Текст книги "Противу други своя (СИ)"

Автор книги: Борис Сапожников

сообщить о нарушении

Текущая страница: 39 (всего у книги 39 страниц)

Романовы не представляли никакую землю, и всё же слово одного из них весило подчас побольше, нежели слово того же муромского воеводы, пускай он и был выборным обо всей муромской земли.

Если высказывание Ляпунова заставило всех удивлённо выдохнуть, то слова Ивана Никитича Романова просто взорвали весь придел Успенского собора. Не было криков, никто не вскочил со своего места, однако именно в этот момент стало ясно кому быть царём. И не только сомневающиеся и молчавшие прежде воеводы и дворяне принялись один за другим подниматься и отдавать мне свои голоса, но и прежние противники не желали отстать от них. Если уж среди Романовых нет единства, если младший брат Филарета и глава рода, пускай все знали, что лишь номинальный и реальная власть принадлежит всё тому же Филарету, поддержал меня, а не своего племянника, это более чем серьёзный повод задуматься над тем, а стоит ли вообще голосовать за молодого Михаила Романова. И очень многие делали свой выбор прямо сейчас.

Когда же все высказались, снова встал князь Пожарский.

– Кто отдаёт свой голос за Михаила Романова? – спросил он.

Нельзя сказать, что никто не проголосовал за него. Конечно же, Филарет первым поддержал сына, а вместе с ним и мои непримиримые противники вроде Куракиных, Долгоруких, Трубецких, Голицыных, и тех дворян и детей боярских, кто не мог переменить сторону потому что слишком зависели от этих сильных семей. И всё равно их было слишком мало, чтобы царём стал Михаил Романов, перевес в мою пользу был очевиден. Многие из простых дворян и детей боярских старались не смотреть в мою сторону, прятали глаза, как будто всем видом своим показывая, что они-то и рады бы за меня голос отдать, да только не могут, выше их сил это и они над собой не властны.

У дьяков не ушло много времени на подсчёт, и вскоре один из них подошёл к Пожарскому и подал бумагу.

– Земский собор, – сильным, привыкшим перекрикивать шум боя голосом провозгласил князь Пожарский, – приговорил большинством голосом быть царём на Руси Святой князю Михаилу Васильевичу Скопину-Шуйскому.

Решение было очевидным и тот же Филарет покинул Успенский собор ещё до его оглашения. Он проиграл, но не смирился с поражением, и я уверен впереди меня ждёт ещё масса всего интересного, и вряд ли приятного.

Но теперь же я поднялся со своего места и прошёл к князю, чтобы показаться всем в Земском соборе. Я предъявил себя, как говорится, городу и миру, но мысль с голове была только одна: «Это что же, я теперь царь? Быть такого не может», и справиться с этой предательской мыслью никак не получалось. Несмотря ни на что не мог поверить, что стал царём всея Руси. Этого просто не может быть, но это было, было, что бы я себе ни думал.

С той же предательской мыслью вышел я на крытое крыльцо Успенского собора, перед которым всё ещё стояли ратники с долгими списами, но к ним прибавилась ещё и полная рота пищальников. Стрельцам, которыми до сих пор руководил Трубецкой, никто из моих соратников не доверял. Та же мысль стучала в голове, когда князь Пожарский провозгласил собравшемуся на площади перед собором народу, что именно мне быть царём. Наверное, именно из-за этой мысли я поднял голову и смотрел поверх стен Кремля, в небо над Москвой. Небо, в котором разгорались вместе с ранним закатом первые всполохи зарева казацкого бунта.

