Текст книги "Противу други своя (СИ)"

Автор книги: Борис Сапожников

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 39 страниц)

– А солдаты у него откуда? – не понял Хилл, удивлённый до крайности не столь щедростью предложения, сколько не понимающий, где в этой дикой стране нашлось столько солдат, которыми он и его люди могли бы командовать.

– Так ополчение же, – развёл руками Терехов. – Набрали всех кого смогли. Там и дети боярские пустопоместные и беспоместные, да и чёрного люда много, кто не желает горе на земле мыкать да спину гнуть. Их всех поверстали в ратники, которых зовут солдатами. Даже, говорят, из гишпанских немцев командиры есть.

– Испанцы, – насторожился Хилл. – Только чёртовых папистов мне не хватало.

– Да какая разница, как кто Богу молится, – отмахнулся Терехов, и тут же поднял чарку, чтобы быстрей его промашка забылась. – Я вот православный, а есть у нас татаре, так те вовсе басурмане некрещёные. Всем места в ополчении хватает.

Увидев, что очередной кувшин опустел, Терехов тут же заорал на весь кабак раненным лосем, да так что сидевшие за другими столами подпрыгнули.

– Стольник, ещё водки гостю заморскому!

Они выпили ещё по одной и чтобы совсем не захмелеть, несмотря на лужёный желудок, Хилл взялся за квашеную капусту с клюквой, которая ему очень понравилась.

– Да свеи же вроде не одной с вами веры, – припомнил Терехов.

– Лютеране ещё хуже папистов, – признал Хилл. – Охвостье Сатаны вот они кто!

Монашек не стал переводить вторую часть его фразы, лишь перекрестился, услышав её, и Терехов за ним следом.

– Вот и станем бить тех лютеран, – кивнул тульский дворянин. – Да что же тебе, ратному человеку, за радость торчать в остроге, когда война идёт⁈ – сжал могучий кулак Терехов. – Для того ты в солдаты пошёл, чтобы штаны просиживать, когда другие бьются.

– Джеймс Хилл никогда от битвы не бегал! – решительно заявил аглицкий капитан. – Особенно если за неё хорошо платят. Так напомни мне, Вольдемар, сколько твой герцог Скопин будет платить мне и моим людям?

Вот тут Терехов понял, что аглицкий немец попался. Он уже согласен, теперь только прикидывает на каких условия будет служить и получится выторговать получше. Вот только торговаться он будет уже с князем Скопиным или Хованским-Балом, а Терехову теперь надо доставить всех аглицких немцев вместе с серебром в Ярославль, как было велено.

Вечером того же дня большой обоз из нескольких телег, подготовленных для соотечественником Ульяновым-Мерриком и силой взятых правда без боя тульским дворянином, и отряд аглицких ратных людей в сопровождении конных дворян Терехова покинул Архангельский острог. Проводив его стрелецкий голова перекрестился, сбыли с рук, теперь всё как прежде будет, скучно и сонно, безо всякой смуты.

[1] Эй, парни!… (англ.)

Глава двадцать первая

Бабушка натрое сказала

Кого мы недооценили, так это шведское командование. После того как в Густав Адольф покинул Великий Новгород ещё до Пасхи, чтобы набрать подкрепления и двинуться всеми силами либо на Псков либо к Москве – выручать застрявшего там Делагарди, все, и я не исключение, думали, что командовать армией остался генерал Горн, человек осторожный и не склонный к авантюрам. Однако оказалось, что вместо себя главнокомандующим король оставил генерала Мансфельда, которому, видимо, доверял больше чем Горну. Ведь тот не одержал ни одной самостоятельной победы и командовал отдельными полками или небольшими бригадами под руководством Делагарди. А вот Мансфельд-то как раз оказался не склонен сидеть на месте и ждать. Едва только из Выборга в Новгород прибыл авангард собранной Густавом Адольфом армии, он не стал дожидаться основных сил и двинул войска на Тверь.

