Текст книги "Противу други своя (СИ)"

Автор книги: Борис Сапожников

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 39 страниц)

– И с кем там договариваться станешь, Михаил? – удивился Мосальский. – Коли власти в том Касимове нет уже, почитай года два как, а то и поболе.

– Раз не сгорел тот Касимов дотла, – пожал плечами я, – значит, власть там хоть какая-то, должна быть. Без власти люди, даже татары, души некрещёные, жить не могут.

Так оно и вышло, потому что властью в Касимове стал князь, а точнее князь Пётр Урусов, один из вернейших сподвижников калужского вора, каким-то чудом переживший резню, устроенную в Калужском бору лисовчиками. О том, кто на самом деле порешил второго самозванца, мне рассказал, красуясь, сам пан Александр Юзеф при первой же нашей встрече.

В Петре Урусове ничего не было русского, одевался он натурально татарином, носил саблю и лисий колпак на голове, борода у него толком не росла. Был как и все ногаи невелик ростом, но при этом довольно внушителен и даже снизу вверх мог глянуть на любого так, что разница в росте как будто исчезала. Со мной у него этот трюк не сработал, слишком он я был выше него.

– С чем пожаловали к нам, гости дорогие? – спросил он у меня, когда мы сели за стол.

Потчевал дорогих гостей князь Урусов не слишком богато, но видимо не из скаредности, а по скудости земель Касимовского ханства, зажатого между Мещёрским и Муромскими лесами. Да и после недавнего разорения, учинённого войском Шереметева, уцелело здесь не слишком много.

– Заночевать хотим у тебя, Пётр, – ответил ему Мосальский. – А после на Муром двинемся. Не вместно двум князьям по съезжим избам мыкаться, коли Касимов на дороге стоит.

– Коли с миром вы, так вам здесь рады, – кивнул Урусов, однако глядел проницательно, понимая, что истинной целью нашего визита была явно не ночёвка с удобствами.

– Хотел бы узнать у тебя, мирза Урак бин Джан-Арслан, – без запинки выговорил я по-татарски имя князя, – за кого стоять будет Касимов? Брань на Руси грядёт снова великая. Побили самозванца с его ляхами, после ляхов Жигимонта погнали поганой метлой, так теперь свеи решили прибрать себе Москву и приберут, в том сомнений нет. Придётся их бить теперь. И в той брани со свеями за кого будет стоять Касимов?

– Так ведь свеев на русскую землю привёл царь Василий, – развёл руками князь Урусов. – Сам ведь ты, князь Михаил, с ними дружбу водил, с ними войска царя Дмитрия громил, а после Жигимонта Польского. Им царь Василий наобещал с три короба, а отдавать не собирался, видимо. Раз царь слова не держит, то Касимов за такого царя стоять не будет никогда – лживый тот царь и правды за ним нет.

– Нет больше царя Дмитрия на Москве, – мрачно ответил я. – В монахи его насильно постригли. Вообще нет на Руси Святой царя, вот какая беда.

– А ты, князь Михаил, с той бедой управиться решил? – прищурившись, глянул на меня ногайский мирза, который пускай и крестился и имя русское принял, да так и остался ногаем, русским его православный крестик на гайтане не сделал.

– Один раз удалось, – кивнул я, – даст Бог, – я перекрестился, Мосальский не отстал от меня, да и Урусов тоже, пускай и с мгновенной заминкой, – сдюжим свеев. Прав ты, князь Пётр, – назвал я его теперь уже русским именем, – бок о бок я с ними воевал ляха, знаю, каковы они, знаю, как их бить.

– И для этого тебе касимовские татары надобны? – тут же спросил князь.

– Каждый потребен будет, – кивнул снова я. – Коли Касимов с русской землёй пойдёт на свеев, побить их проще станет. Брань будет великая да кровавая, какой ещё не видала земля, и всякий воин, русский, татарский, казацкий, потребен будет для неё.

– Мы не бежим от кровавой сечи, – приосанился князь Урусов, – да только сильно посёк касимовских людей воевода Шереметев, а до того из Мурома воевода Алябьев, бывший дьяк, ходил в наши земли. Пускай и бит он был, но допрежь того, как побили его многие разоренья учинил касимовской земле.

