Текст книги "Противу други своя (СИ)"

Автор книги: Борис Сапожников

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 39 страниц)

– Это разгром, господа, – решительно заявил король, опуская зрительную трубу. – Осталось лишь взять вагенбург и мы не оставим от вражеского войска камня на камне.

Генерал Горн же думал, что будь против них не Заруцкий с Трубецким, но князь Скопин-Шуйский, он смог бы перевернуть всё вверх дном и выиграть сражение, или хотя бы избежать поражения, как ему удалось при Клушине. Вот только у нынешних врагов его величества вряд ли достанет хватки выдумать какой-нибудь трюк, который поможет им. Как бы чванливо ни звучали слова короля, но в этот раз он по всей видимости прав. Кажется, также думали и воеводы союзников, теперь почти с огорчением глядевшие на вагенбург, к которому всё ближе подкатывались осадные щиты.

– Первые, кто из-за них полезет, покойники, – мрачно предрёк Одоевский. – Пальнут пушки дробом, а с ними стрельцы да затинщики – и поминай, как звали.

– Потому и платят таким, – ответил ему Горн, – втрое больше, нежели остальным. Не всякая пуля, даже в упор, убивает, а серебро им платят всегда, даже если за счёт остальных.

– Лихие ребята, – невесело усмехнулся Одоевский, – да только в расход они короля не введут.

Как только осадные щиты упали, и пехота ринулась в атаку на проломы, те буквально вспыхнули пламенем сотен выстрелов. Вагенбург снова окутался дымом, скрывшим всю битву. Какой ад творился там сейчас оставалось только гадать.

– Горн, – обратился король к генералу, – хаккапелиты успели отдохнуть после своей прогулки?

– Думаю, вполне, ваше величество, – кивнул тот. – Они готовы снова нанести удар по вашему приказу.

– Пускай загонят вражескую конницу обратно в город, – велел король. – Никто не должен прикрывать отступление пехоты из вагенбурга, когда тот падёт.

Ну и конечно же именно хаккапелитам выпадет честь добивать бегущих к Гдову стрельцов. Но говорить об этом пока рано, хотя и король, и генерал это отлично понимали.

Это решение едва не стало фатальным для его величества. Стоило только ему отослать почти всех хаккапелитов в атаку в тыл вражескому вагенбургу, как из собственного тыла примчался гонец на взмыленной лошади.

– Ваше королевское величество, – едва не падая с седла выпалил он, – враг в тылу. Несколько сотен конных. Идут быстрой рысью. Порубили несколько разъездов. Меня отправили доложить, дали трёх коней, двух загнал.

– Молодец, – кивнул ему король, и велел адъютанту. – Проводите его в лагерь, дайте тёплого вина, пускай отдохнёт.

После обернулся к Горну, и по взгляду его величества, генерал понял – ничего хорошего он сейчас не услышит. Так оно и вышло.

– Принимайте командование, Эверт, – бросил король. – Боевого коня мне и доспехи. Я сам поведу рейтар и союзных дворян на отражение этой атаки.

Горн понимал, отговаривать короля бесполезно, он просто прикажет ему замолчать и выполнять приказ, и придётся подчиниться.

Дьяк быстро перевёл слова короля Одоевскому с Хованским, и те также велели подать им боевых коней. Доспехи воеводы уже носили на себе. Отставать от короля и друг от друга они не собирались.

* * *

Всадники воеводы Григория Рощи Долгорукова (а в тыл свеям ударил именно он) задержались лишь для того, чтобы обойти свейский стан, а после сменить коней на боевых. Не на полузагнанных же меринах в бой идти. Те уже спотыкаются от усталости, так гнали их вологодские дети боярские, которых он повёл в этот поход. Нанятые татары божились своим Аллахом и Магометом, что всех, кого русские не порубали из свейских разъездов, они арканами переловили. Да выходит не всех, то ли сбрехали татары, то ли просто упустили да сами того не заметили. Теперь уже и не важно. Застать врага совсем уж врасплох не удалось.