[1] Из-за постоянных конфликтов с турками в том же Азове, многие донские казаки ещё в XVII веке пристрастились к курению табака, что вызывало резкое осуждение православной церкви

Эпилог

Смотря фильм «Иван Грозный», старый ещё военных времён, который Эйзенштейн снимал, я смотрел как царя ведут в соборе под руки и думал, что уж это-то режиссёр точно выдумал. Молодой вполне здоровый человек может и сам идти, без поддержки. Но оказалось, она ещё как была нужна. Даже не знаю, сколько весило моё одеяние, царский чин он же большой наряд, пошитый из тяжёлых дорогущих тканей, не давал нормально идти. Запутаться в нём было проще просто, да и вес у него был весьма и весьма приличный. Под руки меня вели князь Дмитрий Пожарский и воевода Михаил Шеин, с их помощью выбрался я из просторного, расписного, стоявшего на лыжах возка, в котором отправился на венчание в Успенский собор. Венчание, само собой, на царство, потому что с супругой своей, наречённой царицей Александрой, повенчан был уже лет пять назад. Она была со мной сегодня, ждала в соборе, пускай в Москве не совсем безопасно. Несмотря на то, что казацкий бунт подавлен, однако кое-какие отголоски его ещё слышны на улицах даже Белого города.

Собственно, с бунтом справились в первые же часы после объявления об избрании меня царём. Казаки, как и обещал их заводила, оказавшийся впоследствии Иваном Просовецким, принялись бунтовать и успели подпалить несколько домов в Белом городе. Шли они большими, но не слишком организованными толпами к моему московскому имению и к Кремлю. Конечно же, в Кремль шагало куда больше казаков, да и организация у них была всё же получше нежели у того невеликого отряда, что зачем-то отправился жечь мой московский дом. Прятаться я ни от кого не собирался, как и сидеть сложа руки.

Одновременно с вызовом в Кремль пикинеров и конных самопальщиков, были подняты по тревоге ещё и все перевёрстанные в московские стрельцы вчерашние пищальники. Трубецкого они как командира не слишком уважали, и больше слушали собственных начальных людей, с кем под Торжком и под Тверью вместе дрались. Стрелецкие слободы, куда вернулись прежние приказы, которые уже начали звать старыми, окружили те же пикинеры, которых в столице было куда больше, нежели потребовалось бы для обороны крыльца Успенского собора от казаков. Кроме них подняли и все рейтарские роты, какие ещё не были разосланы по городам.

Стрельцы перегородили улицы брёвнами, однако привычные к такому казаки готовы были пойти на штурм. Вот только перед спешно возведёнными баррикадами встали пикинеры.

– Пики на пехоту ставь! – выкрикнул уже на вполне сносном русском Григорий Хмельницкий, в недавнем прошлом всего лишь кабо под командованием капитана Тино Колладо, а теперь сам капитан да ещё и с приличными перспективами, которые открылись ему после того, как он сменил веру, став православным. – Малым шагом, вперёд… Марш!

И пикинеры его привычно, как под Торжком и под Тверью, пошли на врага, нацелив в них хищные жала долгих спис.

Напиравшие с боковых улиц рейтары то и дело рассекали единую толпу казаков на отдельные части, словно громадного змея из сказок по кускам рубили. Змей же этот огрызался из пистолетов и пищалей, отмахивался стальными клинками казацких сабель. Да, жертвы были, да лилась кровь, однако до настоящего бунта, который распахивается во всю ширь русской души, так и не дошло. Разделённых, дезорганизованных казаков начали вязать, иные же побежали прочь, таких не ловили особо, давая понять, что новый царь готов щадить и миловать тех, кто не станет и дальше против него бунтовать.

– Не тронь тех, кто бежит! – повторял раз за разом тульский дворянин Владимир Терехов, воевода целого рейтарского полка. Он снова сменил службу, вернувшись в рейтары, но теперь уже старшим из начальных людей. – Пущай бегут побольше! Пущай знают, тех, кто бежит, не трогают!

И казаки в самом деле, видя, что разбегающихся не трогают ни рейтары ни пикинеры спешили затеряться в московских переулках, даже рискуя заблудиться. Сейчас им было куда важней поскорее скрыться с глаз врага, а там уж кривая выведет – не впервой.

