Нижнем Новгороде обретается.

– И сколько вас? – спросил я первое, что в голову пришло.

– Три сотни с лишним воинских людей, – ответил мне старший, – да иные подженились здесь и детей завели, но дети малолетние ещё.

Следующим вопросом я хотел задать, откуда они, но снова выручила память князя Скопина, да и сам кое-что понял, без подсказок. Далеко не всех литовских людей отпустили тогда со мной, лишь тех, кто в самом деле выкупиться мог. Других же, у кого на выкуп денег не было и не предвиделось, отправили подальше, хорошо ещё не за Урал-камень. Тот же Константин Вишневецкий два года в Костроме просидел, пока не выкупился, чтобы сразу же вернуться и примкнуть в войску второго вора, откуда сбежал, когда развалился Тушинский лагерь, а сам вор отправился в Калугу.

– Мы не только нижегородские, – продолжил старший литовец, – но и муромские, и костромские, и казанские, и хлыновские. Отовсюду готовы идти под руку твою, как узнали, кто во главе нового ополчения стоит.

Я понял, куда он клонит, и высказался в ответ предельно осторожно. Тут каждое слово имело свою цену и платить её, возможно, придётся кровью.

– Я уже не великий князь литовский. – Вести из Вильно уже донесли, что моё отречение было обнародовано ещё до тамошнего нового года, который наступал, как мне было привычно первого января, и теперь собирается новый элекционный сейм, чтобы выбрать великого князя. – Да и на Москве царя нет, и власти никакой, отчего же вы не уехали на родину к себе? Вряд ли кто вам бы противиться стал.

– Были такие, кто и уехал, – кивнул старший литовец, – да только остались православные, кто в унию или католицкую веру не перешёл. К тому же, как уже сказал, семьи завели иные, те, кто не в Смоленскую кампанию, а прежде ещё в полон угодил да выкупиться не смог. Иные тут с самых Добыничей сидят, потому как и после воли, данной первым самозванцем, не пожелали покидать эти земли и ехать к нему в Москву. А есть те, кто поехал, да после вернулся снова под конвоем.

Литовец усмехнулся, правда, не очень весело. Видимо, он как раз и был из вторых.

– Много ли среди вас тех, кто конному копейному бою обучен? – спросил я. – И тех, кто в выбранецких или иных пеших хоругвях служил?

– Бывших гусар немного будет, – задумавшись, ответил литовец, – десятка два наберётся. Остальные в панцирных хоругвях служили. Из выбранецких или иных пеших тоже есть люди, но сколько, вот так сейчас не скажу.

А ведь это подарок судьбы. Пускай и литовские люди, но давно уже обжившиеся в России, не желающие покидать её даже в нынешнее смутное время, православные, что важно. И воевать им придётся не с вчерашними товарищами по оружию, что, пожалуй, ещё важнее, но со шведами, к которым вряд ли кто среди них питает тёплые чувства. Потому и доверие к ним будет, пускай они и из Литвы родом.

– Пиши, – обратился я к ближайшему дьяку, который тут же взялся за перо, готовый записывать каждое слово. – Учредить среди выборных конных сотен особые копейщицкие, в них отбор вести тех, у кого конь добрый да броня крепкая да справа воинская добрая. Особо запиши, по окончанию верстания в копейные сотни, изготовить для них копья для конного боя. Десятниками в тех сотнях ставить служилую литву в нужном числе, а воеводой копейщицким поставить… – тут я замялся, потому что забыл даже имя старшего литовца узнать.

Но тот ничуть не смутился и назвал себя.

– Яромир Рекуц, – представился он, – дворянин герба Лелива.

Наверное, заминка в его речи была потому, что он хотел себя шляхтичем назвать, так ему привычней было, но вовремя поправился.

– В гусарах служил? – тут же спросил у него я.

– Служил товарищем в гусарской хоругви пана Станислава Мнишека, – не без гордости ответил литовец по имени Яромир Рекуц. – Пленён по Добрыничами, отправлен по воле царя Бориса в Нижний Новгород, потому как денег на выкуп не имел. Имение заложил, чтобы гусарскую броню да справу да коня купить.

