Текст книги "Противу други своя (СИ)"

Автор книги: Борис Сапожников

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 39 страниц)

Annotation

Сидеть за границей, когда на Родине всё катится в тар-тарары, конечно же, нельзя, придётся отказаться от литовского княжения, и возвращаться домой. Наводить порядок. Ведь нет больше на престоле царственного дядюшки, как и давнего недоброжелателя, брата его, князя Дмитрия Шуйского. К власти в Русском царстве пришла та самая пресловутая семибоярщина, начинается по-настоящему смутное время – без царя.

Народ и воеводы собирают ополчение, купцы готовы дать на него денег, вот только возглавить его должен тот, кто умеет воевать по-новому, не как привыкли. Потому что враг теперь совсем другой, незнакомый, и хуже того – это бывшие друзья и боевые товарищи. Дружба со шведами закончилась, пришло время поднять меч против други своя

Противу други своя

Пролог

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать

Глава тридцать третья

Глава тридцать четвертая

Глава тридцать пятая

Глава тридцать шестая

Глава тридцать седьмая

Эпилог

Противу други своя

Пролог

Москва шумела. Москва бесновалась. Царь Василий видел это даже из окон своих палат в Кремле. Никакие крепкие стены не спасут его от гнева, тем более если гнев этот направлен умелой рукой. А уж рук таких нашлось достаточно. Всё припомнили царю Василию, все неудачи, все беды-злосчастия, все прежние грехи. Прямо как Годунову. И как-то так выходило, что победы доставались другим, Трубецкому, пускай тот и был воровским боярином, а после воеводой у ляхов, рязанскому воеводе Ляпунову, что мотался туда-сюда столько раз, что и не понять за кого он и против кого, и конечно же молодому Мишеньке, князю Скопину, которого и Шуйским-то не звали, почитай, а куда чаще выкликали просто Скопой Московской. Где-то он сейчас? Что поделывает в литовской земле? Коли слухи не лгут, а верить им царь не желал, Миша теперь великий князь литовский. А ну как нагрянет со литовские люди да отнимет престол и шапку Мономаха с головы сорвёт.

Именно это день ото дня нашёптывал в ухо царю, будто яд лил, князь Дмитрий, конюший, меньшой царёв брат. И что ни день то всё больше тому царь Василий верил. Сперва, как только начались проблемы, когда свеи, с которыми водил дружбу Михаил, заняли Карельскую землю, которую царь им вроде и отдал, а гарнизону в крепость денег отправил, чтобы оборону держал, а после Новгород, который пограбил вор Граня Бутурлин, царь и хотел было слать гонцов в Литву, чтобы вернуть Михаила. Да Дмитрий отговорил. Ведь и со свеями Михаил в дружбе, и Граня, Новгород пограбивший, товарищем ему был, Михаил его в Калугу, к вору и самозванцу тамошнему засылал. Нет, нету веры Михаилу более, да и на литовской земле больно вознёсся, быть может, царя московского и станет уважать, а на остальных будет поглядывать сверху вниз, чего князь Дмитрий, снова вернувшийся к царёву уху, допустить уже никак не мог.

Ну а теперь уже Захар Ляпунов едва ли не в открытую на торгу Михаила царём выкликает, народ подбивает на бунт. Все, все против царя Василия ополчились, это он понимал и без нашёптываний братних. Голицыны в царя прочат Ваську, который каблуком горло годуновскому сыну раздавил. Но против них Прокоп с Захаром Ляпуновы, те Мишу Скопина царём выкликают и требуют слать к нему в Литву людей с предложением шапки Мономаха. Трубецкой, кого царь на пиру после Коломенской битвы, по левую руку от себя посадил, теперь через Бутурлиных со свеями сговаривается и их королевича на московский престол посадить хочет. Романовы же и вовсе обнаглели настолько, что лукавый Филарет, сумевший выжить и после смерти сына Грозного, когда Годунов не стал казнить его, но лишь постриг в монахи вместе с женой, а молодого сынка пожалел, теперь этого самого сынка на престол и тащит, ведь он как-никакая, а Рюриковичам родня через первую жену Грозного, Анастасию Захарьину-Юрьеву. Но в то же время Филарет и против свейского королевича ничего не имеет, и готов примкнуть к Трубецкому, только если за тем сила будет. А силой той может только и стать генерал Делагарди, лучший друг Мишин. И снова всё к Мише сводится…

