Текст книги "Противу други своя (СИ)"

Автор книги: Борис Сапожников

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 39 страниц)

– Татьбой, выходит, будет то серебро брать, – без особого энтузиазма высказался Хованский. – Оно, конечно, на доброе дело, да только татьба всё же…

Понятно, далеко не все живут по принципу цель оправдывает средства и краденные деньги редко идут во благо, даже если цель едва ли не святая. Однако у меня было что ответить на это его возражение.

– Так ведь не воруем серебро, – сказал я. – Ульянову я не отказал и серебро аглицкое мы возьмём не татьбой, а на своих условиях. Ежели воинские люди не пойдут к нам служить, так мы их вместе с серебром обратно спровадим из Архангельского острога. Долго там их корабль торчать не будет, разгрузится-загрузится и уйдёт себе восвояси.

– Это ежели не станет палить из пушек, – рассмеялся Хованский. – А ну как станет, что тогда делать? – вопрос он задал уже вполне серьёзным тоном.

– Не станет, – вместо меня ответил Минин. – Видал я аглицких немцев, они люди ушлые и вовсе не глупцы. Для чего им Архангельский острог из пушек ломать? Он им целёхонький нужон, потому хотят его ото всех оборонить и посадить там своих ратных людей.

– В таком разе, – согласился с доводами опытного купца, имевшего дело и с англичанами тоже, князь Хованский, – надобно решить, кому в Архангельском городе засесть до прибытия аглицкого корабля. Люди надобны верные и такие, чтоб к нам раньше времени верёвочка не потянулась. А пуще всего командир им нужон самый что ни на есть крепкий, который людей удержит и когда надо пойдёт с ними на дело.

– Вот и подыщи такого, Иван Андреич, – заявил я.

– Вот уж спасибо, Михайло, удружил, – вздохнул неожиданно озадаченный мной Хованский. – Можно, конечно, Валуева отправить, да только пропадает на пушечном дворе, да и знают все, что он твой человек теперь, Михайло. Так что поискать придётся.

На этом наш совет закончился. Хованский выпил ещё чару мёда и ушёл. Мосальский с Елецким тоже не задержались. Меня же ждали новые дела, которые стремительно копились, пока мы разбирались с вологодским гостем.

[1]Имеется в виду Череповецкий Воскресенский монастырь – мужской монастырь, существовавший у слияния рек Ягорбы и Шексны в XIV—XVIII веках. Из монастырского посада в XVIII веке возник город Череповец

[2]Вознесение Господне, часто просто Вознесение (греч. Ἀνάληψις τοῦ Κυρίου; лат. Ascensio Domini) – событие новозаветной истории, восшествие Иисуса Христа во плоти на небо, а также установленный в память этого события и обещания о Его втором пришествии переходящий христианский праздник, который отмечается в 40-й день по Пасхе и всегда приходится на четверг. В 1612 году оно приходилось на 21 мая

Глава четырнадцатая

Два Бутурлина

Шведская армия шла через границу. Уверенно шагали пехотные полки, их обтекали кавалерийские отряды хаккапелитов, высланные на разведку, катились в тылу тяжёлые пушки. Зима со всеми её морозами не могла остановить потомков викингов, наводивших ужас на всю Европу многие годы. Вместе с пушками ехали тяжело гружённые сани обоза, за ними гнали целые табуны коней, рейтарских и заводных, которыми будут восполнять потери. А они будут, в этом командовавший армией король Густав Адольф Ваза ничуть не сомневался. Коням на войне приходится подчас тяжелее чем людям, особенно зимой, когда сломать ногу, попав в скрывающуюся под снегом предательскую мышиную нору, ничего не стоит. И это человека со сломанной ногой оставят в обозе и домой отправят при первой возможности, коня же попросту прикончат, тут же на месте освежуют и почти всего пустят в дело, оставив лишь кости. Такова тяжёлая судьба коней на войне.

Возглавлявший войско король Густав Адольф чаще ехал верхом вместе с генералом Мансфельдом, молодым дерзким командиром, который нравился королю, несмотря на нежелание следовать приказам. Правда, приказов самого Густава Адольфа Мансфельд не смел ослушаться, однако они вполне совпадали с его видением войны, и потому он даже не думал об этом. Они оба были молоды, оба успели повоевать с поляками с переменным успехом, и теперь Мансфельд хотел как следует поразмяться на варварской русской земле, где не ждал особого сопротивления. Как и сам Густав Адольф.