– Хотел, значит, в нашей земле поправить положение своё, – мрачно заметил, глядя на него Репнин, – да не вышло.

– Не вышло, – кивнул Рекуц, – и после того, как царевич на престол воссел и многие вернулись в Москву лишь ненадолго лучше стало. Был у меня тогда и аргамак, и броня новая, и сабля булатная, и пара пистолетов немецкой работы с золотой насечкой, и даже шуба соболья, как у знатного боярина. Да всё отняли, когда убили самозванца, – во второй раз он уже вора царевичем звать не стал, мрачные взгляды, которые бросал на него Репнин, сделали своё дело. – Едва не босым меня сюда вернули на вечное поселение.

– Будет снова у тебя и конь добрый, – заверил его я, – хотя и не аргамак, и броня, и оружейная справа. Отбери людей, кто копейному бою навычен, станешь командовать в ополчении конными копейщиками.

– Так ведь со времён Иоанна Васильича, деда Грозного, не стало у нас их, – удивился Репнин.

– Надобности в них не было, – ответил я, – вот и не стало, теперь же, в войне со свейскими немцами, снова пришла надобность. А служилая литва их обучит.

В этом не было ничего странно для воеводы. Литовские «иностранные специалисты» ничем не хуже любых других, даже получше будут, потому что по-русски говорить все давно умеют, хотя говор литовский в их речи всё равно слышен. От него никак не избавишься.

– Поставить служилую литву на жалование, – добавил я приказ под запись дьяку. – Выборным платить по разряду полному, остальным по тем разрядам, к которым они примкнут по службе.

Конечно же, войско, даже народное ополчение, приходилось не только снабжать припасами, фуражом, когда и конями, и даже оружием с бронями, но и платить ратникам тоже. За идею воевать с врагом, конечно, готовы были многие, но как показали когда-то в фильме «Александр Невский», купцы вовсе не готовы были открывать свои лавки и отдавать всё ополченцам за так. На коней, воинскую справу, оружие, да просто на житьё ратникам, особенно из служилых людей, детей боярских с дворянами, нужны были деньги. А взять их тем было просто неоткуда. Многие в ополчении были пустоземцами, у кого вроде и земля есть, да крестьян на ней либо нету вовсе либо так мало, что возделывать они могут лишь крохотную часть той земли, чтобы прокормить себя и семью, никакого дохода такие поместья не приносили. Большая часть пустопоместных дворян отправлялась служить в солдатские полки и стрелецкие приказы, и лишь те, за кого могли поручиться товарищи, либо кому такие же дворяне собирали деньги с миру по нитке на коня да оружие с бронёй, отправлялись в сотни. Правда, среди выборных, из кого я собирался делать конных копейщиков, вроде польских гусар, таких не было вовсе. Иные же дети боярские пустоземцы шли в конные самопальщики, конечно, за них тоже должны были поручиться, что они обучены стрельбе из долгой пищали, тогда они получали из ополченческой казны денег на мерина и лёгкую броню. Пищаль и сабля у них как правило была своя, но попадались и те, кто владел одной лишь саблей, таких, несмотря на свидетельство, сперва проверяли и если они оказывались достаточно навычны в обращении с нею, то их зачисляли в самопальщики и выделяли деньги на коня и броню. Были и те, кто не показывал себя, тогда поручителей штрафовали, а самого провалившего проверку бедолагу отправляли служить в пешие копейщики. Большие такие нигде пригодиться не могли, даже в стрельцы их никто не брал.

Людей в ополчении хватало, как хватало и оружия, и брони. В Нижний Новгород стекались товары со всего света, здесь можно было найти и немецкие пистолеты, и персидские сабли, и английские с голландскими сукна, и китайские шёлк, и, наверное, вообще всё, что душа пожелает. В Туле на казённых оружейных заводах, учреждённых ещё при Фёдоре Иоанновиче, делали пищали и слали обозами через Рязань и Касимов. Ляпунов теперь открыто поддерживал ополчение и даже слал рязанских детей боярских в наше войско, чтобы обучаться копейному бою, да и тех, кто поплоше тоже слал, потому что они обузой висели на его плечах, а в ополчении их к делу приставляли, но главное бремя содержания таких пустоземных дворян и детей боярских перекладывалось уже на нашу казну. В Касимовском ханстве, несмотря на малую смуту, никто уж точно шведов поддерживать не собирался, так что обозы проходили спокойно, тем более что почти на самой границе их встречали отряды муромского воеводы Алябьева.