О чём бы ни думал в те тяжкие дни царь Василий, а всё мысли его возвращались с молодому воеводе, которого он на верную смерть послал в литовскую землю. А оно вон как обернулось, теперь уже под самим царём не просто престол шатается, но земля горит. Миша же как сыр в масле катается по литовской земле.

– Нельзя было его отпускать, – говорил он князю Дмитрию, и тот всякий раз понимал о ком это царь. – Правой руки я лишился, выслав его в Литву. Единожды Господь мне указал путь верный, когда спас от яда Мишу, но не увидел я того. Слеп был.

– Ты старца не слушай, – тут же вмешался Дмитрий. – Он уже душой в горнем мире, что ему наши дольние дела, когда душа к Господу стремиться. А вкруг нас с тобой, брате, мир дольний, греховный и Миша в нём первый греховодник. Кто со свеями сговорился за твоей спиной? Кто без твоего ведома и Карелу со всеми землями вокруг неё отдал? Кто им после бунта Новгород пообещал?

– Он со свеями теми вместе ляхов бил, – отмахнулся царь, но вяло, спор этот шёл у них далеко не в первый раз и ни один не мог переубедить другого. – Теперь же свеев для меня побьёт.

– А вместе с кем? – тут же нашёлся Дмитрий. – С литовскими людьми? Так они после его на московский престол и усадят, ровно куклу! Думаешь, в Литве он верховодит? Как бы ни так, брате! Там всем заправляют магнаты, у кого в руках земля, деньги, люди, а потому и власть вся у них!

Так они могли спорить долго, но давно уже царь не позволял себе отвлекаться от дел, которые копились и копились, как их не разгребай. Царь Василий вникал во все важные вопросы, читал и перечитывал документы, давал указания дьякам, дежурившим при нём, и те записывали за ним, чтобы не потерялась мысль. Что ни день приходилось бороться с собственными думными боярами, и это была просто насмешка какая-то, ведь Василия звали в народе не иначе как боярским царём. Вот только бояре-то как раз его царём не очень-то и признавали и желали править той частью Русского государства, которой ещё удавалось, самочинно, не оглядываясь на престол. А царь Василий не был Грозным, который мог одним взглядом пригвоздить к месту любого самого родовитого боярина, пускай бы и княжеских кровей и Рюриковича. Не был он и Годуновым, что вёл свою политику, умело стравливая между собой всех этих Романовых, Трубецких, Голицыных, Воротынских и Мстиславских, да и Шуских тоже, что уж греха таить, чтобы они друг с другом грызлись, а на царя и глядеть не успевали. Нет, не умел ни одного ни другого царь Василий, лишь ловко проскальзывать между врагов у него хорошо получалось, а друзей-то кроме брата и верных людей в Москве у него и вовсе не осталось.

Это он понимал со всей горечью. И мстилось ему снова и снова, что отсёк он верную десницу свою, и лишь шуйца осталась у него, а на плече её всем ведомо кто сидит.

От тяжких дум царя отвлёк стук отворившейся двери. Без доклада, попросту отшвырнув в сторону слуг, в царёвы покои, где тот беседовал с братом и решал государственные дела, вошёл Захарий Ляпунов. В роскошном красном кафтане с белым опашнем поверх, с саблей на золочёном поясе. Он прошёл пять шагов к царёву креслу, и остановился. За спиной его толпились бояре, Василий сразу узнал Трубецкого и старого Мстиславского, и Воротынского, и Шереметева.

– По какому делу вошли вы ко мне? – придав себе самый царственный вид, несмотря на волнение, выдал Василий. – Без доклада? Без вежества? Покуда я здесь царь, все вы холопья мои, и я волен вас батогами гнать прочь.