Когда конница Рощи Долгорукова вылетела в тыл свейскому войску, ей навстречу ударил враг. Впереди закованные в сталь рейтары, пальнувшие в упор из пистолетов. А за ними неслись такие же дети боярские, как и в конных сотнях Долгорукова. С криком «Царёв Дмитриев!», показывая, за кого сражаются, люди Долгорукова во главе с ним самим врезались во врага.

И закипела новая страшная рубка. Кони и люди налетали друг на друга, сшибались в коротких, безжалостных схватках. Часто удавалось обменяться лишь одним ударом с врагом, не успел – бей следующего, не трать времени, и уклоняйся или парируй новый удар. Бей в спину. Бей отвлекшегося. Бей любого, кто не свой, кто крикнет не то, что надо, или просто промолчит. Господь после разберёт, а поп отпустит все грехи скопом, на то исповедь и придумана.

Долгорукову не удалось опрокинуть врага, не удалось рассеять его. Атака конных сотен его разбилась о вражескую силу, ничуть ему не уступавшую. Закованные в сталь рейтары, которых вёл сам король, рубили всадников конных сотен. Псковские и новгородские дворяне и дети боярские, оглашая округу ясачными кличами сражались с ними бок о бок, рубились с вологодскими людьми ничуть не менее люто, нежели свеи. Время нынче смутное, и пощады никто не ведает, ни татарин, ни лютеранин, ни свой, вроде бы, православный. А часто православные-то и бывали самыми жестокими друг к другу, распаляя ненависть, которой не чувствовали.

Порубившись со свеями, Долгоруков велел играть отступление. Он не собирался всерьёз атаковать врага, лишь отвлекал его от гуляй-города, не давая развить успех первого наступления. И теперь его дворяне и дети боярские смешно гнали коней к Гдову. Тут уже хаккапелитам, неожиданно оказавшимся между молотом и наковальней, пришлось туго.

Финские всадники боя не приняли. Отстреливаясь из пистолетов поспешили они отступить прочь от Гдова и вагенбурга, грозившего им затинными пищалями и полковыми пушками. По широкой дуге, преследуемые казаками отступили они к самому королевскому стану. А там уже готовили новый обстрел вагенбурга, чтобы прикрыть отступление пехоты.

– Будьте наготове, – велел командиру хаккапелитов Горн, – возможно, придётся защищать пехоту от атак казаков.

Сам король, пускай и благополучно избежавший ранений в стычке с московитами, пока не спешил принимать командование. Оруженосцы разоблачали его и он переводил дух в своём шатре, полностью поручив битву Горну.

Но, видимо, в тот день конница с обеих сторон была слишком вымотана. Отступавшую за немногими уцелевшими осадными щитами пехоту никто не атаковал. Понесшие потери полки пикинеров и мушкетёров в полном порядке отступили в лагерь под бой барабанов.

Так закончился первый день битвы под Гдовом. На второй же началась другая битва, но вели её уже не оружием.

Глава девятнадцатая

Ярославское распутье

Конечно, в Светлое Христово Воскресенье суетиться не положено, каюсь, грешен, суетился я тогда и думал по большей части не о возвышенном, горнем, но о суетном дольнем, решая, что ещё нужно сделать прежде чем наше войско покинет-таки Нижний Новгород. Даже до Пасхи удержать в городе самых ретивых оказалось весьма непросто, ведь стоило сойти снегу и вскрыться рекам, да хоть немного поутихнуть дождям, которые в тот год шли не то чтобы сильно, и потому дороги не размыло и они остались вполне проходимы, как на меня снова посыпались обвинения в мешкотности и даже дружестве со шведами и самим Делагарди. А ближе к концу Великого поста, когда он становился совсем уж строгим, страсти накалялись.

Лишь каким-то чудом протопопу Савве удалось убедить ополчение не выходить из города в Благовещенье, на две недели раньше задуманного.

– Довольно сидеть! – надрывались на площади перед Спасо-Преображенским собором кликуши из детей боярских, явно нанятые Шереметевыми. – Сколь можно! Псков вору третьему крест целует. Казаки воровские да стрельцы бьют свеев, а мы что же – и дале тут сидеть будем?