* * *

Мы поднялись на то самое памятное крыльцо, с которого объявили об избрании царя, и прошли в празднично убранный придел Успенского собора. Теперь здесь не было никаких кресел для князей с боярами и лавок для дворян и земских выборных, все стояли как и положено по обе стороны от той короткой дороги к возвышению с шапкой Мономаха, рядом с которой ждал меня архимандрит Варлаам в сопровождении отца Авраамия и моего дядюшки, теперь уже митрополита Тверского, занявшего опустевшее со смертью Гермогена место. Теперь уже не царственного, но в самом скором будущем быть ему патриархом, как я и обещал. Филарет же покинул Москву и сидел сейчас в Ростове, где, наверное, уже плёл против меня заговоры, но пока об этом думать рано. Были в соборе и представители от всех сопредельных и не только сопредельных держав. От Литвы приехал сам Лев Сапега, пускай и старый уже, он отважился на такое путешествие. От Пруссии был граф Вольрад фон Вальдек, знакомый мне по совместной кампании против Сигизмунда Польского и коронации Сигизмунда Прусского. Шведов представлял Делагарди, занимавшийся делами в Великом Новгороде, который после присяги Густава Адольфа снова возвращался в Русское царство, генерал улаживал в городе последние дела, однако пропустить мою коронацию уж точно не мог. Присутствовал тут и Джером Горсей, представитель Московской кампании не имел права пропустить такое мероприятие. Не признававший меня русским царём Сигизмунд Польский, само собой, никого не отправил, однако был на коронации моей и куда более важный посол, нежели мог приехать из Польши. Иосиф Грегори, которого у нас окрестили Юсуфом Грегоровичем, ехавший из Персии обратно в Священную Римскую империю вместе с персидским посланником Мурши Кулыбеком, решил задержаться ненадолго в Москве, чтобы передать весть своему владыке о том, что своими глазами видел венчание на царство нового правителя России.

– Имей страх Божий в сердце и сохрани веру христианскую греческого закона чистой и непоколебимой и соблюди царство твое чисто и непорочно, такое же как принял его от Бога, и люби правду и милость и суд правый, и к послушным милостивое, ко святой же и соборной церкви и ко всем святым церквам имей веру и страх Божий и воздавай честь, потому что в ней, царю, второе порожен есть от святые купели духовным святым порожением, и ко святым честным монастырям великую веру держи по данной тебе от Бога царской власти, к нашему смирению и ко всем своим огомольцем о стем, – завёл хорошо поставленным голосом архимандрит Варлаам поучение царю, которое следовало прочесть целиком, прежде чем передать мне шапку Мономаха, чтобы я сам возложил её себе на голову.

Продлится это поучение весьма и весьма долго, и потому я был рад, что меня поддерживают с двух сторон, иначе бы точно завалился под тяжестью царского одеяния.

* * *

Астрахань удивительно легко выдала Заруцкого и Марину Мнишек. Я отправил туда самых верных людей во главе с князем Пожарским и известной частью войска. Конечно, в Москве ещё пошаливали разбежавшиеся после бунта казаки, но с ними легко справлялись стрельцы, так что в первый поход я мог отпустить достаточно сильное войско. В основном конное, хотя по основательно замёрзшим рекам ехали санные обозы с пехотой – всё теми же пикинерами и самопальщиками, перевёрстанными в стрельцы – и конечно же несколькими пушками большого государева наряда. Едва ли не теми же самыми, какими Грозный брал Астрахань в своё время. Руководил осадной артиллерией, конечно же, незаменимый Слава Паулинов, поднявшийся на старости лет до дворянина московского, а потому имевшего уже немалый вес в войске.

Никакой осады не было. Да и Заруцкий сидеть в городе не стал, понимая, что не может собрать войско, ведь после того, как казаков пощадили в Москве, отправив на Дон грамоту о полном помиловании и примирении, принятую ещё Земским собором, станичники больше не спешили идти под знамёна «истинного царевича Ивана Димитрича», как именовал в своих прелестных письмах атаман Ивашку-ворёнка, малолетнего сына Марины Мнишек. Сбежав из Астрахани, он бросился не на Дон, где шансов поднять казаков у него уже не было, а на Яик, тогда ещё не звавшийся Уралом, вот там-то его и поймали. Привезли в цепях в Астрахань вместе с Мариной Мнишек и ничего не понимающим двухлетним мальчишкой Иваном. Из Астрахани обоих ещё до первых оттепелей доставили в Москву, так сказать, пред мои светлы очи.