– Оксеншерна настаивал на том, что войско должно выступить не раньше весны, – говорил ему король, – когда высохнут дороги, а люди и кони не будут страдать от морозов. Он мыслит как государственный муж, ему неведомо упоение битвы. Поэтому я оставил его в Стокгольме улаживать дела с датчанами, ну а мы с тобой, Мансфельд, как следует развлечёмся в этой дикой стране.

– Это будет лёгкая прогулка, ваше величество, – с притворным разочарованием в голосе отвечал ему Мансфельд. – Вы легко добьётесь своих целей, посадите на московский престол своего брата и всё это, уверен, ещё до конца лета. Ещё до первых осенних дождей мы вернёмся домой.

– Ты как будто вовсе не рад этому? – глянул на него король.

– Мне уже тридцать с лишним лет, ваше величество, – вздохнул снова Мансфельд, – а всей ратной славы – дерзкий захват нескольких городов. Я трижды был бит поляками. Здесь же воинской славы не добыть. Что за честь драться с дикими московитами, смех один.

– Не стоит недооценивать врага, Мансфельд, – возразил ему Густав Адольф. – Говорят, московиты потомки монголов, от которых тряслись в ужасе половина европейских монархов.

– Когда это было, ваше величество, – рассмеялся Мансфельд, – тысячу лет назад, полтысячи, может быть, триста или около того. Московиты так и остались теми монголами, а мы все пошли дальше и теперь наша армия сокрушит их орду в два счёта. Даже полудикие поляки начали воспринимать военную науку, московиты же так и остались в тех далёких веках, когда на поле боя господствовала конница.

Тут король ему возражать не стал. Он любовался шагающими по дороге пехотными полками. Пикинерами, мушкетёрами, среди которых было не слишком много немецких наёмников. Шведскую армию набирали из самих шведов, ведь скудная скандинавская земля не могла прокормить многих и потому крестьяне охотно шли в солдаты, лишь бы не оказаться перед перспективой голодной смерти каждую зиму, когда урожай будет чуть хуже обычного, а денег, чтобы купить хлеба не окажется. Они охотно слали часть жалования, которое платили пускай и нерегулярно, но всё же платили, домой, родителям, семьям, чтобы те могли прокормиться. Нередко в одном полку служил унтером отец, а простым солдатом мог пойти туда же один из его подросших сыновей. С такой армией московитским ордам и в самом деле не справиться.

– Это лишь разминка, Мансфельд, – заверил король своего генерала, – настоящая война нам предстоит с Польшей. Нужно лишь прекратить кальмарскую авантюру, выпутаться из неё с наименьшими потерями, которые мы легко компенсируем за счёт приобретений, полученных здесь, в Московии. А после ударим на Польшу, и это будет уже настоящая война, не та лёгкая прогулка, что ждёт нас здесь.

– Весьма умный ход, – отозвался без лести Мансфельд. – Мы проверим армию на более слабом враге, московитах. Вы заберёте себе всё, что желаете, а после, с закалённой в боях армией ударим на поляков. Весьма умно, ваше величество.

Король понимал, что Мансфельд не льстит ему, а думает так на самом деле. Немец был дерзок во всём и не боялся говорить королю правду в глаза, за что мог и пострадать от монаршего гнева. Однако если уж он хвалил своего государя, то тоже от чистого сердца и эта черта его нравилась Густаву Адольфу.

И всё же поход оказался не столь прост и удачен для шведской армии, как казалось в самом начале. Выступив из Выборга, где было собрано войско, король тут же столкнулся с множеством мелких неприятностей. Казаки летучими отрядами сновали по всей округе, их лёгкие лошадки, легко проходили по снегу, а всадники вполне могли миновать самый густой лес, разбившись на мелкие отрядики по два-три человека, и после собраться для решительного удара по разъездам хаккапелитов. Пускай финские лёгкие рейтары были лучшими рубаками во всей шведской армии, самыми отчаянными и бесшабашными, однако казаки нападали на разъезды только если были уверенны в победе. Когда их было прилично больше чем хаккапелитов, и тем оставалось либо спешно отступать, теряя товарищей, либо драться до конца без надежды. Чаще они выбирали второе, потому что казаки нередко устраивали вторую засаду и уничтожали отступающих финнов без жалости.