Ещё до того как на Совете всея земли было решено идти к Твери, из Ярославля выехали отряды служилых татар, пришедших из Касимовского ханства. Кто бы там ни правил, он решил не ссориться с ополчением да и выгодно наверное отпустить лишних ратных людей, которых будут содержать нижегородские купцы. С ними отправились и охотники из сотенной службы, кому не сиделось в городе, под командованием князя Лопаты Пожарского. И только благодаря разведке, вовремя отправленной до выступления войска, мы узнали, что шведская армия покинула Великий Новгород и движется к Твери.

– Горн решил помочь своему командиру, – кивнул Пожарский. – Вести-то из Москвы идут скверные для свеев-то.

Тут он был прав. Шведам Делагарди в Москве становилось совсем туго. Город постоянно балансировал на грани открытого восстания, а сил у моего бывшего друга оставалось слишком мало, чтобы контролировать хоть что-то за пределами Кремля. Несмотря на поддержку бояр, отправлявших своих людей за припасами, говорили, что Кремль уже на грани голода, а может и переступил эту грань.

– Коней там уже жрут свеи и бояре, – мрачно говорил Пожарский, – а кто поплоше так траву подъедают что твои зайцы.

– Скоро друг за друга примутся, – столь же мрачно ответил я, припоминая уроки истории, правда, там говорилось о поляках, но положение Делагарди не сильно сейчас от их отличается.

– Могут и до такого дойти, – согласился князь Пожарский.

– Вот пускай и доходят. – решительно заявил я, – у нас сейчас враги посерьёзней есть. Горн, что с подкреплением на выручку Делагарди спешит да третий вор с Заруцким и Трубецким.

– С ними ещё и Долгоруков теперь, – напомнил князь Мосальский.

Не стоило напоминать об этом. Покинувший Нижний Новгород вологодский воевода, видимо, купился на посулы Меррика и примкнул в войскам самозванца, став воеводой вместе с Трубецким, Заруцким и Хованским.

– Тем более, – кивнул я, – надо бить их всех, а после Москва и так наша будет. Не усидит там Делагарди без подкрепления.

– Думаешь, Михайло, – задумчиво произнёс Пожарский, – под Тверью всё решится? Сойдёмся там со свеями да воровскими людьми, и побьём, тут и войне конец.

– Это вряд ли, Дмитрий, – покачал головой я. – Густав Адольф разинул на север пасть свою и впустую лязгать клыками не станет. Под Тверью или под Торжком, где бы ни сошлись мы с Горном, даже если побьём его, это лишь часть войска свейского. С главными силами сам король пожалует. И повод у него железный будет. На севере Псков карать за измену присяге или к Москве идти, принимать присягу у Боярской думы от имени королевича Карла, и выручать засевшего в Кремле Делагарди.

– На всё его войска не хватит, – заметил Пожарский. – Даже ежели где-то побьёт он нас или воровских людей, так после сил не остается, чтоб с другими воевать. Придётся или самому в Москве сидеть или к Новгороду уходить.

– Пскова ему не взять, – авторитетно заявил Мосальский. – Его Баторий не сумел взять и свеи не смогут, сколько б пушек да пеших ратников не притащил под его стены. А на прелестные письма[1] тамошние бояре больше не купятся и ворот ему уже не откроют.

– Псков свейский король может и взять, – с сомнением ответил ему я, – но он не сможет взять его быстро, а в осаду не сядет из-за нашего ополчения и казаков Заруцкого. Уж тот не настолько глуп, чтобы оставлять их в городе, распустит по округе и свеям туго придётся.

– Выходит, прав Горн, – проговорил Пожарский, – что ведёт войско на выручку Делагарди. Под Москвой в осаду садиться не надо, уж её-то ворота перед свейским войском откроются.

– Под Тверью не решится исход всей войны, – предрёк я, – но бить врага придётся там.

Вот только знать бы ещё, кто тем врагом будет. Но этого я говорить предусмотрительно не стал. И без того на всех наших военных советах царили откровенно мрачные настроения.