А вот в чём был серьёзный недостаток, так это в конях. Особенно в тех, что записываются в разрядных книги, как кони добрые, не говоря уж о такой ценности как аргамаки. Своих коней в России, конечно, содержали, и были большие конюшни как в самом Нижнем Новгороде, так и в других городах, поддержавших ополчение. Вот только этих лошадей едва хватало на тех дворян и детей боярских, что служили в городах, о том, чтобы отправлять в ополчение для безлошадных самопальщиков, доказавших свою ловкость в обращении с долгой пищалью, и прочих бедных конных ратников, хотя бы какую-то часть их не было и речи. Когда начнётся война, кони будут гибнуть так же как люди, и где брать новых, не очень понятно. Вся вроде бы запрещённая настрого ещё при Годунове «донская торговля» лошадьми сейчас и вовсе прекратилась, потому что донские казаки, гнавшие на рынки уведённых у татар коней, сейчас шли за своим атаманом Иваном Заруцким и вряд ли ходили в походы на степь за татарскими табунами. Потому вся надежда была лишь на ногаев, которые по весне, как конский корм поспеет, должны пригнать свои табуны.

– Князь Урусов из ногаев будет, – высказался по этому поводу князь Пожарский, – надобно бы через него сообщить в их орду, чтобы гнали коней нам, а не к Москве.

– И сколько они пригнать могут? – спросил я.

Тут память князя Скопина пасовала, о таких делах он ничего толком не знал.

– Голов с тысячу, – вместо князя ответил Минин, как человек торговый он был куда лучше нас осведомлен об этом. – Но ежели и правда послать весть в орду, что мы тут готовы брать коней табунами, а не поголовно, то могут и поболе прислать.

В том же, что коней придётся брать именно табунами, никто не сомневался.

– Кони ногайские недороги, – кивнул Пожарский, – да только и не шибко-то хороши. К тому же не обучены будут, их только для ремонта[1] и можно применять, а обучать уже в войске. Твоим, Михайло, конным копейщикам такие не пойдут.

Где брать тех самых коней добрых, не говоря уж о дорогущих аргамаках, в товарных количествах, я пока слабо себе представлял. А они будут очень нужны, когда начнётся война, потому что она-то не посмотрит на цену коня, пуле, пике и ядру всё равно сколько скакун стоит. Конечно, сколько-то коней добрых и аргамаков у нас было, заменить потери есть кем, но после первого же боя, даже если он не будет таким кровопролитным как Клушинский или Коломенский, всех их, скорее всего, придётся раздать безлошадным копейщикам. Их ведь ни в самопальщики ни тем более в пешую рать не переведёшь, урон чести какой. Вот почему для польского гусара боевой конь был намного важнее и доспеха, и оружия. Броню, саблю и даже концеж с пикой заменить можно, покупать их дороговато, но можно и у товарищей по полку денег занять. Коня же как правило заменить просто невозможно ни за какие деньги. Просто потому что нет таких коней.

– Персидским купцам уже весть подали, – сообщил Минин, – да только приведут ли они своих коней, купятся ли на наши посулы. Ведают, как быстро у нас здесь всё меняется, многие могут не рискнуть. Кони добрые да аргамаки слишком уж дороги, чтоб рисковать ими.

Конечно, такой риск может обернуться и разорением, это понимал и я, и князь Скопин, ничуть не хуже опытного купца Кузьмы Минина. Но и прибыль, если удача улыбнётся, будет такой, что и не снилась, с одной сделки не просто озолотиться можно, а, быть может, богаче турецкого султана или самого персидского шаха стать. Так что остаётся полагаться на рисковых купцов с востока, да только если и придут они, то когда, бог весть.

– Придётся тех копейщиков твоих беречь, – вздохнул Пожарский, – раз коней для них с гулькин нос.