Я тогда ещё не был царём, с венчанием торопиться не следовало, нужно было подготовиться к такому делу со всей серьёзностью и обстоятельностью, показывая, что никуда не спешу, потому как власть моя прочна и без этого. Показуха, конечно, в чистом виде, но без неё никак.

Заруцкого я знал ещё по Торжку, где он сопровождал очередного вора, теперь уже Псковского. Атаман храбрился, пытался глядеть на меня свысока, однако получалось это у него не очень. Всё же положение не то.

– Сильно ты заворовал, атаман, – прямо высказался я, – и потому дорога тебе одна – на кол.

– Иные из тех, кто к Астрахани ходили за мной, – усмехнулся Заруцкий, – воровали не хуже моего, отчего ж они не на кольях-то?

Вопрос, быть может, и хороший, отчего те, кто рвал Русское царство, как красную тряпку, кто думал лишь о том, как бы продать его подороже, сели не на кол, но в кресла Земского собора. Вот только даже со всем своим войском, не мог я пойти против них, потому как нет у меня надо всеми этими князьями да боярами, почуявшими силу именно в смутное время, никакой власти. Грозный был царь природный, из настоящих Рюриковичей, и он мог опричниной гнуть бояр с князьями в бараний рог, у меня ничего подобного и близко не получится. Даже если б хотел, не смог бы. Первыми же воеводы, вроде Литвинова, Хованского и даже Пожарского отвернулись бы от меня.

– Потому, – за меня ответил с прежней усмешкой Заруцкий, – что они князья да бояре, и все власть твоя, воевода, от них. Ну а казаку привычно смерть на колу принимать, за общий грех кару нести одному.

Тут он едва ли не святотатствовал, почти ровняя себя с Христом. Хорошо рядом не было отца Авраамия, уж он бы не промолчал. Я же лишь жестом велел вывести Заруцкого, а сам обратился к Марине Мнишек. Сын её сейчас спал отдельно, его забрали у неё ещё в Астрахани, и сейчас я решал даже не судьбу «прекрасной полячки», но именно её малолетнего сынишки.

– Глядишь на меня как все, – едва не выплюнула мне в лицо Марина. – Тоже хочешь тела моего, московит?

Она даже руку к вороту платья дёрнула, как будто и в самом деле расстегнуть хотела.

– Не хочу, – равнодушно глядя ей в глаза ответил я.

– Врёшь, московит, – прошипела почище гадюки Марина, – все вы врёте. Один только Дмитрий был настоящий царь, сын вашего тирана. Но он был хорошо воспитан, долго жил у Вишневецких, свободно говорил на латыни, читал стихи. Мы с ним их даже вместе сочиняли. А потом были другие, с липкими пальцами и липкими взглядами. Думаешь, нравился мне тушинский царёк или этот неотёсанный казак или Сапега – у него самый липкий взгляд был, глядел на меня как на патоку. И тоже стихи читал и на латыни говорил со мной, очаровать хотел.

– Не ведаю я кем был первый вор, которого дядюшка мой сверг с престола, – пожал плечами я с тем же равнодушием, – да и не важно это уже. Ты уже покойница Марина, тебе не о теле, но о душе думать надобно.

– А я не о душе думаю, московит, – неожиданно осела на стуле, словно из неё выпустили весь воздух Марина, – а только о сыне своём, Иване. Прежде хотела, чтоб он царём был, а теперь хочу лишь, чтобы жил он.

– Не увидишь ты его больше, Марина, – честно ответил я, – и не узнаешь, жив он или нет.

– Хочешь, бери меня прямо здесь, – снова потянулась к вороту платья Марина, но уже без прежнего пыла и презрения в глазах, – только дай посмотреть на сына в последний раз.

– Идём, – поднялся я, – посмотришь, только не буди.