– Этак воровские люди Москву займут! – поддерживали их из толпы, может, за деньги, а может и так, поорать, особенно если из толпы, когда непонятно кто, всегда любители найдутся. – И будет у нас на Москве царь-вор! Как с ним воевать⁈

На самом деле, успехи земских отрядов, как называли своё войско Заруцкий с Трубецким, были нам не на руку. Короткая, но кровопролитная зимняя война закончилась совсем не в пользу Густава Адольфа. После Гдова, где так и не ясно до конца, кто победил, ему пришлось отступить, Псков же перед его армией запер ворота и подготовился к обороне. Городовые стрельцы вернулись из слободы, куда их выселили несколько лет назад бог весть почему, никто толком не мог сказать и память князя Скопина тут пасовала, и встали на стенах Пскова, приветствовавшего Густава Адольфа залпом из пушек. Сперва, как говорили, холостым, для острастки, но после обещали угостить как следует. Хуже того, из его войска дезертировали все псковские дети боярские, оставив королю одного лишь Граню Бутурлина, каким-то образом замешанного в присяге Пскова шведскому королю. Густав Адольф с грехом пополам убрался в Новгород, а после и вовсе вернулся в Швецию, набирать новую армию для завоевания наших северных земель, не давшихся ему так легко, как королю казалось.

Теперь в Нижнем многим казалось, что нужно прямо сейчас идти к Москве, выбивать оттуда Делагарди и тут же устраивать Земский собор с выборами царя. Вот только это было бы очень большой ошибкой, потому что Густав Адольф, несмотря на неудачи, а скорее только раззадоренный ими, обязательно вернётся с новой армией и пока у нас будут судить да рядить на Земском соборе, обязательно оттяпает себе весь север. Ему не нужен московский трон для брата, я был уверен в этом, ему нужны были Псков и Новгород, а ещё разрушенный Архангельский острог, чтобы окончательно отрезать Русское царство от выходов к морю, заставив торговать только через свои порты. А там и за ослабленную Польшу можно приняться.

Как бы не хотелось воевать, нужно было ждать дальше. Лучше всего до решения вологодского вопроса. Ведь если удастся перевербовать английских наёмников на серебро Меррика, у нас появится достаточно опытных офицеров и унтеров, и это усилит ополчение и самую важную его часть, пехотные полки. Они уже состояли не только из пикинеров, набранных из вчерашних крестьян и посадских людей, теперь на каждую сотню ратников с долгими списами приходилось два десятка стрельцов, точнее пищальников, потому что настоящими стрельцами они не были и звать их так никто бы не стал. Среди пищальников были и совсем обедневшие дети боярские, кто в стрельцы верстаться не хотел, они служили начальными людьми, и те же крестьяне и посадские люди, кто с пищалью обращаться умел. Вторых, чтобы не путать с каким-никакими, а дворянами, именовали официально ратниками пищального боя, однако, конечно же, все их звали просто пищальниками. Это вызывало путаницу, от которой голова пухла не только у приказных дьяков, но и у воевод или сотенных голов. Да и у меня тоже.

Кликуш остановить смог лишь протопоп Савва, своим авторитетом, которым пользовался в Нижнем Новгорода. Да и келарь Авраамий помог, вовремя получив послание от патриарха Гермогена, отправленное из Троице-Сергиева монастыря.

– Пишет патриарх наш, – вещал в ответ на крики Авраамий, – пребывая в узилище, чтоб держались вы, аки он держится. Муки он терпит за народ православный, за всю землю русскую, и вас, православные, призывает крепить душу свою, сковать её обручами стальными. Ибо поспешность губительна для всего дела общего. Вот что пишет патриарх наш из узилища, так что же, православные, станем ли слушать патриарха али пропустим мимо ушей речения и письма его?

С такими аргументами поспорить было нельзя. Однако и они действовали на людей лишь какое-то время. Медлить, как бы мне не хотелось оттянуть наступление хотя бы до начала мая, чтобы добавить себе хоть немного ещё уверенности, было нельзя. Как сказали мне ещё в феврале, выступить надо на Пасху, и ни днём позже.