Позже в летописях эти события назовут бегом к Твери. Три армии спешили к Твери, чтобы первыми взять себе город, перерезав путь с севера и северо-запада к Москве. Наше ополчение шло из Ярославля, широко рассылая крылья ертаулов[2] из лёгких всадников поместной конницы и служилых касимовских татар. Из Пскова, открывшего ворота третьему уже по счёту самозванцу, почти одновременно с нами выступило его войско, перед которым ехали те же ертаулы только из казаков Заруцкого, вызванных им с Дона на помощь, и благодаря посулам щедрой оплаты, отправившихся в такую несусветную даль. Из Великого Новгорода шло шведское войско, которым командовал прежде неведомый мне генерал Мансфельд, об этом сообщили взятые в плен новгородские дети боярские из шведских ертаулов и подтвердили хаккапелиты, их двоих сумели поймать на арканы и привести касимовские татары.

– И кто таков это Мансфельд? – спросил я на немецком у хаккапелитов.

Один только руками развёл, видимо, финский рейтар и в самом деле не понимал меня. Второй же ответил охотно, никаких секретов он не выдавал, да и вряд ли стал бы запираться на расспросах. Никаких допросов с калёным железом и прочими пытками не было и в помине. Простые солдаты легко рассказывали всё, о чём не спроси, а после их отправляли в обоз и дальше в тыл. Многие после служить оставались, правда, где-нибудь очень далеко от родины, поближе к Урал-камню или даже за ним, чтоб не было соблазна сбежать.

– Немецкий генерал, – ответил второй хаккапелит с сильным акцентом, видимо, финским, прежде мне с ними не доводилось общаться, – он ещё отцу нашего короля служил. Его величество оставил его командовать в Нойштадте войсками.

– И это ваш король велел ему выступать? – поинтересовался я.

– Никак нет, – покачал головой хаккапелит. – Говорят, это было полностью его решение, Мансфельда. Он хочет славы и победы для себя одного, потому и пошёл к вашей столице, дождавшись лишь прибытия авангарда.

Расспрашивать о количестве и силе королевских войск я не стал. Это не офицеры, они знают что-то лишь о своём отряде да ещё, может быть, о нескольких других, где у них друзья-приятели есть. Поэтому обоих отправили в обоз, чтобы после решить судьбу. Как наберётся побольше, под охраной всё тех же татар пленных финнов и новгородских детей боярских, что не захотят вступить в ополчение, отправят в Ярославль, где оставили сильный гарнизон.

Да, тех из попавших в плен дворян, детей боярских и даже казаков, кто хотел вступить в ополчение, брали без вопросов. И не только потому, что нам нужны были люди, ведь в Ярославле пришлось оставить сильный гарнизон, туда шли деньги и подкрепления, не успевшие покинуть Нижний Новгород вовремя, да и вообще люди на войне лишними не бывают, особенно хоть как-то обученные военному делу, но пленных никто не считал предателями, несмотря на то, что Совет всея земли приговорил звать их ворами, раз воровскому царю или иноземному королевичу крест целовали. Сменить сторону в войне этого времени было делом вполне нормальным, вчера одному крест целовал и верность хранил, сегодня – другому, ведь не перебежал же, а был взят в плен с оружием в руках, дрался за того, кому присягал, до последнего. И ведь что самое парадоксальное для меня, они и нашему делу будут верны покуда не угодят в плен к врагу, где с лёгкостью сменят сторону снова. И вновь их никто не станет считать предателями ни у нас, ни в воровском войске, ни в шведской армии. Смотрели бы косо, конечно, но всё равно приняли. Поэтому таких отправляли подальше, в Ярославль или даже в Нижний Новгород, где воинские люди тоже нужны.

[1] Прелестные письма – воззвания, призывавшие к восстанию, бунту, переходу на сторону противника. От прелесть в смысле греховный соблазн

[2] Ертаул или яртаул – название временного формирования (лёгкого войска, полка) для похода и боя (в военное время), в войске (вооружённых силах) Руси. Выдвигался вперёд по движению войска в походе, с целью ограждения основных сил от разведки противника или его внезапного нападения, как передовая или головная охрана войск в XVI и, частично, в XVII веках

* * *

Первым к Твери успел Заруцкий со своими казаками, правда, до самой Твери он так и не дошёл, остановился под Торжком, ждать основные силы войска, которые формально снова возглавлял царь Дмитрий, а на деле всем руководили Трубецкой с Долгоруковым. И это совсем не нравилось казакам, о чём они не боялись напоминать Заруцкому к месту и особенно не к месту.