Я сам проводил её к комнате, где мирно спал под присмотром мамки мальчонка со светлыми волосами. Не был похож он ни на первого вора ни на второго ни даже на Заруцкого, так что от кого его прижила Марина, бог весть, расспрашивать её я уж точно не стану. Я украдкой смотрел на неё, действительно, прекрасную полячку, сохранившую красоту, несмотря на все свои злоключения. Она с материнской любовью смотрела на сынишку и шептала что-то, я не прислушивался, а после решительно отвернулась и мы пошли обратно.

– А как с Ворёнком-то быть? – спросил у меня князь Литвинов-Мосальский, когда судьба Марины Мнишек была решена и она отправилась на вечное своё заточение. – Жить ему на свете божием нельзя, опасен слишком.

– Так помер он, Василий Федорыч, – ответил я. – Зима ведь, а мальчонка мал совсем, вот подцепил горячку дорогой да и помер от неё. Поручи дьякам отыскать подходящего да и похоронить как Ивашку-ворёнка.

– Больно добр ты, Михаил Васильич, – покачал головой Мосальский, однако и ему явно не по душе было убивать малолетнего, пускай и очень опасного ребёнка.

Пускай князь и был плоть от плоти этого сурового века, однако убивать детей, даже столь опасных, и ему не так просто. Ну да и я не хочу брать такой грех на душу, осталось только решить, как быть с ним теперь.

* * *

Я поймал себя на том, что то и дело бросаю взгляд в сторону стоявших в окружении знатных женщин, боярских и княжеских жён и матерей, Александру с мамой. Однако надолго задержать на них внимание на мог, нужно следить за поручением, ведь по его окончании архимандрит Варлаам подаст мне шапку Мономаха. Правда, это не будет концом его поучения, придётся и в Мономаховой шапке со скипетром и державой в руках выслушивать его дальше.

Но вон архимандрит замолчал и сам поднял шапку Мономаха, передав её мне. Как ни тяжела она в присказке, а я её веса почти не почувствовал, ни в руках, ни на голове. В тот момент, когда сам возложил её себе на чело ни Пожарский ни Шеин меня под руки не поддерживал.

– Прийми от Бога вданное ти скипетро, правити хоругви великаго Царства Росийскаго, – произнёс архимандрит, принимая у митрополита Василия скипетр и передавая его мне, а после точно также подав мне державу.

Вот их вес я почувствовал, но снова помогли Шеин с Пожарским, поддерживавшие мне руки.

– И тогда, о благочестивый и боговенчанный царь! И сам услышишь сладкий голос небесного царя и Бога: благой мой раб добрый и верный Российский царь Михаил! – продолжил поучение архимандрит Варлаам. – И тогда боговенчанный царь! Соответственно своим царским подвигам и трудам, примешь от Бога мзду сторицею и начнешь царствовать со Христом в небесном царствии с ангелами и со всеми святыми, славить Бога в Троице воспеваемого и веселиться с ними в бесконечные веки. С тобою боговенчаным и православным царем, и мы получим царствие небесное благодатью и человеколюбием Господа нашего Иисуса Христа, с ним же Отцу и Святому Духу, честь и поклонение ныне и присно и во веки веков, аминь.

После этих слов я обернулся к собравшимся в соборе, чтобы все видели моё лицо. Шеин же с Пожарским, отпустив мои руки, взяли два блюда с золотыми монетами и принялись сыпать из мне на голову и плечи. Вот этот душ из весьма увесистых золотых копеек выдержать оказалось сложнее всего. Я стоял под ним, обводя взглядом весь большой придел Успенского собора. Но взор мой то и дело возвращался к маме с Александрой.