Он ясно намекал на то, что толку от них не будет. Игрушка для насмотревшегося на гусар в Литве молодого воеводы – не более того. А ведь людей не хватает, особенно опытных в конном бою.

– Кони у свеев у самих не очень хороши, – заметил Репнин, чтобы как-то сгладить резкие слова Пожарского, – они их в прусских землях берут да у себя, потому и полагаются в первую голову на пешие рати с пищалями да долгими списами.

– Они на Москве много добрых коней взяли, – заявил Мосальский, – тех, что после Коломенского ляхи побросали на поле. Тогда богатый был улов по конской части. Их всех в царёвы конюшни загнали и там держали, теперь, поди, на них свейские воеводы только и разъезжают.

И тут я вспомнил, как одаривал особо отличившихся дворян и детей боярских после Клушина и Смоленска конями добрыми и аргамаками. Двух вон даже Гране Бутурлину отдал, отправляя его в Калугу, уводить людей из-под носа у второго вора. Многие достались тогда калужским ратникам и немало рязанским людям ушло, а ведь оттуда Ляпунов слал дворян и детей боярских. Отнимать у них коней, тем более полученных после боёв с ляхами никто бы не стал, но к рязанских ратникам теперь нужно присмотреться повнимательней. Хотя и создавать перевес в выборных полках, отдавая предпочтение какому-то одному городу, я бы никогда не стал. Исключением мог быть разве что Смоленск за долгие полтора года воистину героической обороны от армии Сигизмунда, однако как раз оттуда если и приезжали дворяне да дети боярские, то на совсем уж дурных конях, что годились разве что для самопальщиков. Иные же смоляне шли в пешую рать, не чинясь, знали, что такое затяжная и жестокая война побольше других. Они и перед простыми стрельцами и посадскими людьми из солдатских полков не заносились, ведь рядом с такими же в Смоленске на стенах плечом к плечу стояли, отражая штурмы.

[1] Конский ремонт (от фр. remonte – «замена, вторичное снаряжение лошадей»: м., фрнц. re – пере, и monte – посадка, то есть – верховая езда) здесь замена выбывшего из строя конского состава.

* * *

За пару дней до начала Великого поста в Нижний Новгород вернулся келарь Авраамий с отрядом знакомых мне гишпанцев из Данилова монастыря. Было их пять десятков, но не пятьдесят человек, а немного меньше. При них четыре десятника, которых звали кабо, а пятым, отборным, командовал сам капитан Тино Колладо. Сопровождал их невеликий, но сильный и хорошо вооружённый отряд архиерейских детей боярских.

– Больше, прости уж, княже, – заявил Палицын, – Данилов монастырь дать не смог. И так отправили, почитай, всех, кто у них были. Ежели осада приключится, на стенах иноки стоять будут.

Гишпанский капитан узнал меня и широко улыбнулся, словно старом знакомцу. Был он вообще человек с располагающей к себе внешностью, вот только не хотел бы я иметь его своим врагом. При нём находился немолодой уже, но сохранивший силу воин, носивший поверх утеплённого кургузого кафтана, кирасу, а на плече его лежал длинный, явно двуручный меч.

– Это командир драбантов, – представил его Колладо, – Михаэль Дюран.

Тот вежливо поклонился, но в разговор вступать не стал, предоставив говорить своему командиру.

– И зачем же надо было звать нас в такую даль, ваша светлость? – спросил у меня Колладо, которого явно мучил этот вопрос с тех пор, как к игумену Данилова монастыря приехал Палицын и передал мою просьбу.

– Ополчение будет сражаться со шведами, – ответил я, – а их пехота очень хороша в поле, в отличие от русской. У нас уже готовят людей для сражения пиками, но мало толковых командиров, которые могли бы обучить их. Вот для чего вы мне понадобились.

– Значит, и платить даже простым солдатам будет порцию кабо, – тут же принялся торговаться Тино Колладо, при этом с самой обаятельной улыбкой. – А кабо станут платить как альферезу.

– А себе ты, капитан, – усмехнулся в ответ я, – не меньше чем полковничью порцию намерил.

Вопросительных интонаций в моей фразе не было, и Тино Колладо не стал ничего отвечать. Нужды не было.