– Ты, отец-атаман, – высказывали ему станичные атаманы, люди сплошь уважаемые, говорившие от имени своих станиц и не только, – нам казацкого царя обещал, а теперь что выходит? Мы в поле воюем, а при царе как в старь князья да бояре, не годится это. Не любо нам такое дело, когда у нас царя воруют.

– Прошлого ты тож казацким звал, – резко бросил прямо в лицо атаману Андрей Просовецкий, – а после его ляхи к рукам прибрали. И нынче Маришка снова при нём.

– И Трубецкой, – веско добавил младший брат его Иван.

– Оба они близко к царёву уху, – продолжал старший, – а мы тут, пропадаем в поле ни за грош. Что ни день травля ежли не с татарами из ополчения так со свеями иль новогородскими детьми боярским.

– А пскопские дворяне да дети боярские где? – снова поддержал его неудобным вопросом брат Иван. – Едут себе спокойно с царёвым войском, покуда мы тут казацкую долю мыкаем.

– Не любо нам то, – повторил первым заведший разговор Иван Каторжный, один из уважаемый станичных атаманов, чьё слово было тяжелее слов обоих Просовецких. И если Каторжный говорил «не любо», значит, за ним стоит большинство казаков. – Хотят браты уходить под Воронеж да на Дон, потому как здесь только кровь льём, а не знаем за кого снова.

– Не желаем воевать за боярского царя, – встрял неугомонный Иван Просовецкий, но его брату хватило одного взгляда, чтобы тот отступил и больше не вмешивался.

– Служба наша царю такая, казацкая, – осторожно повёл речь Заруцкий, – в поле быть да кровь за царя лить первыми. Потому и почёт на будет куда больший, нежели боярам. Сам царь идёт нынче с войском к Твери, а Маришка с сыном его во Пскове осталась. Или думаете вы, царь наш таков, что ему в уши бояре да князья надуют, так он и сделает? Придёт к нам, снова будет меж нами казацкий царь, верно вам говорю, браты-атаманы.

– Добро если так, – кивнул Каторжный, и Заруцкому совсем не хотелось знать, что будет если не так.

Торжок открыл ворота казацкому войску, хотя сядь под ним Заруцкий в осаду, вряд ли взял бы. Да и не было у него такой цели. Но округу бы разорил сильно, а она только начала восстанавливаться после разорения ляхами второго вора, которыми командовал Зборовский. Поэтому город открыл ворота и впустил казаков. Пускай и разорённый, едва начинающий подниматься из пепелища, а всё же лучше в нём, чем в чистом поле на кошме.

В Торжке хотели лишь дождаться основные силы войска и двигаться к Москве, чтобы выкинуть оттуда Делагарди и посадить на престол казацкого царя. Какие бы ни были сомнения в нём, а от этой идеи отказываться Заруцкий не собирался. Но вышло, конечно же, иначе.

– Свеи с севера идут, – донёс Андрей Просовецкий, вернувшийся с сильным отрядом после ертаульной службы. – Мы с ними рубились пару раз, крепко нажимают и торопятся. Видать и сами хотят Торжок да Тверь проглотить.

Конечно, ведь именно эти города отрезают Новгород от хлеба, которого в его земле особо не вырастить, а кормить-то народ нужно. Именно хлебом, а не одной лишь военной силой приковывала его к себе Москва. Потому и засевшим там свеям нужно занять Тверь и Торжок, связывающие Новгород с Москвой.

– А от Ярославля ополчение князя Скопина идёт, – как будто мало было первой вести продолжал Просовецкий. – Уже не одна лишь татарва его попадается, видали и детей боярских из конных сотен и казаков с того края да и чудных воинов всяких, вроде конных стрельцов.

– Так не бывает же конных стрельцов, – удивился Заруцкий.