* * *

Сложнее всего оказалось вырваться из Москвы в Суздаль, найти время для этого было решительно невозможно, а посвящать ещё кого-то в свою историю я не хотел. И без того она выходила какой-то авантюрной, прямо как из романов Дюма или Джорджа Мартина. Вроде и хорошее дело поехать самому за супругой и матерью, вот только никто же не знает, где они, кроме меня и князя Пуговки, так что лучше бы послать за ними Ивана Шуйского, он ведь их прятал после моей внезапной опалы и ссылки в Литву. Но ехать в Суздаль без меня я бы никому не дал, слишком уж серьёзным было дело, которое я затевал. Серьёзным, рискованным и таким, что, пожалуй, никто бы даже из самых ближних и верных моих сподвижников не понял бы моего поступка. Как и князь Мосальский они были плоть от плоти этого жестокого века, а я просто не мог взять и убить двухлетнего ребёнка только потому, что он опасен для меня. Несмотря на всю опасность, которую он представлял не для меня одного, но и для всего Русского царства, я не мог разменять на него жизнь одного мальчика, который толком ничего не понимает даже. Вот такой я испорченный двадцать первым веком человек.

И всё же, весьма натурально «подхватив горячку» я «слёг в постель» и несколько дней никого не принимал. Отец Авраамий вместе с готовившимся уже отбыть из Москвы в Тверь митрополитом Василием принялись служить молебны во здравие моё, созывая на них людей. Даже малость неудобно было смотреть, как народ едва ли не толпами валит в церкви и храмы, которых в Москве превеликое множество, чтобы помолиться о скорейшем разрешении моём от тяжкого бремени болезни. Однако именно эта суета, поднятая отцом Авраамием и митрополитом Василием, помогла мне неузнанным покинуть Москву.

Мой отряд покинул Кремль, проехал через Белый город и заново отстраивавшийся после сражения и осады Земляной, и татарским манером с двумя заводными конями, мы поехали в Суздаль. Сложнее всего было доставить мальчика, ведь двухлетка очевидно не мог ехать с нами верхом. Сани, запряжённые тройкой хороших коньков встретили нас в паре вёрст от Москвы. Я помнил, как ехал в таких же едва ли не сутками, когда мы с молодым «Реверой» Потоцким коротали путь до Вильно. Вот таким развесёлым караваном под звон бубенцов на широкой дуге, мы поскакали к Суздалю.

Дорогой я совершенно отдался скачке, ведь уже и позабыл, каково это просто ехать рысью по зимней дороге, когда из-под конских копыт вылетают комья снега, и не надо думать ни о чём. Вот вообще ни о чём, просто скакать и скакать, наслаждаясь даже неприятным, холодным ветром в лицо.

В Суздали же я оставил людей на постоялом дворе, а сам в сопровождении одного лишь Зенбулатова да ещё мамки, отвечавший за дитятю, отправился в Покровский монастырь. Внутрь пустили только меня с мамкой и дитём, однако если я отправился в знакомые уже гостевые покои, чтобы встретиться там с Александрой и мамой, то женщину отправили к насельницам.

Мы снова беседовали в присутствии суровой игуменьи, и потому мне пришлось весьма серьёзно выбирать слова. Очень надеюсь, мама и особенно Александра поймут мою игру и подыграют мне. Иначе вся затея моя в итоге не будет и ломанного гроша стоить.

Когда мы с Александрой и матушкой обнялись и облобызались, правда, как и в прошлый мой визит весьма скромно, всё же в обители, первой ко мне обратилась игуменья.

– Что за женщина с тобою, княже? – спросила она. – И отчего с дитятей малым да ещё и мальчиком приехал ты в обитель?

– Сынишку старшого привёз, – не моргнув глазом и глядя прямо в лицо Александре, боясь взгляд от неё отвести, соврал я. – Васятку нашего.

– Так ведь он же… – начала было матушка, но я не слишком вежливо перебил её.

– Укрыл я его в Кохомском имении нашем, – заявил я, – когда тучи надо мной сгущаться стали. Да так и прожил он там у добрых людей, больно опасно было везти его в Москву, где на крестинах яду поднести могут. Теперь же нет опасности никакой, и оттого вскоре заберёт вас вместе с обоими детками в Москву князь Иван Пуговка.