– Ты, прости уж, Михаил, – честно высказался князь Пожарский, – но ты, как будто, и вправду боишься с Делагарди и свеями сойтись. А ведь без всяких ловкостей твоих побили их под Гдовом, по старинке прямо-таки. Гуляй-городом да конными сотнями с казаками.

– Густав Свейский, – ответил тогда я, – шапками закидать хотел войско воровское, не понимал, кто такие московские стрельцы и как умеют драться. Но теперь-то наученный, он возьмётся за Псков и округу уже серьёзно, так серьёзно, что только кости затрещат.

Пожарский тогда ничего мне не ответил, лишь головой покачал и ушёл себе дальше дела делать, которых с каждым днём было всё больше и больше, не смотри что выступление со дня на день. А скорее именно поэтому. Я же ночь без сна провёл после нашего разговора, всё раздумывал, прикидывал, и выходило – прав князь Пожарский. Я просто боюсь воевать со шведами, прямо как боялся воевать с поляками после Клушина. И потому тянул с выступлением, не хотел даже на Пасху поднимать ополчение, несмотря на малодожливую весну, рано растаявшие снега и давно уже вскрывшиеся реки. Казалось, даже погода на нашей стороне, и один только я противлюсь выступлению.

И вот пришла Пасха года семь тысяч сто двадцатого, и ждать дольше было невозможно, а потому сразу после большой торжественной службы, которую служил, конечно же, сам протопоп Савва, прямо на площади перед Спасо-Преображенским собором встали в один ряд я, князья Пожарский и Литвинов-Мосальский, воевода Репнин, староста Кузьма Минин, и сам Савва вместе с келарем Авраамием.

– В сей день светлого праздника Воскресения Христова, – громко провозгласил я, – Совет всея земли приговорил выступать из Нижнего Новгорода дабы очистить землю русскую от свеев да немцев да прочих врагов, что заняли Москву и Новгород Великий и аки аспиды впились в самое сердце её.

Я перевёл дыхание, несмотря на то, что речь была давно готова и каждое слово в ней проговорено не единожды, обсуждено и признано верным едва ли не всем Советом, давалась она мне сейчас, когда приходилось говорить перед сотнями и сотнями людей, ловившими каждое слово, очень тяжело.

– Выходит ополчение в поход, – продолжил я, – чтобы всей землёю после изгнания врага собрать Земский собор и покончить навек с разбродом и смутой на Руси Святой. Многие жёны останутся вдовами и дети сиротами, многие матери не дождутся своих сынов, но когда оплачете их, жёны, когда прольёте по ним слёзы, матери, вспомните, что погибнут они не зазря. Не в распре княжеской, но в праведной войне не противу одних лишь свеев да воров, но против самой смуты. Погибнут они, дабы прекратилось великое нестроение в земле русской и более не лили бы слёзы матери и вдовы по сыновьям да мужьям, да не глядели на малых сынишек, думая, завтра и по ним выть придётся.

Возвышенные, а можно сказать и напыщенные слова, однако такие очень хорошо действуют на толпу. Там уж начинали выть женщины и девицы, заранее оплакивая ушедших в ополчение ратников. Конечно же, слова мои их ничуть не успокоили, но обратиться следовало именно к тем, кто останется, чтобы помнили, за что сражаться и умирать уходят их мужчины.

Вот так, под колокольный перезвон, ополчение полк за полком начало покидать Нижний Новгород прямо в канун Пасхи.