– Не выйдет, – рассмеялся явно чувствовавший за собой силу, исходящую не только от бояр, стоявших за его спиной, Захарий Ляпунов. – Ты не Грозный, чтоб бояр батогами гонять. Да и не царь ты боле. У Серпуховских ворот собрался весь мир православный, и потребовал, чтоб ты покинул московский престол. Довольно уже хлебнули все твоего правления.

– Ляхов погнали, – тут же вступился за царя князь Дмитрий. Пререкаться с дворянином даже ему было невместно, а царю то ещё больший урон наносило, но отвечать-то надо. – Земли собираются под рукой Москвы, как было прежде. Чего ж тут дурного?

– Да некогда нам тут препираться, – попросту отмахнулся от него Ляпунов. – Бери обоих.

Оказывается не только бояре были среди тех, кто самочинно вошёл в царёвы покои. Пяток крепких дворян, скорее всего из рязанских людей, а кто бы ещё пошёл за Ляпуновым, протолкались вперёд, и без церемоний принялись крутить руки царю Василию и брату его.

– Я – царь! – кричал Василий. – Руки прочь! Господь вас покарает за насилие надо мной!

Дмитрий отбивался молча, лишь иногда плевался через бороду проклятьями и сулил кары земные и небесные всем вокруг. Но ни слова, ни попытки отбиться не увенчались успехом. Обоих скрутили и потащили прочь.

– Чернецов, – вовсю распоряжался Ляпунов. – Чернецов ведите скорее!

Лишь увидев монахов, царь Василий понял, что ему предстоит, и вот тут его прорвало. Он ругался скверно и оплевал всю бороду, попало и на лица тех рязанских дворян, что держали его. Но это не спасло царя, которого силой уложили на пол и заставили ползти вместе с братом к ногам игумена Чудова монастыря архимандрита Варлаама, ждавшего в большом зале, полном людей. В том же самом, где чествовали победителей Коломенского сражения, но теперь тут не было ни единого стола или стула, а в центре замер облачённый в монашескую рясу игумен, ожидающий, когда к ногам его приползут низложенный царь и его брат. Бояре и дворяне, собравшиеся в зале, и даже сам старец патриарх Гермоген, которого силой притащили сперва к Серпуховским воротам, а после и в Кремль, держались от мрачного будто ворон игумена на расстоянии.

– Одумайся, Варлаам! – на правах патриарха выпалил со своего места оттеснённый подальше старик Гермоген, который и на ногах-то держался лишь благодаря помощи пары крепких служек. – Безбожно таинство пострига творишь! Остановись, заклинаю тебя!

– Ты, отче, – подступил к нему вплотную Захарий Ляпунов, – говори да не заговаривайся. А то стар ты больно, уже к Господу пора.

– Не грози мне, сыне, – глянул ему в глаза так, что брат рязанского воеводы отступил на полшага. – Я перед Господом за всё отвечу и глаз не опущу, а ты можешь о себе то же сказать, Захарий?

И тот опустил глаза, потому что тяжка была душа его от грехов и то сам воеводов брат понимал преотлично.

– Я душа пропащая, отче, – выступил вперёд, потеснив брата рязанского воеводы Граня Бутурлин, – надо будет, и тебя угощу под ребро. Уведите подальше, – велел он служкам, – а то больно много говорит старец, как бы ему худо не сделалось.

Служки поспешили исполнить приказ, такой огонь горел в глазах беспутного авантюриста, каким был без сомнения Василий Бутурлин по прозванию Граня. Все слишком хорошо помнили, как он грабил новгородских купцов да приговаривал, что если не он возьмёт, так свеи захапают. Служки подхватили почти обезножевшего патриарха и повлекли подальше от страшного Грани, чтобы тут не дошло до ещё одного греха.

Тем временем же творился грех первый, потому что никто из распластанных на полу Шуйских не взял в руки ножниц, уроненных игуменом Варлаамом, они так и остались лежать на полу. Тогда над ними склонился Захарий Ляпунов и с поклоном подал ножницы игумену.