– А вот бывают, – развёл руками Просовецкий. – Мы людишек не из татар имали, они нам порассказали всякого. И что в войске у Скопина конные копейщики заведены, как у ляхов, и пешцы с долгими списами, а при них стрельцы. Что учат в войске ратные люди из иноземцев по какой-то хитрой науке, какой у нас и не ведают.

– Бивали мы уже иноземцев, – отмахнулся Заруцкий, – и настоящих, а не доморощенных. Князь Скопин на выдумки может и горазд, да только если б Трубецкого царёв брат не переманил, разбили бы его под Москвой. И теперь побьём.

– Может и побьём, – пожал плечами Просовецкий.

Но Заруцкий только подбадривал себя, понимая, что вполне может угодить как кур в ощип. Уходить из Торжка теперь ему было не с руки, как и всему войску царёву, потому как ежели перехватят его на пути к Твери, пиши пропало. Здесь надо бой давать, да только кому… Ответа на этот вопрос у Заруцкого не было.

Невесёлым был первый военный совет в Торжке, где собрались Трубецкой, Долгоруков и Заруцкий. Был там и царь, но как обычно сидел в сторонке и делал вид, что он здесь самый главный и лишь прислушивается к тому, что говорят его воеводы.

– Ежли не одни, так другие прихлопнут, – решительно заявил Заруцкий. – Мало наше войско, чтоб с ополчением ратиться. Князь Скопин, как мои ертаулы доносят, собрал силу великую и ведёт к Торжку да Твери.

– Тогда надобно нам самим поскорей выступать, – влез «царь Дмитрий» из своего угла.

Шикать на него стали, царь всё же какой-никакой, даже покивали в ответ.

– Тут, государь, – обратился вроде бы к нему, а на деле к другим воеводам Трубецкой, – спешить нельзя. Обозные кони притомились, да и люди тож. Коней сменить некем, Торжок и вся земля вокруг сильно ляхами ещё восемнадцатом.[1]

– Долго мы тут не высидим, – заметил Долгоруков, который как будто долгом своим считал по любому поводу перечить Трубецкому, – сам говоришь, земля разорена, припасу взять негде. Долго просидим мы здесь без припасу?

– Да долго и не потребуется, – ответил ему Трубецкой, – скоро сюда придут ополчение или свеи, и быть битве. После неё в Торжке сидеть резонов не будет.

– Как под Гдовом, – поддержал его «царь Дмитрий», мгновенно поменявший мнение, – поставить крепкий гуляй-город, пущай от него свеи головы разбивают.

– И ополчению Скопин, – в кои-то веки согласился с ним Трубецкой, – выбить нас сложно будет.

– Уходить надобно, – настаивал Долгоруков. – Москва нас зовёт, там и только там победа наша!

– Не дойти нам не то что до Москвы, – возразил ему Заруцкий, – а даже до Твери. Прав князь Трубецкой. Кони устали, долго тянуть обоз не смогут, а менять их тут не на кого. Надо ставить гуляй-город да держаться противу всех, кто подойдёт. С нами царь законный и потому с нами правда, Господь не оставит тех, кто с правдой.

Услышав его «законный царь» приосанился, но тут же сдулся снова под насмешливыми взглядами Трубецкого с Долгоруковым. А вот атаман Заруцкий на него с насмешкой глядеть не спешил.

Следующими к Торжку пришли передовые полки ополчения. В основном это была конница из Рязани, возглавляемая самим Прокопием Ляпуновым. Отправлять ко мне брата Захария он всё ещё не рисковал, чему я был только рад, потому что это создало бы крайне неприятную ситуацию в войске. По всем обычаям сурового века я обязан был мстить Захарию за поругание моего дядюшки, иначе в войске не поняли бы такой мягкости, и обиду, нанесённую младшим Ляпуновым всем Шуйским, с приставкой Скопин или без, не важно, смыть можно было лишь кровью. Ни о каких судах божьих и речи быть не могло, раз я обладаю властью, должен заковать Захария в железо и отправить в поруб, а ещё лучше сразу на кол. А значит сразу рассориться со всеми рязанскими людьми, потому что расправы над своим воеводой они нам не простят, и скорее всего переметнутся к третьему вору или же вовсе запрутся в городе, обороняясь от всех.