Правда татарские разъезды и иные конные сотни выдвинулись намного раньше, разведывая дорогу на Ярославль. Потому что именно туда по общему приговору Совета всея земли первым делом направилось ополчение. Ярославль выбран был потому, что оттуда можно и на Москву и на Великий Новгород ударить, и именно там, в Ярославле, решено было выбрать то самое направление удара. Пока же полк за полком, конная сотня за конной сотней выезжали из Нижнего Новгорода под плач и вой матерей и жён, заранее оплакивавших сынов и мужей. Почти всю светлую седмицу ратники покидали город, и лишь через неделю выехали последние телеги обоза. Тяжёлые пушки большого наряда, какими мы располагали, увезли вверх по Волге, они проделают весь путь до Ярославля по воде. В обозе же остались полковые пушки на случай если придётся-таки принимать бой в поле. В это никто не верил, однако всё же совсем без наряда сушей отправляться не стали. Может быть, риск и невелик, но лучше перестраховаться, тут все пришли к едином мнению, что удавалось далеко не всегда.

Длинной колонной тянулись по дороге на Ярославль пешие полки, конные сотни, бесконечной вереницей тянулся обоз. Во время Смоленского похода и после, когда вёл литовскую армию к Варшаве, я и подумать не мог, что увижу настолько больше всего. Людей, лошадей, возов безумно растянутых по дорогам. Как со всем этим управляться я представлял себе слабо, наверное, не будь верного Хованского, князя Пожарского с родственниками, что командовали кавалерией, и конечно же Кузьмы Минина, тянувшего на себе все заботы обоза, не сумел бы сладить с таким безумным, требующим каждый день полной отдачи хозяйством. Если подготовка ополчения в Нижнем была кошмаром, то сейчас, когда вся эта масса людей, коней и возов двинулась в путь, он превратился в натуральный ад.

– А ты не лезь всюду, – дал мне в первый же день похода дельный совет князь Хованский. – Это не Смоленский поход, где народу быть чуть, да половина почти свеи да наёмники, которыми Делагарди занимался, никого к ним не допуская. Здесь ты даже за самыми начальными людьми не уследишь, на то я есть да Мосальский да иные воеводы. Мы на походе за всё отвечаем перед тобой, Михаил, а вот когда до дела дойдёт, когда сойдёмся мы со свеями или воровскими людьми, тогда-то тебе брать вожжи в руки. А покуда не трудись, с ополчением и без тебя управимся.

Конечно же, всё было не настолько просто, как сказал князь, но всё же отпустив вожжи, я стал больше думать о предстоящей войне. Она только начиналась, ещё ни одной стычки не было, и тем не менее, пускай сабли лежали в ножнах, пищали на плечах, а долгие списы и вовсе в обозе, она уже шла. Потому что враг знал о нашем выступлении, его не скрыть, и шведский король и Заруцкий с Трубецким и прочими воровскими воеводами, да и Делагарди в Москве, должны что-то предпринимать. Но в отличие от наших врагов мы пока были слепы, шли к Ярославлю, где воеводой был князь Елецкий, лишь ненадолго прибывший в Нижний Новгород, чтобы убедиться, что во главе ополчения действительно стою я, а не кто другой, и вернулся обратно, готовить людей и город к постою. И слать вести всем в округе, чтобы собирались в Ярославле, чтобы присоединиться к ополчению.

* * *

В Ярославль я въехал, конечно же, вместе с первыми конными сотнями, вместе с князьями Пожарским и Мосальским и келарем Авраамием. Хованский же по обыкновению своем пропадал в войске, как и Минин и многие другие младшие воеводы, которыми, собственно, на походе князь Хованский и руководил.

– Челом бью тебе, князь Михаил, – первым поклонился мне, сидя в седле Елецкий, – тебе, брат-келарь, вам, князья, и всему воинству русскому. Ярославль примет вас у себя и людей даст для ополчения, как и было в Нижнем Новгороде условлено.

Я ответил ему поклоном и благодарностью от всего ополчения, а после Елецкий пригласил нас в Кремль, разделить с ним трапезу да и поговорить с дороги.

В этот раз я тянуть не стал, не пошёл в мыльню, не позвал цирюльника. В Ярославле мы всё равно задержимся надолго, растянувшееся по дорогам и по Волге ополчение, будет собираться куда дольше недели, которую покидало Нижний. Однако каждый день этого вынужденного промедления нужно использовать с толком. Сперва переговорить с Елецким, узнать у него все новости, что добрались до Ярославля, а уж после решать, как быть дальше и куда войско вести.