– Нет нужды трижды ронять их, отче, – произнёс негромко Ляпунов, – да и клятвы за них проговорят. А то ишь как зубы-то как постискивали.

И царь, и князь Дмитрий и вправду стиснули зубы так, что казалось сейчас крошиться начнут.

– Коли упорствуют, – вздохнул со смирением архимандрит Варлаам, – так и поступим.

Он принялся читать молитвы, и чернецы, прикрывающие одеждами распластанных по полу царя Василия с братом его Дмитрием, вторили ему. Когда же чтение было окончено, обоих подняли на ноги и поставили на колени перед игуменом.

– Во имя Отца и Сына и Святого духа, – произнёс игумен, выстригая на голове у царя крест, – нарекаю тебе имя Василий.

После он повторил ту же процедуру с князем Дмитрием и нарёк его Дмитрием, не меняя имени.

Тут же чернецы, которым помогали рязанские дворяне Ляпунова, подняли обоих монахов, сорвали с них богатые одежды и обрядили в хитон, рясу, перепоясали вервием, а на головы нацепили клобуки. Не отпуская обоих повлекли прочь из зала.

И снова, как когда рязанские люди хватали царя с братом его, Василий вдруг словно проснулся.

– Ироды! – выкрикнул он так, что слышно было во всём зале. – Иуды Искариоты! Получили свои свейские сребреники! – Он кричал и плевался, проклинал всех, кого узнавал в лицо, сулил им все казни египетские и смерть всему роду. – Откликнется ещё вам, иуды, ваше деяние! Все на осинах закачаетесь! Всем вам погибнуть без покаяния!

– Тащи их уже, – велел Захарий Ляпунов, – довольно лаяться. В монастыре, чай, намолчатся ещё.

Рязанские дворяне вместе с чернецами, тоже, надо сказать, довольно дюжими, повлекли-таки сопротивляющегося монаха Василия и брата его прочь из зала. Громовым раскатом за ними закрылись двери. Тут же покинул зал и игумен Чудова монастыря архимандрит Варлаам.

– Вот и осталась земля наша без царя, – проговорил так тихо, чтобы услышали его лишь служки, патриарх Гермоген. – И смута великая сделалась на земле нашей. Кому же под силу отстоять её пред Господом…

И он вслед за игуменом вышел из зала, не желая и далее участвовать в том разбое и безбожии, какими почитал нападение на царя и насильный постриг его в монахи.

Глава первая

Мягко стелет, жестко спать

Конечно же, покинул Литву я далеко не сразу, и границу в районе той же Рудни миновал снова ближе к зиме. Оставалось только на Бога уповать, чтобы дороги не размыло так, что и конными успели добраться хотя бы до Смоленска. В большом городе и жить удобней, надеюсь, воеводой там всё ещё Шеин, который меня прочь не прогонит, да и новости узнать можно будет. Однако чем ближе была граница, толком не определённая, просто некая умозрительная линия, нанесённая на карту ещё при Грозном и Батории, тем хуже становилась погода. Казалось, от разверзшихся хлябей небесных обритое, наконец, после стольких дней ношения усов лицо, чесалось вдвое сильнее, нежели обычно. Отчего я пребывал в раздражении, то и дело срывался на дворян из невеликого своего отряда, но они понимали всё и незаслуженные упрёки сносили воистину стоически, лишь повторяли вслед за крещёным татарином Зенбулатовым «Кысмет» или «Иншалла», хотя уж им-то православным подобные словечки не к лицу.

Уехать сразу после разговора с Сапегой не удалось бы ни в каком случае, на это я и не рассчитывал. Подготовка заняла почти месяц, по истечении которого я покинул Вильно, как говорится, инкогнито. Официально великий князь литовский столицы не покидал, оставаясь на престоле, манифест же великий канцлер держал при себе. Юридическую силу он получит лишь будучи обнародован, пока же это только бумага с красивым текстом и украшенная картинками. Да, документ был богато проиллюстрирован, на первой странице располагался герб Литвы, последнюю же украшала мои парсуна в полный рост, помещённая между двумя рыцарями в броне литовских гусар, которые, как пояснил мне Сапега, символизировали Корыбута и Гедемина, моих предполагаемых предков по литовской крови. Конечно же, по городам и весям разошлют далеко не столь красивый экземпляр, он был изготовлен один и останется лежать в Вильно, конечно, если будущий великий князь не пожелает уничтожить саму память о моём недолгом правлении.