– Едем с князем Мосальским в Нижний Новгород, – честно ответил я. – Там земские отряды собирать станем. Коли за нас станет Касимов противу свеев, – добавил, – пускай люди касимовские туда едут.

Говорить, что деньги там не стал, мирза Урак бин Джан-Арслан, он же в крещении князь Пётр Урусов, был достаточно умён, чтобы слышать то, что не произносилось вслух.

– Большая война – большая кровь, – покачал головой Урусов и в речи его как будто намеренно прорезался ногайский акцент, – но и много золота. Золото есть в Нижнем Новгороде, золото есть в Сибирской земле, да только дадут ли его тебе, князь Михаил?

Мы с Мосальским были тёзками и оба носили княжеский титул, однако без пояснений было понятно, обращается всякий раз Урусов именно ко мне.

– Свеи Москву проглотят, – ответил я, стараясь подбирать слова, – как схарчили карельскую землю да Новгород Великий. Говорят, и Ладогу захватили тож. Но Свейское королевство скудно, а народ в нём живёт крепкий, они пойдут дальше, на Ярославль, Владимир, Рязань, а после до Волги доберутся, до Нижнего Новгорода и Казани. Тогда-то придётся купчинам платить не московскому царю, но королю свейскому, а он король жадный, потому как дома у него ничего не растёт и денег взять неоткуда, кроме как с русских земель. И уж он выжмет из досуха, будто паук муху.

– Хорошо говоришь, князь Михаил, – признал Урусов. – Купчины нижегородские могут и прислушаться. Когда их за мошну хватают, они того не любят.

Он рассмеялся своей шутке и мы с Мосальским поддержали его, хотя шутейка была так себе.

Покидали мы Касимов на следующее утро, князь Урусов вместе с отрядом татар провожал нас ещё какое-то расстояние. Однако когда городские валы начали скрываться за горизонтом, развернул свой отряд. Прежде мы распрощались, и поехали каждый своей дорогой. Мы – по тракту на Муром, Урусов же обратно под защиту касимовских стен.

– Не Урак бин Джан-Арслан сила в Касимове, – как только отряд Урусова скрылся из виду, сообщил мне Зенбулатов. – Я вчера по городу гулял, говорил со многими касимовскими казакам да кое с кем из аталыков.[1] Не все даже в городе держат руку Урака, он здесь чужак, пускай и был другом покойному Ураз-Мухаммеду. Но Урак сменил веру и имя, а это далеко не всем пришлось по душе. Многие казаки и аталыки бьют челом царевичу Арслану, внуку самого сибирского царя Кучума, которого побили казаки Ермака. Он царских кровей, а Урак бин Джан-Арслан лишь мирза. Коли случится что касимовские татары пойдут за царевичем Арсланом, не за Урак-мирзой.

– Благодарю, Алферий, – кивнул ему я. Мы ехали верхом, потому что с князем Мосальским пока говорить было особо не о чем, и я предпочитал верховую прогулку теплу и уюту его саней. – Но как же с тобой они говорили, если ты тоже крестился, как князь Урусов и имя принял православное.

– Я простой воин, – усмехнулся мой дворянин, – такие есть среди казаков и даже среди имильдаши[2] и даже кое-кто из аталыков приняли веру в Господа Исуса Христа и взяли себе православные имена. Но ханом и правителем в Касимове примут только правоверного, не отказавшегося от учения Мухаммеда.

Кажется он хотел добавить фразу вроде «Да благословит Его Аллах и приветствует», которой обычно сопровождали имя своего пророка мусульмане, но удержался, не стал делать этого.

[1] Казаки – здесь воины, аталыки с тюрк. «заступающий место отца; дядька»: уважаемые и почитаемые люди, привилегированные сословия к касимовском ханстве.