– У нас тут дела неплохо идут, – после трапезы, потому что без неё начинать разговор было нельзя, да и хорошо было поесть нормально после походных харчей, высказался Елецкий. – Только Роща Долгоруков воду мутит, подбивает служилых людей идти к вору, серебро обещает, да и платит вроде тем, кто к нему бежит. Но бегут к нему городовые казаки да стрельцы, что показачиться решили. Конечно, и дети боярские есть, что польстились на его серебро, но то бедные совсем, безземельные, что при Грозном или Годунове лишь в послужильцы сгодились бы. Те же, у кого честь его, в ополчение к тебе, князь Михаил, идти готовы.

– И много таких, – спросил я у Елецкого, – у кого чести нет?

– Коли сказал бы, что почти нету таковских, – вздохнул князь Елецкий, – то ложь была бы, а лгать тебе, князь Михаил, я никогда не стану. Но и чтобы много было их тоже не скажу, а всё ж находятся. Не все верят, что в твоём ополчении платят как уговорено, потому как после Смоленского похода и Коломенской битвы, многих по домам ни с чем распустили. Оно вроде и царя вина, да только шли за тобой, князь, уж не обессудь, вот и не верят. Да ты далёко, князь, а Роща Долгоруков со своим серебром прямо тут, вот и пошли к нему. Сейчас, говорят, сидят во Пскове с вором и его воеводами, Хованским, воеводой псковским, Заруцким да Трубецким, и решают, на Москву им идти или на Великий Новгород.

– На Москву они пойдут, – уверенно заявил Пожарский. – Вору и воеводам его до Пскова с Новгородом дела нет, гори они хоть синим пламенем, им Москву подавай. Возьмут Торжок, а после Тверь, отрежут Делагарди от Новгорода, тот сам из Москвы сбежит, никакие бояре не удержат.

Он постоянно напоминал об этом при каждом удобном случае. Князь считал, что идти надо к Москве, освобождать её, а уж после заниматься севером. Я не был так уверен, что это правильный выбор, но мои резоны Пожарский отметал с завидной лёгкостью. Для него, как и для большинства князей, важнее всего была Москва, выборы царя, а уж после можно и остальным заняться. И мои напоминания, что на Земский собор может заявиться сам Густав Адольф во главе новой шведской армии, никак не могли переубедить упрямого Пожарского и его сторонников. А сторонников у него в ополчении было много.

– У Горна в Новгороде достаточно сил, – покачал головой я, – и о нём забывать не стоит. Пускай и побило их воровское войско да только не так уж сильно. Да и король свейский скоро с подкреплением придёт, вот тогда всем солоно придётся.

– Не пришёл ведь ещё, – возразил Пожарский, – и Горн не спешит войска слать в Москву, Делагарди на помощь. Сидят оба как мыши под веником и носу не кажут, короля своего со свежими полками придёт.

– Я мыслю, – подлил масла в огонь Мосальский, – отрезать Делагарди от Горна верное дело. Тверь откроет ворота любому русскому войску, что воровскому с новым царём Димитрием, что нашему ополчению. Как и Торжок. Займём их, разрубим свейскую гидру напополам, и порознь её бить станем.

– А коли к Твери да к Торжку придётся войско того самого третьего царя Димитрия? – поинтересовался я. – Со стрельцами московского приказа, с донскими казаками да детьми боярскими Рощи Долгорукова, что делать станем? Мы же ополчение против свеев собирали, могут ведь иные и отказаться воевать против воровского войска.

Это для нас, воевод, оно воровское, а для «чёрного» народа да и для многих детей боярских, надежда на царя, который разом все распри прекратит и как наденет шапку Мономаха, да воссядет на московский престол, так сразу настанет полный мир и благолепие, как было ещё до Годунова, при царе Фёдоре Иоанновиче и особенно отце его, Грозном. Наше ополчение состоит в основном из такого народа да детей боярских, и если придётся столкнуться с воровским войском, ещё неизвестно, как они себя поведут. Там ведь благодаря Роще Долгорукову, а точнее Ивану Ульянову и его английскому серебру, тоже деньги водятся и немалые. Быть может, и не столько, сколько дали нам нижегородские купцы да Строгановы из-за Урал-камня, а всё же не бедствуют и какую-то копеечку платить смогут. Да пришлют ли денег уже нам, если не со шведами, а с православными, таким же ополчением, свару затеем. Что-то мне подсказывало, вряд ли.