Ляпунов не стал атаковать успевших хорошенько укрепиться у сожжённого и поруганного ляхами Зборовского Торжка. Воевода отправил гонца в главное войско, а сам принялся маневрировать и нападать на казачьи и дворянские разъезды воровских людей. Всё же Ляпунов воевода был толковый и дело своё знал хорошо, а потому покуда к Торжку подступили шведы почти одновременно с первыми полками ополчения успел нанести воровскому войску довольно ощутимый ущерб. Да и с хакапелитами и новгородскими детьми боярскими рязанцам пришлось вступить в бой. Стычек было много, но все короткие и редко даже кровью заканчивались. Палили друг по другу из пистолетов или стреляли из луков, а до съёмного боя ни разу не дошло, все берегли себя к большой сече, а в том, что ей быть в самом скором времени все были уверены. И воровские люди, и наше ополчение, и шведы.

[1] 7118 год от Сотворения мира, когда поляки Зборовского разоряли окрестности Торжка, от Рождества Христова это 1610 год

* * *

Генерал Мансфельд всегда едва ли не с недоверием относится к Горну. Выскочка, вчерашний полковник, получивший чин, как считал Мансфельд, не за победы, которых у него не было, а по протекции своего командира де ла Гарди. Тот, конечно, в фаворе у короля, ведь Москву взял и заставил бояр присягнуть малолетнему принцу Карлу Филиппу. Да только велика ли та заслуга, Мансфельд считал, что справился бы лучше. Но прежний король считал сына Понтуса де ла Гарди более перспективным, потому и отправил сперва на помощь московитскому царю, наобещавшему золотые горы, которых, само собой, давать не собирался, а после приказал забирать обещанное силой. Вот только де ла Гарди откусил кусок больше, нежели могла прожевать вся Швеция, и Мансфельд был уверен, что и Густав Адольф это понимает. Но пока де ла Гарди сидит в Кремле со всеми этими московитскими герцогами, делающими вид, что чем-то правят, хотя власть их не выходит за пределы крепостных стен, отступиться его величество уже не может. И честь королевскую уронит, да и каша тут так круто заваривается, что можно потерять даже то, что уже имеешь. А в верности местных союзников, которых и московитами даже не назовёшь, его величество убедился на примере Пскова, закрывшего перед ним ворота после поражения под Гдовом.

Да, под Гдовом по мнению Мансфельда они потерпели поражение. Конечно, армия не была разгромлена, и потери относительно невелики, если не считать перебежавших к очередному самозванцу псковских дворян во главе с герцогом Хованским. И всё же ни одной цели кампании конца зимы, поставленной королём, добиться не удалось, а значит это поражение. Такое, после которого пришлось по оттаивающим дорогам, в начинающейся распутице тащиться в Новгород, теряя людей и коней. Даже в чужой стране шведы, порой, предпочитали бежать из войска, рискуя петлёй, нежели идти дальше. На колонны то и дело налетали дикие орды казаков Заруцкого да и недавние союзники из псковских дворян спешили выслужиться перед новыми хозяевами и атаковали пехоту и обозы. Хаккапелиты и новгородские союзники, оказавшиеся слову своему верны, бились как львы, но хватало их далеко не всюду, потому потери армия в походе понесла даже большие нежели в битве под Гдовом.

Каким же бесславным и горьким было возвращение королевской армии в Новгород. Совсем не так входила она туда не так давно. Теперь же уставших солдат провожали насмешки и свист вездесущих мальчишек. Только что песенки срамные про шведов не распевали. Всё же за порядком в Новгородской республике следили строго, и даже потерпевших поражение союзников, которых здесь никто не любил, оскорблять не позволяли.

И вот теперь пришла пора расквитаться за всё!