– Смотри, капитан, – грозно глянул я на него, – платить вам будут хорошо, но спрос – велик. Не просто обучите нам пехоту нового строя, но пойдёте с ними в бой офицерами.

– За то особая плата причитается, – не моргнув глазом, заявил Колладо.

Опытного наёмника ничуть не смущала возможная гибель в бою – это часть его работы, с которой он давно уже смирился.

– Будет и особая плата, – кивнул я.

Как ни странно, но гишпанские солдаты и десятники пришлись ко двору. Пускай и были они католиками, но солдаты приняли их. Хотя бы и потому, что ругались они совсем не обидно для русского уха, на немецком и испанском, вроде и понятно, что обругали тебя ругательски, но коли ни слова не понял, так всё как с гуся вода. Зуботычины работали лучше, но кулаки крепкие и у своих десятников с сотенными головами, на что обижаться, только зубы береги коли бестолковый и понять не можешь, чего от тебя надобно.

Сам капитан или по-испански альферез, Тино Колладо вообще мог за своего сойти, благодаря густой курчавой бороде, если б не одевался в европейское платье, основательно утеплённое, конечно. Особенно удивили меня шапки, вроде знакомых мне балаклав, с вырезом под всё лицо. Их носили под шляпами и благодаря им испанцы даже на самом лютом морозе не оставались без ушей. В сапоги или вязанные чулки, которые они носили вместо длинный портов, испанцы набивали целые пуки соломы, тоже для тепла. Многие из испанцев вместо туфлей носили войлочные чулки до колена, напоминающие валенки.

Из десятников-кабо больше всех полюбился нашим солдатам высокий и какой-то нескладный Грегорио, которого сразу переименовали в Григория, а после и в Гришу. А всё потому, что трезвым его никто не видел, хотя и совсем уж пьян он не напивался, но людей учил с какими-то шутками-прибаутками на испанском и немецком, часто смеялся, заражая своим смехом и остальных. Правда, расхлябанности не допускал и кулак его многие из сперва недооценивших вечно нетрезвого десятника пробовали на своём лице регулярно, покуда не привыкли уважать его. И всё равно именно за привычку быть под хмельком он был наших солдатам как-то роднее остальных. Ему даже прозвище дали Хмельницкий, которое ему очень подходило.

Обучение шло в Великий пост с утра до вечера, и потому топтавшим утрамбованный снег солдатам особым дозволением протопопа Саввы, было разрешено скоромиться, даже в самые строгие постные дни. Силы людям нужны, а на пустых щах да пшённой каше с постным маслом их по-настоящему не восстановишь. Мясо нужно, хотя бы и солёное, пускай бы и совсем немного.

Литовцы под командованием Рекуца натаскивали конных копейщиков. Было это дело сложное, ведь даже ездить колено к колену дворяне и дети боярские не умели. Совсем другая тактика была у них на поле боя. А переучивать опытных вояк дело сложное. Это ж не новики, что впитывают воинскую науку как губка, а люди бывалые, знающие как надо драться в конном строю. Их приходилось именно переучивать, и дело шло туговато. Рекуц и остальные литовцы, что прежде в гусарах служили, не жаловались, однако ни о каком смотре в ближайшее время и говорить не было смысла.

Пришлось, несмотря на отсутствие жалоб, вмешаться мне самому.

* * *

Для малого смотра, которые, обыкновенно, устраивал только солдатским полкам, не трогая кавалерию – ни конных копейщиков, ни сотни, ни даже самопальщиков, оказавшихся кем-то вроде драгун, то есть ездящей пехотой, – я выбрал морозное утро первого дня Великого поста. Отстояв служу и причастившись вместе с другими начальными людьми конных копейщиков, среди них были все литовцы, исправно ходившие в храм, чтобы никто не заподозрил их в том, что они католический или, не приведи Господь, лютеранской веры придерживаются, я направился вместе со всеми на утоптанную заранее площадку. Там уже конюхи выводили коней, чтобы те после тёплых конюшен не позаболели на морозе. На нас конюхи поглядывали едва ли не с открытой неприязнью, не желая гонять любимых лошадок своих в такую холодину. Заболеть зимней лихорадкой, как я понимаю, так в это время называли воспаление лёгких, конь может точно так же как человек, и помереть от неё может также легко.