За месяц, прошедший после того памятного разговора с Сапегой, я успел переговорить не только с великим канцлером, но и со всеми, кто так или иначе участвовал в восстании. И надо ли говорить, что отпускать меня не желали. Радзивиллы были наиболее последовательными сторонниками моими, и самые тяжёлые разговоры у меня были с князем Янушем и князем Николаем Христофором, прозванным Сироткой. Самые тяжкие упрёки выслушал я от обоих. Они говорили со мной и вместе и после каждый порознь, приводили убойные доводы, с которыми я и не пытался спорить, лишь гнул своё, не поддаваясь на их уговоры. Говорили со мной и Ян Кароль Ходкевич, и старый Иван Острожский, который первым поднял здравицу в мою честь, как великого князя литовского, но даже менее родовитые и вельможные паны приезжали в Вильно по приглашению Сапеги. Я имел долгую беседы с таким же стариком, как Острожский, Янушем Кишкой, и даже с князем Курцевичем, подстаростой черкасским и белоцерковским, хотя на земле его сейчас шла жестокая война Вишневецких со Збаражскими против не желавших замиряться казаков и восставших крестьян. Меня упрекали в том, что оставляю Литву в тяжком положении, что Жигимонт тут же набросится на неё, словно коршун, а сейм забудет о своём решении, поддержав короля единосогласно. Говорили, что бывший курфюрст, а ныне король прусский скверный и ненадёжный союзник, и коли Жигимонт поманит его, пообещает признать королём и отдать земли, захваченные уже Иоганном, включая занозу, которой стал для новоявленного короля Пуцк, где старостой был не признававший его власти Ян Вейер, так Иоганн перебежит к нему и первым вторгнется в Литву. Говорили, что разор в украинных воеводствах ненадолго, и коли Вишневецкие покончат с ним, повесят Сагайдачного, посадят старшиной верных им людей, и тут же обернутся против Литвы, бросят на неё своих испытанных в боях солдат. Все разговоры в итоге сводились к тому, что без меня Литве свободной не быть, что всё замкнуто на мне, как на правителе, и оставлять страну в такой момент, я не просто не имею права.

Быть может, они и были правы по-своему, вот только Литва не была мне Родиной, и когда я узнал о том, что случилось в Москве, что все мои труды, пускай и так слабо оценённые царственным дядюшкой, в итоге насильно сменившим шапку Мономаха на монашеский клобук, пошли прахом, и не мог оставаться на чужой земле, когда родная занималась пожаром. Пускай от поляков и той же литвы я Родину сберёг. Жигимонту сейчас в сторону Москвы глядеть незачем, у него своих забот полон рот, да и литовские магнаты не осмелятся даже к Смоленску подступить, понимая, что недавний сюзерен только и ждёт от них подобной глупости. Уж на возвращение Литвы сейм королю всегда денег даст, ведь новый раздел земель литовских магнатов, как в Люблине, даёт шанс вернуть всё вложенное с хорошим приварком. Да и прусский король ни за что не пойдёт на соглашение с Жигимонтом, понимая, что независимость его королевства, несмотря на признание кесаря римского, который прислал на коронацию в Мальборк своего человека, ничего не стоит без надёжных союзников. Стань снова Польша с Литвой единым государством, и в Пруссии королю станет очень жарко, придётся выбирать с кем быть, либо с прежним сюзереном, либо со шведами.