Мансфельд взял лишь авангард свежего войска, прибывший из Выборга, рейтар и хаккапелитов. Пушки достаточного калибра у него теперь были, по приказу короля несколько штук тяжёлых орудий, вполне способных справиться с любой деревянной крепостью и одолеть невеликие стены Торжка да и с тверскими сладить тоже, были доставлены в Новгород из Москвы со знаменитого пушечного двора. И как только эти дикие московиты сумели собрать у себя такой орудийный парк, каким в Европе, наверное, только Империя похвастаться может да ещё турки в Азии, понимать это Мансфельд решительно отказывался. Но как бы то ни было, теперь проблема пушек решена, а хорошей пехоты у него и без того в достатке. Уводить полки обратно в Выборг король не стал, оставив их в Новгороде, на обеспечении союзников, сняв хотя бы эту тяготу со своей шеи. Поэтому теперь у Мансфельда была возможность сразу же двинуть войска к Москве.

– Нельзя выступать без королевского приказа, – настаивал Горн, слишком осторожный для решительных действий, за что Мансфельд едва ли не презирал его. – Его величество дал чёткие указания нам обоим на время своего отсутствия.

И там не было ничего насчёт начала войны, но Мансфельда это ничуть не беспокоило.

– Мы упускаем время, Горн, – решительно заявил он. – Весна в самом разгаре, а значит из Унтернойштадта вышло ополчение герцога Скопина-Шуйского, а из Пскова, что мы знаем точно, выступили наши прежние враги под знаменем нового самозванца. Мы не должны отстать от них. Тем более если им удастся отрезать нас от Москвы, де ла Гарди почти обречён. Ему просто сил не хватит, чтобы обороняться.

Тут с Мансфельдом было не поспорить, однако Горн стоял на своём и даже остался в Нойштадте вместе со своими войсками. Крохами в сравнении с армией Мансфельда и его союзниками, возглавляемыми самим генералом Одоевским, который одновременно и правил городом от имени принца Карла Филиппа. И всё же даже такая малость может решить исход битвы, тем более что солдаты у Горна были, как ни крути, а закалённые войной с поляками и знающие местную специфику. Такие пригодились бы Мансфельду, однако переупрямить Горна не удалось, и тот остался в Нойштадте ждать короля с основными силами.

– С этими московитами сам чёрт ногу сломит, – доложили ему, когда армия была на подходе к Торжку и начались первые стычки. – Не понять, где свой, где враг. Они чтобы опознать друг друга орут боевые кличи, но понять их невозможно.

– Пускай теперь все разъезды будут выходить совместно, – решил Мансфельд, – наши рейтары вместе с московитскими дворянами, тогда будет понятно, где враг.

Решение непопулярное, быть может, но нужное. Сталкиваться с союзниками даже в мелких схватках не хотелось. Да и нойштадтские дворяне эту местность знали куда лучше наёмных рейтар и хаккапелитов, и они куда чаще стали выходить к деревням, где можно было взять припасы. Грабить особо не грабили, понимая, что озлобленные крестьяне одинаково опасны для всех, да и насилие над женщинами пресекать старались, чтобы не разлагать дисциплину.

Вот так шведская армия вышла к городу Торжку, основательно укреплённому московитами. Правда, не очень понятно, какими именно, ополчением герцога Скопина-Шуйского или же войском самозванца.

* * *

Мы с выехавшим в передовой дозор Пожарским осматривали основательный лагерь шведов и ещё более крепкий – настоящей гуляй-город – воровских людей.

– Крепко они тут окопались, – проговорил я, опуская зрительную трубу, – без наряда не взять.

– Потому и свеи твои хвалёные медлят, – усмехнулся Пожарский. – Один раз, говорят, обломали зубы о гуляй-город, так теперь не спешат лезть.

– Они дуром никогда не лезут, – покачал головой я, разворачивая коня, мы увидели всё, что было нужно. – Ты, Дмитрий Михалыч, сам, поди, видел, свеи пушки ставят большие, чтобы разбить гуляй-город.

– Думаешь, – пристроился рядом князь, – правда, что Делагарди часть большого государева наряда перевёз в Новгород?

– Вот как примутся свеи палить, – пожал плечами я, – так и узнаем.

А узнаем мы скоро, судя по тому, как споро работает свейская посоха, набранная явно в окрестных деревнях.