И всё же скакунов оседлали, и наши дворяне принялись показывать то, чему научились под командованием литовских начальных людей. Выходило у них совсем неудачно. Строя удержать не могли, рассыпались привычной лавой, да и поодиночке копьём в кольцо попадал едва ли один из четырёх-пяти. Зато лозу и кочаны мёрзлой капусты, насаженные на колья и прозванные турецкими головами рубили любо-дорого посмотреть.

– Ты, Рекуц, – обратился я к литовцу, – прости уж, не богатырь, пускай и в гусарах служил. Подбери мне противника моих статей, чтоб не показалось, что я слабого с седла ссаживаю.

Тот сразу видно обиделся сперва, но как человек умный понял, что для моей чести уроном в конной сшибке с ним будет как победа, так и поражение. Рекуц был невысок, пускай и крепок, как все, кто в гусары шёл, однако вышиби я его из седла, сказали бы после, что справился со слабаком, а уж коли он б он меня на землю ссадил, тут мне и вовсе стыда не оберёшься.

Поэтому против меня литовец выставил настоящего гиганта на могучей кобыле, живо напомнившего мне Лонгина Козиглову. Только этот служил в гусарах и носил крепкий, кованный доспех и шлем с «рачьим хвостом», закрывающим шею. Я же надел тяжеловатый, но проверенный временем юшман с крупными пластинами на груди и открытый шелом. Бить меня в лицо противник не станет, всё же бой у нас показательный. Лишь бы поддаться не вздумал.

Мы оба пустили коней по кругу, давая им разогреться перед сшибкой, а после на скаку подхватили копья и погнали скакунов навстречу друг другу. Вот тут я понял – поддаваться мне противник и не думает. Он низко опустил копьё, целя мне в грудь, будь у него боевое, то попадание грозило бы мне немедленной смертью. Никакие пластины самого прочного юшмана не спасут. Я пригнулся в седле, шепнул аргамаку, чтоб не подвёл меня, ведь от коня в бою зависит порой едва ли не больше чем от всадника.

Мир привычно замедлился, я увидел всё очень чётко, как будто линзы на глазах оказались. Все вмятины и насечки на доспехе врага, оббитую краску на его длинном гусарском копье, вмятины на нацеленном мне в грудь круглом наконечнике. Он не стальной, конечно, но рёбра мне может попортить даже через юшман. Даже капли пота, стекающие по лицу литовца, несмотря на зимний холод. Мне надо опередить его, ударить раньше, вышибить его из седла, потому что если не сделаю этого – он мне ошибки не простит и своей не допустит.

Мы врезались друг в друга по треск дерева и лошадиный храп. В последний момент я успел-таки дёрнуться в сторону, каки учил меня прошлой зимой Кшиштоф Радзивилл, знатный наездник и умелый боец. Наконечник литовского копья ударил в плечо, буквально взорвавшееся болью. Но я не обратил на неё внимания, потом – всё потом. Сейчас главное ударить самому, не дать противнику проскочить. Моё копьё врезалось ему в левый бок, буквально выворотив из седла. Надо отдать ему должное, литовец наездником был просто отменным. Сразу понял, в седле ему не удержаться и успел вовремя выдернуть ноги из стремян. Полетел на утоптанный снег, конь его промчался мимо меня и его тут же поймали выбежавшие на импровизированное ристалище конюхи. Моего тоже подхватили под уздцы, кто-то из дворян придержал стремя, хотя я в этом ничуть не нуждался.

Спешившись, я подошёл с поднявшемуся уже с помощью товарищей (я отметил, что среди них были не только литовцы, но и русские) противнику и протянул ему руку.

– Ты славно дрался, – сказал я, и мы пожали друг другу руки. – Видно, гусар бывалый. И в строю я тебя заметил, коня вёл ровно, как по нитке. Вот у кого учиться надо!

– Ты, князь, – ответил он мне с певучим литовским акцентом, который был мне хорошо знаком, – видно, копейному бою обучен хорошим наставником. Не на одну только силу полагаешься, как многие, я знаешь хитрость копейного боя.