– Так там их должны ворота закрытые встретить, – уверенно заявил Пожарский, – а осаждать русские города они не станут.

– Могут и осадить, – рассудительно заметил келарь Авраамий. – Для них же, коли в обозе свой царь, то город воровским выходит, а его взять измором или приступом, а после разорить, не грех вовсе.

И все надолго замолчали, переваривая его слова. Слишком уж мрачная перспектива рисовалась перед нами. Тогда я впервые подумал, что надо было всё же затевать войну зимой, до первой оттепели, потому что сейчас наше положение сделалось прямо-таки двусмысленным, а потому весьма незавидным.

– Не для вора я войско готовил, – резко заявил я.

– А выходит, Михаил, – невесело усмехнулся в бороду князь Пожарский, – что как будто бы для него.

И шутки в его словах, несмотря на улыбку не было вовсе.

Решение этой проблемы нашлось быстро, и предложил князь Мосальский, едва ли не лучше всех остальных в ополчении разбиравшийся в подобных делах. Среди нас были в основном воеводы, кто при дворе не торчал, а либо войско водил в походы, либо в городах воеводами сидели. Где уж тут поднатореть в интригах и местнических спорах. А вот Литвинов-Мосальский ещё при Годунове состоял и с ним ездил в Троице-Сергиев монастырь на богомолье, да и при первом воре тоже не пропал, одиннадцатым быть в свадебном поезде да ещё и польских послов за стол провожать мало кому доверили бы. Так что когда дело доходило до интриг, местнических и прочих споров, никого лучше князя Мосальского у нас не было.

– С этим лихом можно на первом же Совете всея земли сладить, – уверенно заявил он. – Надобно лишь верный приговор принять. Сторонников вора там нет, потому и приговор примут легко. А кто против приговора всей земли пойдёт-то после? Такому ежели что и на Земском соборе это припомнят обязательно.

Две с лишним недели войско втягивалось в Ярославль и размещалось в городе и ближних его окрестностях. Вокруг Ярославля вскоре вырос второй посад из палаток, шалашей и возов, устроенный ополчением. Там как будто сами собой образовались базарные площади, где торговали всем, что нужно ратникам, а когда приходило время объявляли решения воевод и Совета всея земли. В нём даже пару банек срубили и поставили в не особенно видных местах, ведь в баньках тех ратники из детей боярских да и головы не столько парились, чего по летнему времени и не надо было особо, Волга же рядом, сколько таскали туда девок. Да и кабаки вроде подпольные, что водкой в обход монополии торгуют, тоже завелись, однако за пьянство карали жестоко, простых ратников плетьми, а детей боярских, штрафами, так что охочих до выпивки находилось не слишком много.

И все эти недели шли среди воевод и прочих начальных людей ополчения жаркие споры о том, куда же теперь идти. Проблему, что встала перед нами ещё в первую беседу с князем Елецким, и правда, решили сразу же. Причём решение, предложенное Мосальским устроило всех.

– Допрежь того, – поднялся я на первом же заседании Совета, – надобно всем миром приговорить вору псковскому, что царём Димитрием себя ложно именует и сбивает с пути православных, креста не целовать, а того, кто крест ему целовал прежде или будет крест целовать объявить вором, и те города, что верность ему сохранят, почитать воровскими и поступать с ними, как с вражескими. Есть ли те, кто против такого приговора?

Возражений не было, и дьяки записали его слово в слово. Теперь уже никто не посмеет переметнуться к самозванцу, потому что идти против приговора всея земли дураков нет. Это поставит такое жирное, несмываемое пятно на чести всего рода, что родные братья удавят, лишь бы позор с семьи смыть.