Сообщение Ляпунова о встрече не только с разъездами воровских казаков, но и шведский лёгких рейтар-хаккапелитов, подстегнуло наше войско. Ополчение двигалось по дорогам и по Волге черепашьим шагов, даже иди все эти люди просто шли пешком, получалось бы быстрее. Но обозы и необходимость ставить на ночь хоть какой-то лагерь, а утром убирать его, сильно тормозили войско. В городах же полки останавливались, порой, на несколько дней, отдыхая, меняя и переподковывая коней, приводя в порядок попортившуюся за время дороги амуницию и особенно обувь.

Смоленский поход с не столь уж великой армией казался теперь просто лёгкой прогулкой в сравнении с тем адом, что творился по дороге из Ярославля к Торжку. Даже при условии, что пушки плыли по Волге, как и приличная часть припасов, сильно сокращая обоз, вся наша дорога была просто чередой каких-то неурядиц и нелепиц. Телеги застревали, начальных людей и урядников забывали в городах, где они засиживались в гостях у родных или друзей. Пропадали и находились целые разъезды, где-то свернувшие не туда и заплутавшие в незнакомой им местности. А кроме того войско то и дело пополнялось новыми ратниками. Шеин прислал смоленских дворян и детей боярских, закалённых ветеранов осады, готовых сражаться пешими вместе со стрельцами и солдатами нового строя. Прибыло подкрепление из Мурома и Владимира, пришёл ещё один обоз с пищалями из Тулы, который сопровождали тамошние дворяне. Теперь у нас не было недостатка в конных сотнях, особенно с рязанскими людьми Ляпунова, вот только воевать они привыкли по-старому и приходилось искать им подходящие задачи, порой такие, что прежде доставались лишь казакам да служилым татарам.

– Невместно нам такую службу нести! – гневно били челом выборные люди едва ли не от всех городов. – Не для такой службы шли мы охотниками в твоё ополчение, князь Михаил!

Тут я вспомнил старый, советский ещё фильм, и фразу оттуда, очень подходящую для ответа.

– А раз невместно вам, – говорил я в ответ, – так можете охотниками обратно. Без вас довольно охотников в ополчении, кто службу тянет, какую дают.

Иные и уходили, говорят, кое-кто подавался с Роще Долгорукову, но их старались не вспоминать, а ежели поминали так только недобрым словом.

Самым грандиозным событием стало прибытие английского отряда, который вёл воевода Терехов. Они проделали немалый путь из Архангельского острога в Ярославль, а после нагоняли ополчение двигаясь то по дорогам, то пересаживаясь на насады,[1] чтобы сократить путь по воде. Вместе с англичанами Терехов привёз и всю обещанную Мерриком казну, хранившуюся в нескольких больших сундуках, набитых мешочками с серебром.

– Денег тех не считали, княже, – доложил мне воевода, – но головой ручаюсь ни грошика медного, ежели такой был, ни копейки аглицкой оттуда не взяли.

– В Архангельской крепости, – тут же встрял английский командир, – нам было обещано жалование для всех и свои полки для старший офицеров. – Он довольно сносно говорил по-немецки с акцентом, знакомым по общению с Самуэлем Колборном, сложившим голову при Клушине и Джоном Краули, который, как говорят, отличился во время ухода стрельцов Трубецкого из Москвы, подпалив Замоскворечье. – Однако до сих пор мы не видели и ломанного гроша, поэтому у солдат возникают резонные сомнения в честности кавалера Вальдемара Терехофф, который взял нас к вам на службу, но не дал и гроша из тех денег, что мы везли с собой.

– Мистер Хилл, – Терехов первым делом представил мне командира англичан, как Якова Хилла, – кавалер Терехов действовал по моему приказу. У нас не банда, где делят общую добычу. Деньги пойдут в казну ополчения, а вас распределят по полкам и положат обещанное жалование. Но на марше сделать будет проблематично, поэтому пока вы будете получать жалование по своему нынешнему чину. Как прибудем под Торжок, дьяки сразу займутся вашим распределением в полки. В том порукой вам моё княжеское слово.