[2] Имильдаши с тюрк. «молочные братья»: ближайший аналог, дети боярские

* * *

Касимовский тракт тянулся берегом Оки, прихотливо петляя, следуя её изгибам. Он казался почти вымершим, по зимнему времени движение почти прекратилось, хотя нет-нет да и попадались нам санные поезда, но всего в две-три повозки, не больше. Всадников же кроме нашего отряда не было вовсе. Купцы предпочитали зимой возить товары по речному льду, который к середине января уже был достаточно прочным, чтобы выдержать вес тяжко нагруженный саней, которые тащили ломовые лошади. Нам же встречались крестьяне из окрестных сёл, сворачивающие на тракт и почти сразу нырявшие обратно под сень могучих Муромских лесов. Тех самых, где проживал Соловей-Разбойник, зарубленный потом в Киеве Ильёй Муромцем, если я ничего не путаю в сказках и былинах, которые слышал в детстве и проходил в начальных классах школы. И глядя на эти могучие сосны, окружающие широкий тракт, в которых теряются все другие дороги и тропки, куда сворачивали крестьянские сани, завидев наш отряд, я понимал откуда такой страх перед лесом. Всё страшное, неизвестное, а потому пугающее до одури, скрывается под его сенью. Вся та нежить, которой в детстве боялся князь Скопин, покуда не понял – люди куда страшнее любых страхов, которыми любят сами себя пугать.

Касимовский тракт, наконец, привёл нас под стены Мурома. Древнего русского города, который мне, никогда в прежней жизни там не бывавшему, казался чем-то легендарным и почти мифологическим, вроде греческих Афин или Багдада из сказок «Тысячи и одной ночи».

Муром оказался самым обычным, и тем меня немного разочаровал. Он был меньше Рязани и Владимира, конечно, но куда больше Касимова. Его окружала крепкая стена с башнями, ворота были открыты, когда мы подъезжали, однако городовые стрельцы под предводительством конного дворянина остановили наш отряд. Начались обычные расспросы, главной целью которых было потянуть время, чтобы воевода успел подготовиться к нашему визиту. Само собой, гонца ему отправили, как только узнали, кто собирается въехать в город.

Муромский воевода Андрей Алябьев встретил нас, как водится, хлебом-солью. В тереме его нас уже ждал накрытый стол, и так как час был непоздний, потянуть время не удалось. Мы с князем Мосальским лишь умылись с дороги и воевода тут же усадил нас за стол.

– За людей своих не беспокойтесь, – тут же сообщил он нам. – Они со всем удобством устроены.

– В том сомнения у нас не было, – заверил его князь Мосальский.

Поужинать с дороги и выпить чего-нибудь горячего было прямо очень приятно. Воевода Алябьев, пускай его презрительно звали дьячком, человеком был умным и понимал, что с дороги мы с тепле разомлеем от еды и горячего сбитня да гретого пива со сметаной и разговор вести с нами будет куда проще.

– Долгий путь вы проделали, господа мои, – продолжил Алябьев. – Но для какой цели такой, коли не секрет?

– Не секрет, – кивнул я, опережая Мосальского. – Едем мы в Нижний Новгород, поднимать народ против свеев.

– То дело доброе, – поддержал меня воевода, – они ведь уже в Твери сидят. Говорят, воевода их с Москвой что ни день сносится, письма ему оттуда идут, предлагают на престол русский усадить свейского королевича. Новым Рюриком кличут.

В дороге мы не могли узнавать последние новости, однако те распространялись, как ни странно, быстрее, чем мы успевали миновать тот или иной город. Как это происходит для меня оставалось загадкой, но передаваемые из уст в уста вести, легко опережали наш отряд на несколько дней.

Выходит, Делагарди не спешит занимать Москву, предпочитает переписываться с Боярской думой, а то и принимать оттуда посланцев, обсуждая с ними возможность восхождения на русский престол шведского принца. Не самое глупое решение, заняв Москву самочинно, он стал бы захватчиком, но если его пригласят туда, совсем другое дело. И теперь мой бывший друг, наверное, обсуждает с представителями Боярской думы все детали будущей оккупации столицы, а заодно и приглашение принца Карла Филиппа на русский престол. Он не стал бы принимать такое решение сам, поэтому каждое письмо отсылает в Стокгольм, чтобы там уже король Густав Адольф решал, как поступить.