Всё это не раз и не два проговаривал я вельможным панам и магнатам, приводил резоны, однако слушали меня вполуха, почитая себя куда более искушёнными политиками. Да и возраст мой играл против меня, ведь даже один из самых молодых заговорщиков Кшиштоф Радзивилл, младший брат князя Януша, был на десять лет старше меня, что уж говорить о таких патриархах, как Сапега, Острожский или Януш Кишка. И тогда я приводил убойный довод, спорить с которым не получалось ни у кого.

– Скверно то государство, – говорил я, не слово в слово, конечно, но в разных вариациях повторял одну и ту же мысль, – что держится на едином человеке. Я ведь всего лишь полководец, военачальник, но никак не правитель. Но вскоре в Вильно вернётся Ян Пётр Сапега, родич канцлера, который польскому королю служить не станет, и будет у Литвы новый военачальник, не хуже моего.

И вот тут то, что все эти вельможные паны пропускали мои слова о политике, союзниках и планах на будущее мимо ушей, играло против них. Раз я для них только воевода, а не князь, как прежде заведено было в Новгороде, так легко мне замену сыскать. А уж более прославленного военачальника нежели Ян Пётр Сапега на литовской земле найти трудно.

Наверное, не прояви я просто чудовищной упёртости, прямо как воевода Шеин, осаждаемый Жигимонтом, от меня бы не отступились все эти вельможные паны, князья и магнаты, покуда не получили нужного им ответа. Но поняв, что такого ответа им не видать никогда, они махнули рукой и принялись интриговать, готовясь к новому элекционному сейму и решая чьи притязания на литовский престол поддержать, а уже если точнее, то кого на тот престол посадить, чтобы править через него Литвой. Но теперь меня это интересовало уже постольку-поскольку, я душой и мыслями всеми был в Москве, в России.

Поняв, что отговорить меня не выйдет, Сапега исправно сообщал мне все новости, которые удавалось узнать. Их приносили купцы, что худо-бедно, а начали ездить в Витебск через границу со стороны Смоленска. Опасность, конечно, велика, однако и барыш выйдет весьма хороший и стоит всех рисков. Ведь первые всегда снимают все сливки, остальным остаётся только подбирать за ними, выкапывая из груд мусора хоть чего-то стоящие куски. Кроме них вести несли торговцы из Пруссии и даже Швеции, ехавшие из богатого Поморья, где только Пуцк оставался польским, да и тот был окружён чужой землёй со всех сторон. И вести эти одна безрадостнее другой.

Прежде я намерено отрезал себя ото всего, что касалось Родины, не желая отвлекаться, сосредоточившихся на литовских делах, ведь от успеха зависела самая жизнь моя. Поэтому слова шведского принца Густава Адольфа стали для меня прямо-таки ударом под дых. Теперь же я впитывал их, строя планы на будущее. Вот только выходило как-то совсем уж мрачно. Царственный дядюшка свергнут боярами, насильно пострижен в монахи и заключён Чудов монастырь, тот самый откуда бежал когда-то Гришка Отрепьев, ставший первым самозванцем. Шведы заняли карельскую землю и Новгород, полковник Горн, получивший чин генерала с благословения Делагарди пошёл воевать Псков, который встал за нового самозванца, выдающего себя за чудом снова выжившего Дмитрия. Кто в это верил, не знаю, но мне кажется уже и самый тёмный человек не стал бы доверять новости о третьем по счёту чудесном спасении царевича. Крым и ногаи зашевелились, и скорее всего по весне Русское царство ждёт новый набег, который дорого нам обойдётся. Потянутся в Бахчисарай и Кафу невольники-ясыри на длинных верёвках, мужики, бабы, детки. Упадут там цены на рабов, как бывало всегда, когда их становилось слишком много. На донских казаков вся надежда, да только шлют ли им жалование пороховое хотя бы, бог весть. Они пускай не остановят, так хоть задержат крымцев, дав возможность собраться и дать более серьёзный отпор. Да только будет ли кому собираться, много ли служилых осталось в Белгороде, Воронеже и Тамбове, чтобы встать на пути серьёзного набега, коли такой приключится. Но хуже всего, что не осталось настоящего правителя, осталась Россия без царя, а образовавшие правительство бояре более заняты интригами нежели спасением государства, ради чего якобы и затеяли весь заговор против моего царственного дядюшки. И решают они в первую очередь, кому сесть на московский престол, поглядывая всерьёз в сторону Швеции и младшего брата Густава Адольфа, королевича Карла. Ведь никого из своих продвигать в цари не хотели, чтобы не давать кому бы то ни было власти над остальными. Таковы уж люди, пускай весь дом огнём полыхает, пускай его на куски рвут, а они так и будут спорить, кому возглавить пожарную команду до тех пор, покуда прогоревшая крыша на голову не рухнет.