Но главный вопрос, ради которого собирался Совет, не был решён ни на первом, ни на втором заседании. Уже пора было передовым отрядам покидать Ярославль, уже служилые татары ездили по дорогам, разведывая обстановку и сталкиваясь с казаками Заруцкого, которых тот ещё до Пасхи распустил в зажитие, чтобы не давали покоя всем городам на пути ополчения да и просто наводили беспорядок, замедляя наше продвижение, а Совет всё судил да рядил, куда войску идти, к Москве или на север, к Новгороду Великому.

– Делагарди сам из Москвы сбежит, – увещевал я, – ежели перед нами Тверь и Торжок ворота откроют. Нету сил у свеев и дальше сидеть в Москве, особенно после Гдова и после того, как король их, Густав Адольф, убрался восвояси.

– Он с новым войском обещал вернуться, – напоминал мне Шереметев, – и ты сам, Михаил, говоришь, войско то будет сильное и с большим нарядом, чтобы города брать.

– Верно, – кивал я, – и пойдёт оно не к Москве, а ко Пскову, а после на Вологду, Холмогоры да Архангельский острог. Не нужна свейскому королю Москва, ему наш север нужен, Псков с Новгородом.

– А как брат его, – напомнил мне Шереметев, – которое бояре в Москве нам в цари прочат? Король свейский-то вроде как за-ради него старается, как брат старшой да опекун.

– Покуда Псков с Новгородом не будут его, Густава Адольфа, – возразил я, – покуда он в той земле крепко не засядет, так что после не выбьешь, так и брата своего не даст боярам. Потому он нам первейший враг, а не сидящий в Москве Делагарди.

– А может ты, князь Михаил, – ехидно заметил в ответ Куракин, – так говоришь, потому что Делагарди тот твой дружок собинный. И потому не желаешь ты противу него воевать.

– Ещё когда мы вместе били ляхов да литву, – привычно отвечал я, – оба знали, что противу други своя воевать после придётся. Как человек он мне может и друг, а как свейский воевода – враг, как и король его. И поминать о том боле не надобно, всем это уже оскомину набило.

Смеялись моей шутке в основном поддерживавшие меня, однако и кое-кто из сомневавшихся тоже. Не бог весть какая конечно, но многим и правда поднадоело, что все припоминают мне дружбу с Делагарди.

Итогом долгих разговоров стало компромиссное решение. Ополчение выступило на Тверь и Торжок, чтобы разорвать связь между Делагарди и засевшим в Новгороде Горном, а также подкреплениями, которые может привести из Швеции Густав Адольф. И уже в Твери будет решено, куда идти дальше, на Москву или на Новгород. Пускай такое решение меня не слишком устраивало, однако здесь, в ополчении, несмотря на то, что я был старшим воеводой, власть моя оставалась лишь бледной тенью настоящей власти военачальника. Ведь когда я водил войска от имени царя Василия, пускай и не особо любимого всеми, прозванного боярским, но всё равно я как будто ходил в его тени и власть моя в войске была отражением его власти. Ополчение же никакого царя не признавало и шло именно для того, чтобы решить, кто станет править всей русской землёй, а потому приходилось не просто считаться с мнением Совета всея земли, но и следовать его решениям, потому что именно его властью я был поставлен воеводой и моя власть над ополчением опиралась на решения Совета.

Уже в мае, когда я собирался только выступать из Нижнего Новгорода, первые конные сотни ополчения начали покидать Ярославль. Так начался знаменитый бег к Твери, как его после назовут летописи, и от того, кто в этом забеге выиграет, будет решаться судьба всей России. Вот только я и вологодский воевода Роща Долгоруков, влившийся со своими детьми боярскими в войско третьего уже по счёту вора, решившего забраться на московский престол и примерить шапку Мономаха, знали, что судьба самого этого забега будет решаться не в Ярославле, Пскове или Новгороде, но в Архангельском остроге, куда уже очень скоро должен прибыть английский корабль «Благословение Господне» с серебром и наёмниками Московской компании.