– Такое дело без настоящего Земского собора обойтись никак не может, – заявил я, – вот мы и придём под Москву всей русской землёй.

– Противу свеев воевать, то дело доброе, – повторил Алябьев, – да только важно знать не только против кого, но и за кого воевать станем.

Он как будто уже решил, что воевать придётся, несмотря ни на что. А ведь именно бывший дьяк Алябьев собрал самое первое ополчение и вышел из Нижнего Новгорода воевать воровских людей и ляхов второго самозванца. Для него не стоял вопрос, надо ли воевать со шведами, ему надо было знать ответ на другой – за кого воевать. Царя на Москве больше нет, да и слабым правителем показал себя мой дядюшка, снова за него воевать как пару лет назад Алябьев уже не станет. А без царя вроде как не за что получается воевать, и это явно смущало муромского воеводу.

– То земля и решит на соборе, – ответил я, заранее заготовленной фразой, которой отговаривался ещё от Ляпунова в Рязани. – Но прежде чем собирать его, надобно врага с наших земель согнать.

– Доброе дело врага с наших земель сгонять, – в третий раз повторил Алябьев. Он как будто поставил себе целью каждую фразу начинать с этих слов. – Да только знаю я, да и вы, князья, поди, тоже знаете, что среди бояр есть и те, кто выкликает на престол свейского королевича Карлушу. А ну как после на соборе его в цари нам и выберут.

Конечно же, ни Алябьев, ни тем более мы с князем Мосальским не верили в то, Земский собор станет выражением воли всей земли на самом деле. Как в польском и литовском сейме, несмотря на все их liberum veto и принцип единосогласия, всё решается группировками самых влиятельных людей, вроде магнатов в Польше и Литве или князей с боярами у нас. Само собой, на соборе будут шуметь, кричать, даже драться, однако к реальному решению вся эта комедия не имеет ровным счётом никакого отношения.

И что отвечать на вопрос Алябьева я не знал. Просто потому, что собор и бояре, которых после победы, если она случится, не выйдет не посадить на колья ни даже имущества лишить и куда-нибудь в Сибирь загнать, будут иметь прежний вес и на Земском соборе вполне могут протолкнуть нам в цари Карла Филиппа. И это разом обесценит все жертвы и сделает пролитую кровь напрасной. А этого тем, кто встанет во главе ополчения, уже сама земля не простит. И гнев её обрушится вовсе не на бояр, те останутся как будто и ни при чём, а именно на лидеров ополчения. Я понимал этот риск и сознательно шёл на него, однако многие, вроде того же Ляпунова, вовсе не желали поступать подобным образом, ибо власть при их жизни уже сколько раз менялась, что порой быть обласканным царём опаснее нежели попасть в опалу.

– Или же лучше пойди воевать за воровского сынка? – продолжал задавать неудобные вопросы Алябьев. – Посадить его, ляшского вылупка, нам на шею? Мать его, Маришка, – тут он добавил непечатное словцо, которым часто награждали вдову сразу двух самозванцев, – уж нашепчет ему на ухо. Мамку-то каждый деть в первую очередь слушать станет. Это нынче она православная и русская царица, а после ещё свою змеиную суть покажет. Понапустит ворёнок на Русь Святую езуитов, и будет у нас тут своя чёртова уния, как у посполитых.

Я мог бы сказать ему, что никаких посполитых моими стараниями больше нет, однако не стал заострять на этом внимания.

– Земля решит, кому царём быть, – выручил меня Мосальский, – и на Земском соборе будет приговор её. Дурно ты о земле русской думаешь, Андрей, коли считаешь, что она может приговорить ворёнка себе на шею посадить или свейского королевича, сколь бы его новым Рюриком не выкликали. Коли придёт под стены московские вся земля, а не одни только дворяне да дети боярские да казаки, коли весь народ поднимется, так и будет у нас такой царь, какого заслужим. И горе Руси Святой, коли заслужит она свейского королевича Карлушу или Ивашку-ворёнка.