Уже говорил, что не мог просто взять и приказать умертвить двухлетнего мальчика, несмотря на всю его опасность. Не мог разменять жизнь одного ребёнка даже на целое царство, иначе чего я стою как царь да и как человек в самом-то деле. Поэтому решил выдать Ворёнка, маленького сына Марины Мнишек бог весть от кого, за своего старшего сынишку Васю, умершего во младенчестве.

С одной стороны, пускай мы с Александрой и молоды, но пошлёт ли Господь Бог ещё детей, никто не знает, да и будут ли среди них мальчики, тоже неизвестно. А то нарожаем, как Николай Второй с супружницей своей кучу дочерей, и что с ними делать, кому власть передавать. Двухлетнего же мальчика я постараюсь воспитать как своего наследника, и не важно чьей он крови, важно, кто воспитает его, кто будет настоящим отцом. И таким отцом для него буду я. Даже имени Ивашки-ворёнка не останется, потому как помер он от горячки, мой же сын и наследник престола Василий Скопин-Шуйский, ему я и передам, если будет на то воля божья, шапку Мономаха и всё царство.

Детей привели вместе. Они были почти одного возраста, девочка и мальчик, наши с Александрой дети. Супруга моя опустилась на колени и обняла обоих сразу, тут же признав и мальчика.

– Васятка, – ласково говорила она, гладя его по голове, – Васенька наш.

Я же подхватил на руки дочь, чтоб никто не подумал, что люблю её меньше недавно обретённого сына, и закружил её. Девочка залилась смехом, звонким как серебряный колокольчик.

– Не урони дитя, княже, – строго, но в то же время как будто с одобрением, сказала мне игуменья.

Детей увели, и игуменья тоже решила оставить нас троих ненадолго. Всё же при матери никаких глупостей творить мы с Александрой не станем, поэтому можно и дать нам хоть немного побыть без свидетелей.

– Зачем это нужно, Скопушка? – первым делом спросила у меня Александра. – Ведь молода я, ещё деток принести могу тебе. Для чего сиротку взял и за сынишку нашего выдаёшь?

Ей и матери открыл я, кто таков мнимый старший сын наш.

– Для остальных он, первенец наш, Васятка, укрытый в Кохме, – добавил я, хотя в этом не было нужды.

– Пожалел, значит, маленького, – покачала головой неодобрительно матушка. – Ну так тому и быть, быть может, и правда сын он Дмитрия Иоанновича, и останется после нас на престоле природный Рюрикович.

Да кто бы ни был он по крови, не так это и важно. Я ведь пускай и не сильно, но помню историю Романовых, которые ещё на Петре Первом, считай, закончились и правили уже немцы. Вот только и немцы те были русскими, потому что жили и воспитывались у нас, и не важно, в общем-то, сколько в них была русской крови.

– Раз уж так Господь рассудил, Скопушка, – кивнула Александра, принимая моё решение, – так тому и быть. Негоже доброй жене противиться воле супруга своего.

Кажется, и ей моё решение не слишком понравилось, однако она приняла его. И каким-то не совсем уж наигранным было её объятие, Александра как будто в самом деле хотела видеть в мальчике умершего во младенчестве Васеньку. Память князя Скопина и моё недолгое знакомство с супругой говорили о том, что она примет и полюбит бывшего Ивашку-ворёнка, потерявшего даже имя своё, как собственного сына. Настоящей материнской любовью.

* * *

Поддерживаемый Пожарским и Шеиным, ещё ощущая на голове под шапкой Мономаха быстро холодеющую миру после помазания на царство, я вышел на памятное крыльцо Успенского собора в четвёртый раз. Теперь уже как самый настоящий, венчаный и помазанный царь всея Руси.

– Боже, храни царя Михаила Васильича! – прогремела заполненная не поместившимся в Успенский собор народом площадь. – Всея Руси государя!

И вот тут-то я ощутил весь вес того тяжкого бремени, что сам взвалил себе на плечи, и не свалился лишь благодаря поддержке Шеина с Пожарским. Воистину тяжела шапка Мономахова, потому что к весу её всё Русское царство прилагается.

Конец

сентябрь 2025 – март 2026 гг.