* * *

Если по дороге в Литву, наш отряд обошёл Смоленск стороной, не слишком-то там жаловали отпускаемых из плена ляхов и литвинов, могли и порешить кого, так настрадалась округа от них за долгих полтора года осады, то теперь я просто не мог миновать его. Выехав из Витебска уже в конце октября, когда вот-вот должны были ударить дожди, делающие дороги слабо проходимыми даже для конных, уже на следующий день мы заночевали в Рудне. Том самом местечке, где я отказался платить за наливших водкой под самые брови шляхтичей, потому что здесь уже литовская земля и они должны обеспечивать себя сами. Там же в Рудне, где остановились на ночь, я велел вызвать цирюльника, чтобы он, наконец, обрил меня.

– Так они тут все… – замялся сперва Зенбулатов. – Агаряне они.

Странно было слышать такое от крещённого татарина, который старался не есть свинину, а в урочные часы иногда шептал-таки молитвы, глядя на восток. Но я понимал к чему он клонит.

– На Москве меня немец-лютеранин брил, – отмахнулся я. – Авось и тут иудей-цирюльник горло не перехватит бритвой.

Кажется, Зенбулатов был иного мнения, но спорить не стал. И после ужина я не просто расслабился в бадье с горячей водой, но и расстался наконец с опостылевшими усами. Говорят, они мне даже шли, но я решил сбрить их, очень уж сильно напоминали о днях на чужбине. Как бы ни был я великий князь литовский, но на родной земле хочу выглядеть таким же каким покидал её. Да и еду домой я по зову сердца, и не хочу чтобы видели меня усатым. Тут мои собственные эмоции полностью совпадали в теми, что достались в наследство от князя Скопина. Он тоже, несмотря на насмешки старших, предпочитал ходить со скоблёным рылом.

Первый морозец прихватил гладко выбритые цирюльником щёки. Тот работал аккуратно и ни разу рука не дрогнула, несмотря на суровый взгляд, который не сводил с него Зенбулатов.

– За сколько рядились? – спросил я у татарина, пока помощник цирюльника, мальчишка лет семи, держал передо мной серебряное зеркало, чтобы я мог оценить работу.

Зенбулатов нехотя назвал цену, врать мне он бы не стал.

– Накинь ещё четверть, – велел я, – больно справно работал. И рука, как видишь, не дрогнула.

На лице моём не было ни единого пореза.

Нам повезло, настоящей распутицы считай и не было. За ночь мороз прихватил грязь, и дорога на Смоленск оказалась вполне проходимой. Тем более что возков у нас не было, двигались только верхами. Выехав утром, к стенам Смоленска прибыли ближе к ночи. Останавливаться на постоялых дворах не стали, ехали, сменяя уставших коней. Благо уж их-то хватало всем, покидая Вильно, мы взяли с собой как ордынцы по паре заводных. И все кони хороших статей, они долго не выбивались из сил даже по осеннему времени с раскисшей грязью, в которую превратились дороги. До самих стен, конечно, доехали не сразу, в паре вёрст нас перехватил конный патруль. Были это городовые казаки в потёртых серых жупанах, но двое из пяти с заряженными съезжими пищалями.[1]

– Кто такие будете? – поинтересовался старший.

Оба казака с пищалями как бы невзначай взяли их в руки, остальные держали ладонь поближе к сабельным крестовинам.