Кажется слова князя Мосальского произвели впечатление на воеводу. Тот не нашёлся с ответом и надолго припал к большой чаре с едва тёплым сбитнем, из которой до того не сделал ни глотка.

– Покуда землю не на кого поднимать, – наконец, сменил тему он. – Свеи войско Бутурлина разогнали, но в Москву не идут, стоят в Твери.

– А с Псковом что же? – поинтересовался я. – Говорят, воевода Горн ушёл из-под него, но вряд ли свеи его в покое оставят.

– Ушёл покуда, – кивнул Алябьев, – но вроде в тех письмах, что Делагарди шлёт в Москву боярам, пишет он, что кроме Карелы со всеми землями да Новгорода Великого желает ещё свейский король получить и Псков. Бояре московские и рады бы его отдать, да только там новый вор объявился и Маришку к себе требует.

Из уроков истории в школе я помнил, что самозванцев было двое, о третьем и слыхом не слыхивал, даже интересно, он и в той истории, что я проходил в детстве, был или это результат моего в неё вмешательства.

– Видишь, как оно выходит, – заметил я, – свейский король и своего брата нам в цари прочит, и старается побольше откусить от его будущего царства. Пасть у него широкая, много проглотить сумеет. Есть противу кого ополчение поднимать.

Алябьев надолго задумался. Сам себе – беседу мы вели без слуг – налил ещё сбитня, выпил всю чарку.

– А как мыслите воевать-то? – спросил у меня. – Коли настоящей войны и не будет?

– А вот соберём людей, откуда сможем, – ответил я. – Смоленск с нами да Владимир, а коли Господь даст так и Рязань, и касимовские татары, да нижегородцы, да рать посошная, да Муром, коли и ты решишь с нами быть, да и пойдём тем войском к Москве.

– Для чего же? – тут же спросил Алябьев. – Для какой-такой надобности, коли войны настоящей со свеями и не будет?

– А на Земский собор пойдём все, – ответил я. – Он ведь всей земли собор, вот и пойдём всей землёй. И князья, и воеводы, и дворяне, и дети боярские, и чёрный люди. На Земском соборе ведь все царя выбирать станут.

– А доброе то дело! – хлопнул себя по ляжке Алябьев, которого развеселили мои слова. – Ох и повытянутся рожи у бояр московских, когда мы придём к ним всей землёй!

Развеселившись он хохотал так, что едва не перевернул свою чару с остатками сбитня. Успокоившись же, кивнул нам.

– Коли Смоленск с тобой, князь Михаил, – сказал, как будто обратившись по имени сразу к нам с Мосальским одновременно, – да Владимир, так и Муром будет с тобой, потому как от земли отставать нельзя. Только всей землёй идти к Москве. Кликните, и соберу людей муромских, и дворян да детей боярских, и чёрных людей в посоху, да поведу туда, откуда клич прилетит.

– Из Нижнего Новгорода будет клич, – ответил я.

Нет смысла скрывать куда мы едем. Воевода Алябьев достаточно умный человек и понимает, где лучше всего собирать ополчение. Ведь без денег воевать уже никто не станет – навоевались все за идею, слишком уж много тех идей было, крови не хватит, ежели за все хоть по капле пролить.

В Муроме тоже не задержались, и с сильным отрядом детей боярских, проводивших нас до самого Павлова Острога, выехали из города на следующее утро. Как князь Урусов воевода Алябьев проехался с нами покуда не пропали за горизонтом муромские стены. Как и я он предпочитал верховую езду саням и дорогой норовил поговорить со мной, но я уклонялся от беседы. Заметивший это Зенбулатов постоянно старался поставить своего коня между моим и воеводским и сам заводил беседу то о Касимове, то о князе Урусове, то ещё о чём-то, лишь бы отвадить Алябьева. Без князя Мосальского я говорить с муромским воеводой не хотел.

После ночёвки в Павловом Остроге мы ближе к вечеру прибыли-таки в Нижний Новгород. Разговоры закончились, теперь начинается война, самая настоящая, пускай и вестись она будет вовсе не силой оружия, но словами и перьями по бумаге. Победой в ней для меня станут деньги, без которых не то что победа, а сама война со шведами просто невозможна. Знаю, приехал туда, где эти деньги есть, осталась самая малость, заставить нижегородских купцов ими поделиться.