– Меня ей князь Кшиштоф Радзивилл учил, – честно признался я. – Знаешь, думаю, такого.

– Вся Литва знает, – кивнул тот.

– Вот на кого ровняться надо, – обернулся и обратился сразу ко всем я. – Думаете, легко мне было этого богатыря одолеть? Да у меня левая рука не движется, висит, как мёртвая. – Конечно, это было не совсем так, но я намеренно не шевелил рукой, чтобы показать, как мне досталось от литовца, а вот от боли морщился вполне натурально, тут мне играть не пришлось. – Силён да скромен, и на бою умеет коня по нитке провести! Были на Руси прежде кованные рати, что и татар бивали. Да после не было в них надобности более, как с татарами да промеж собой только и пошла война у нас. Но теперь враг у нас новый, такой, супротив кого, снова копейные кованые рати надобны. И вы, – я махнул, обводя всех правой рукой, – выборные люди, станете первыми такими. Деды-прадеды ваши ту науку знали, и вы её постигнуть должны!

Дети боярские и дворяне из богатых семей, что приходили на службу часто не по одному, а с послужильцами, потому что могли себе позволить и их, глядели в землю. Понимали, что учение даётся им туго, но видели, что я верю в них. Я был ровесником самых молодых, но давно уже не новиком, кто воинскую науку как губка впитывает, и раз уж я сумел выучиться, то и им следует.

Быть может, мой пример и схватка с литовским богатырём, которую, все видели, я выиграл честно, подвигнет остальных выборных дворян и детей боярских, обучаться копейному делу с достаточным рвением. Большего я сделать не мог, всё тут зависело от самих ратников, даже больше, пожалуй, чем от их учителей из литвы.

* * *

Но куда больше времени, нежели на смотрах, я проводил в душной по зимнему времени воеводской избе. Принимал людей, обсуждал вопросы снабжения, которые не мог полностью свалить на Минина и тех людей, которым купец доверял, и конечно же часто до поздней ночи при лучинах вели мы невесёлые беседы с другими воеводами.

– По весне, после Светлой Пасхи, – настаивал Пожарский, – надобно выступать в поход.

– Мало времени для подготовки солдатских полков нового строя, – настаивал я. – А войну вести им да стрельцам. Едва-едва начали заедино воевать друг с другом.

– Пороха сожгли уже как Грозный под Казанью, – бурчал Минин, – на своих учениях. И древков переломали, дом можно выстроить.

– Мы не дом, Кузьма, – покачал головой Репнин, – но войско новое строим. Его допрежь князь Михайло вместе со свеями строил, а теперь же противу них воевать придётся.

– Не просохнут ещё дороги к Пасхе, – возразил я Пожарскому, возвращая разговор с деловое русло. – До Вознесения, а лучше бы до Троицына дня подождать, и тогда выступать по сухим дорогам.

– Всю весну, почитай, в Нижнем просидим, – не соглашался Пожарский, который хотел действовать, – купцы и те ворчать начнут, что зазря тут хлеб едим. А ведь Трубецкой с Заруцким под знаменем нового вора во псковской земле уже воюют со свеями.

И это не добавляет популярности нашему ополчению. Это хотел сказать Пожарский, но не стал добавлять – и так всё понятно. На севере, в псковской земле, о похождениях казаков второго вора знали мало, их та война, считай, и не коснулась вовсе. А теперь, когда у нового самозванца кроме тех самых казаков во главе Заруцким были ещё и вырвавшиеся из Москвы стрельцы московских приказов, лучшие во всём царстве, уже доказавшие, что со шведами можно драться, он оказался для жителей псковских земли прямо-таки избавителем. Его войско выбило Де ла Вилля из Ладоги, заставив того с рейтарами отступить к Новгороду на соединением с невеликими силами генерала Горна. Почти без боя, опираясь на городовых стрельцов и казаков, которые легко переметнулись на сторону «природного царя», сумели занять Ямгород, Гдов и Копорье, а вскоре пришла новость о переходе на их сторону Ивангорода, откуда выпустили небольшой шведский гарнизон, да и порубили его по дороге. Рассудив так, что никто о тех шведах горевать всё равно не станет.