– Князь Михаил Васильич Скопин-Шуйский, – ответил ему Зенбулатов, – возвращается из литовской земли.

– Скопин, говоришь, Шуйский, – потёр кудлатую пегую бороду казак, – из литовской, говоришь, земли.

Он явно тянул время, не зная как с нами быть. Видимо, за год, что я провёл в Литве, обо мне тут такого говорили, что и подумать страшно. Но казацкий старшой по собственному разуменью как будто угодил в переплёт и как выпутаться не ведал. Власти кроме воеводской больше нет, а как относится ко мне Шеин, если он ещё воеводствует в Смоленске, казак вряд ли знал.

– Проводи до воеводы, казаче, – велел старшому Зенбулатов. – Дело у князя к нему.

– Дело, говоришь, – принялся ещё яростей тереть бороду казак, – тогда оно ясно. Едем тогда к воеводе, пущай ужо сам разбирается как с вами быть.

Под присмотром отряда мы добрались до ворот Смоленска, где старшой сдал нас с рук на руки голове городовых стрельцов и поспешил покинуть город, ведь его время ездить по округе ещё не вышло.

Стрелецкий голова, пускай и был обладателем такой же густой бороды, как и казацкий старшой, но терзать её не стал.

– Надо вам до воеводы, – пожал плечами он, – так ступайте до его избы. Он там днюет да ночует. А мои стрельцы вас проводят, чтоб не заблудились.

Так мы и поехали ночными улицами Смоленска к воеводской избе. Дорогу я и без стрельцов знал, однако пара фонарей, которые те несли, пришлась как нельзя кстати, да и нужны они были вовсе не для того, чтобы проводить нас, конечно же. Знаем мы дорогу или нет, стрелецкого голову это не волновало, оставлять наш довольно сильный отряд без пригляда он уж точно не собирался.

Тёзка мой, Михаил Борисович Шеин, так и оставшийся смоленским воеводой, несмотря на поздний час ещё не спал. Работы в городе для него, как видно, хватало, весь стол завален каким-то бумагами, а рядом позёвывала пара дьяков с перьями наготове.

– Миша, – удивился он, увидев меня, – а говорили ты княжуешь на Литве. Врали выходит?

– Не врали, Михаил Борисыч, – пускай я и князь, но воевода старше меня годами и если он может позволить себе обращаться ко мне по имени, то я в ответ звал его по имени-отчеству. – Бывал я великим князем в литовской земле, да про то разговор долгий. Сперва надо моих людей разместить, а после можем и потолковать обо всём. Или уже завтра. Утро вечера мудренее, верно ведь говорят.

– Оно так, – кивнул без особой охоты Шеин, которому явно хотелось прямо сейчас узнать обо всём. – Ты долго в дороге был, Миша?

– С самой Рудни, – ответил я, – поскорей хотел в Смоленске быть, не стал в съезжей избе ночевать.

– Оно и верно, – снова закивал Шеин, – да и мне спать надобно. Вон и Марья моя всё пилит, что загоняю себя аки ломовой конь, да всё про мерина норовит пошутить, когда никого рядом нет. Устроим твоих людей, не боись, а ты в моих палатах спать ложись, там подготовлено всё уже.

– А ты как же, Михаил Борисыч? – спросил я. Не очень хотелось выживать хозяина из покоев, пускай он и обязан был уступить их мне, князь же я всё-таки.

– Да у меня тут, – махнул куда-то спину воевода, – есть ещё угол, я там часто ночую, когда как сегодня засиживаюсь за делами. Ну или когда с Марьей не в ладах, – усмехнулся он в бороду.

Шеин относился ко мне почти как своему сыну, потому и поверял дела семейные, которыми с молодым сыном своим Иваном делиться бы не стал никогда. Воевода сам проводил меня в палаты на втором этаже избы и велел слугам относиться ко мне как к хозяину. Я с самого Витебска не ночевал на нормальной кровати и рад был улечься и укрыться мягкой периной, а не кошмой, как в корчме. Но прежде чем улёгся, Шеин, задержавшийся в дверях, спросил у меня.