Глава седьмая

Там, где деньги

Нижний Новгород если у уступал размерами Москве, то не так чтобы сильно. Настоящий мегаполис, особенно после довольно скромных, конечно, в сравнении со столицей Мурома и Касимова. И самое главное, это был очень богатый город. Стоявший на возвышении, окружённый посадами и слободами, Нижний Новгород, как будто растекался по берегам Волги и Оки. И народу здесь проживало уж точно не меньше чем в Москве. Нижний от смуты не пострадал вообще, ни ляхи, ни даже самозванцевы войска вместе с касимовскими татарами сюда не дошли, остановленные ополчением воеводы Алябьева. И всё же опасность здесь осознавали, купцы глупыми людьми не бывают, по крайней мере, купцы успешные.

Наш отряд перехватили ещё в Нижнем посаде, шумном, торговом и ремесленном городе, раскинувшемся по берегу Волги. Расталкивая толпу, сбежавшуюся поглазеть, навстречу нашему отряду выехали конные дворяне в сопровождении десятка стрельцов. Собственно городовые стрельцы и разгоняли толпу руганью и крепкими тумаками, на которые не скупились.

– Коншиков Пётр, Васильев сын, – представился командир отряда конных, – дворянин нижегородский. Отправлен воеводою дабы сопроводить вас до его палат в Каменном городе.

Я удивился, что нас не встречали ещё на подъезде, наверное, гонец от Алябьева недавно добрался до воеводы и тот просто не успел упредить.

Мы с князем Мосальским, который по случаю въезда в Нижний Новгород пересел из саней в седло, поблагодарили его и воеводу в его лице, и конный отряд наш продолжил небыстрое движение через толчею Нижнего посада.

– Зенбулатов, – велел я своему дворянину, – веди людей на Гостиный двор, нечего им в Каменном городе делать. Ко мне пришли троих, мне такой свиты хватит. Сам на Гостином дворе оставайся, за людьми приглядывай.

Алферий всё понимал и без лишних слов. Мне нужны свои глаза и уши в Нижнем и Верхнем посаде, а никому кроме дворян своего отряда я доверять не мог. Через свиту же, которую сам Зенбулатов и будет время от времени менять, мне станут передавать все сведения, какие сумеют собрать. Никаких тайн им, конечно, не вызнать, они здесь чужаки и ни о чём серьёзном с ними говорить не станут. Но мне интересно общее настроение в городе, удастся ли поднять нижегородцев, а особенно здешнее купечество, на войну со шведами.

Пустые сани уволокли к Гостиному двору. Денег у Зенбулатова оставалось достаточно, чтобы устроить всех порученных его опеке людей – и моих, и князя Мосальского – а зная его прижимистость, он сумеет устроить их там недорого. Уж за время пути сначала в Литву, а после обратно, я был свидетелем настоящих баталий татарина с корчмарями-иудеями и вполне православными хозяевами постоялых дворов и съезжих изб, и был уверен в нём. Сам же я уж точно в гостях у нижегородского воеводы ни чём нужды иметь не буду.

Миновав Нижний посад, мы поднялись в Верхний, где было уже не так суетно и многолюдно, да и народ был более степенный. В толпу не собирался, на конных не глазел. Населявшие его богатые купцы и их слуги шагали степенно, как будто не купцы вовсе, а натуральные бояре, только горлатых шапок не хватает. У Никольской башни Каменного города, Нижегородского кремля, нас встретили стрельцы, дежурившие у рогатки, перекрывающей открытые ворота. Их явно предупредили и они без лишней суеты, но сноровисто убрали рогатку, давая нам въехать в сердце Нижнего Новгорода.

Отряд Коншикова проводил нас до самой воеводской усадьбы, где нас уже встречал сам Александр Андреевич Репнин, нижегородский воевода, остававшийся, как и Алябьев, сторонником моего царственного дядюшки, несмотря ни на что.

– Челом бью, – приветствовал он нас, – князьям Скопину-Шуйскому да Мосальскому. Мой дом – ваш дом. Входите, отдохните с дороги, да после потрапезничаем да поговорим о делах. Оно ведь пускай и скорбны дела, да после доброй трапезы о них говорить сподручней всё равно.

На сей раз у нас было время подготовиться. Я потребовал баню, а туда цирюльника, да отправил людей на Гостиный двор к Зенбулатову за чистым платьем. Пока мылся да брили меня, да покуда переодевался, уже и обеденное время миновало. Сели вечерять, и как ни голодны были с дороги мы с князем Мосальским, но оба понимали, вот теперь начинается, и не то чтобы кусок в горло не лез, но ели почти не чувствуя вкуса еды. Вся вечерняя трапеза наша была не более чем прелюдией к самому серьёзному разговору, от которого, вполне возможно, будет зависеть судьба нашего предприятия.

– И по какой надобности сразу двое князей ко мне в гости пожаловали? – поинтересовался Репнин. – Неужто дела торговые поправить желательно? Ожидаете казну меховую из земель сибирских? Так аглицкие немцы уже тут как тут, говорят, снова готовы её всю выкупить разом.

Да уж, меховая сделка, которой я обеспечил верность наёмного войска всё того же Делагарди полтора года назад, аукнулась снова. Англичане желали снова наложить лапу на всего нашего соболя. Сделку ту мне обязательно припомнят, я уверен, и противники мои, а в том, что они быстро сыщутся, я ничуть не сомневался, и те же англичане – память когда надо у всех длинная.

– Не по торговым делам приехали мы в Нижний Новгород, – первым ответил князь Мосальский, я пока предпочитал хранить молчание да потягивать ещё горячий сбитень. – Но собирать землю русскую.

– И для чего землю собирать? – притворно удивился Репнин. – С кем войну воевать и за кого стоять с ней?

Тут он весьма выразительно глянул на меня, как будто я должен был прямо сейчас встать, ударить себя кулаком в грудь и потребовать от него крестоцелования и клятвы верности. Но я не спешил делать этого, предоставляя вести переговоры Мосальскому. Он старше и опытнее меня, даже несмотря на мои литовские приключения, да и авторитет не военный у него побольше моего будет. Всё же сильно уронил меня в глазах всего служилого сословия от высших его представителей, вроде князей и бояр с воеводами до простых дворян и детей боярских, царь Василий, не дав никакой награды после Коломенского побоища, да ещё и отправив то ли в ссылку то ли вовсе на верную смерть.

– Воевать свеев, – ответил Мосальский, – кои в Твери уже сидят да ждут, когда им бояре московские принесут ключи от столицы да посадят на престол их королевича Карла. А стоять всей землёй за землю русскую, чтоб после на Соборе определить кто будет на Святой Руси царствовать и всем владети.

– А коли приговорит земля того же Карла, – привёл знакомый уже аргумент Репнин, – или Ивашку-ворёнка?

– То горе земле русской, – ответил ему Мосальский, – знать Господь не тяжкую годину испытаний посылает ей, но покарать решил дланью своей тяжкой, лишив разума.

Наверное, в Польше или Литве магнат в этом случае выразился бы по-латыни, несмотря на то, что там цитировать классиков и расхожие выражения было дурным тоном. И сейчас, привыкший к такому за время, проведённое на литовской земле, я едва не удивился, услышав русскую, а не латинскую речь.

Возразить на эти слова Репнину было нечего.

– Выходит, в мошну земли русской пришли вы за деньгой, – усмехнулся он. – Казна меховая не скоро ещё прибудет. Соболя только бьют сейчас за Каменным поясом. Значит, не за ней едете, но чтобы потрясти купчин нижегородских, вытрясти из них деньгу на войну со свеями.

– Негде более денег взять, – кивнул ему Мосальский.

– И многие за вами пойдут? – спросил тот.

– Смоленск пойдёт за Шеиным, – начал привычно перечислять я, – а Михаил Борисыч пойдёт за мной, то сам он мне говорил. Владимирский воевода пойдёт со всем городом, и муромский обещал по первому кличу людей поднять. Касимов не отвертится, ежели его с двух сторон зажать, там ласку шереметьевскую хорошо помнят.

– Маловато для всей земли, – покачал головой Репнин, – даже если нижегородские дворяне да дети боярские в сами будут.

– Если начнём скликать не отдельно города, – перегнувшись через стол высказал я ему прямо в лицо, – но собирать будем земское ополчение, вот тогда и будет с нами вся земля.

Конечно, так хорошо как Мосальский я высказываться не умел, однако проникновенный тон мой сделал больше чем слова. Репнин понял меня правильно.

– Значит, с Нижнего Новгорода пойдёт конец всей смуте, – как будто самому себе произнёс Ренин. – Не со Пскова.

– А Псков при чём тут? – удивился я.

Для чего приплетать этот город, ещё недавно осаждённый Горном, я решительно не представлял.

– Там ещё один царь Дмитрий вылупился, – почти весело заявил Репнин, – доносят то какой-то монах-расстрига, вроде именем Исидор, а может и Матвей, говорит, что спасся чудом снова, Господь наш Исус Христос его полою одежд своих прикрыл от ляшских сабель. За ним казаки стоят крепко и он даже отправил-де в Коломну к жене и сыну своих людей с наказом ехать к нему во Псков, дабы семейству царскому не в разладе да разделе, но заедино быть.

А ведь Заруцкий с Трубецким вполне могут использовать этого самозванца, в которого уже точно никто не поверит. Однако как знамя вполне сгодится и рваная тряпка вместо хоругви, коли хоругви нет.

– Он и к свейскому королю, говорят, слал послов, – добавил Репнин, – да только тот осерчал на него за такую наглость, послов со всей свитой велел перевешать, а сам теперь войско собирает и к Пскову его сам поведёт.

Похоже, Густав Адольф умел учиться на чужом примере и воспринял опыт своего не столь уж дальнего родственника Сигизмунда Польского. Тот схожим образом объявил нам войну после заключения союза с тем же шведами, с которыми Сигизмунд к тому времени сам воевал. Как говорится, союзник моего врага – моя законная добыча.

– Горн взять Пскова не сумел, – заметил я. – Однако у него и сил поменьше было, нежели может король свейский собрать.

– Вот и выходит, – кивнул князь Мосальский, – что он одной рукой посадить на русский престол своего брата хочет, а другой же оторвать от нашей земли себе ещё кусок пожирнее желает. Вот потому противу свеев и надобно ополчаться да бить их, гнать из Твери поскорее, покуда они в Москву не залезли.

– Как возьмёт свейский король Псков, – посулил я, – тогда и Делагарди в Москву войдёт. Не допрежь того, потому как верно князь Михаил говорит, свейскому королю надобно побольше земли себе оторвать, прежде чем брата своего на престоле утверждать.

– Так вроде и нет войны, – покачал головой Репнин, – чтобы ополчение собирать.

– Смута великая на Руси Святой, – ответил ему я, – и покончить с ней лишь Земский собор может. Без него даже бояре московские, что нынче думают, будто всей землёй правят, не сумеют протащить на престол ни свейского королевича ни кого иного. Ну а нам же надобно лишь прийти к Москве.

– С войском, – напомнил мне Репнин.

– С земскими отрядами, – ответил я, – чтобы высказать своё слово на Земском соборе.

– Ловко придумано, – прищёлкнул пальцами воевода. – Надобно поднимать города, кои верны тебе, княже, – кивнул он мне, – а за ними и остальные потянутся.

– Без денег нижегородских не потянутся, – покачал головой я, – да и не все поднимутся. Дворяне да дети боярские разорены смутой, что в Русском царстве творится уже который год. Не получили прибытка даже те, кто со мной под Смоленск ходил да после бил Жигимонта при Коломенском. Нет у них земли, а та что есть пуста да заброшена у многих, не с чего им брать ни коня ни справу ни оружье. Вот зачем нужна деньга нижегородская да брони да оружье да кони добрые. Всё это здесь есть, а ежели нет, так добыть можно.