– Московиты народ неприхотливый, – заявил на первой стоянке войска король, – им как и моим финнам нипочём зимние холода.

– Нужно противопоставить этим казакам, – ответил ему Мансфельд, наслаждаясь больной кружкой подогретого вина с пряностями, – местную конницу. Ведь в Нойштадте, – так он на немецкий манер называл Новгород, – есть свои дворяне, которые присягнули брату вашего величества. Пора бы им на деле показать чего стоит верность.

– Что-то мне подсказывает, Мансфельд, – невесело усмехнулся Густав Адольф, которому вино показалось горьковатым, – что цена её невелика.

И всё же несколько гонцов из тех же хаккапелитов отправились к генералу Горну в Новгород с приказом собрать присягнувших принцу Карлу Филиппу дворян и отправить их навстречу шведской армии. Из четверых гонцов в Новгород добрался только один, по дороге он лишился обоих заводных коней, поморозил пальцы на ногах так, что врачи всерьёз думали отнять их, однако доставил приказ его величества генералу Эверту Горну, командовавшему шведским гарнизоном Великого Новгорода.

Выслушав гонца, Горн отправил его греться и приходить в себя, а сам велел слугам пригласить к нему новгородского воеводу и соправителя своего князя Одоевского. Горн отлично понимал, без воеводы ему с городом не справиться, слишком мало в Новгороде осталось шведов и наёмников, даже с отступившими из Ладоги и прочих городов, присягнувших теперь новому самозванцу. Горну нужны были здешние дворяне, как опора власти, и теперь пришло время проверить их верность. Ту самую, в которой сомневался его величество, да и сам генерал Горн верил в неё не сильно больше.

– Что за дело у тебя до меня, воевода? – без особой приязни поинтересовался у него Одоевский, обращением подчёркивая разницу между ними. Одоевский был князь, Горн же по его мнению оставался всего лишь служилым дворянином, никакого понимания о воинских званиях Одоевский не имел и слово фельдмаршал[1] для него был пустым звуком.

Горн русский язык так и не освоил и потому общался через монаха-толмача, знавшего немецкий и латынь. Правда, как подозревал шведский генерал князь Одоевский говорил по-немецки, однако никогда с ним на этом языке не разговаривал.

– Мой король, наш общий сюзерен, – ответил ему Горн, – требует от Новгорода собрать дворянские отряды и помочь его войску, которое движется на помощь городу, в борьбе с разбойными казаками и стрельцами, перебежавшими к новому самозванцу.

– Что, – развеселился Одоевский, выслушав толмача, – задали казачки Ивашки Заруцкого вам перцу! Он хотя и воровской казак да драться умеет славно.

– Ваше злорадство неконструктивно, – задал весьма серьёзную работу толмачу Горн, – и не даёт ответа на мои слова. Надеюсь, несмотря на него, новгородские дворяне соберутся и выступят в поход навстречу королевскому войску в кратчайшие сроки.

– Ну воровских казаков погонять – это дело завсегда милое, – кивнул Одоевский. – Много желающих найдётся, казаки-то ещё и крестьян грабят немилосердно на землях тех, кто за Новгород стоят. Да только одна закавыка тут получается. Ведь крест Новгород целовал не королю Густаву, а брату его меньшому – королевичу Карлуше. Едет ли он с войском в город, принимать, наконец, присягу нашу и верность?

– Об этом ничего в письме его величества ничего нет, – честно ответил Горн, – однако его величество после безвременной кончины их с принцем Карлом отца, короля Карла, является опекуном юного принца, и примет присягу города от его имени.

И нечего возразить было Одоевскому, потому как всё по уложению и уговору, старший родич приходит за меньшого принимать владение. Да только все помнят со времён раздробления единой Руси, как оно бывает, возьмёт старший город или иное владение от имени младшего, а придёт срок, отдавать не спешит, и начинается кровавая усобица. Не хотелось бы ничего такого Одоевскому, да только деваться некуда. Город, подстрекаемый им самим да при полной поддержке митрополита Исидора, присягнул свейскому королевичу Карлу, и отказываться от присяги, когда по всей округе шастают казаки Заруцкого, а третий вор вот-вот с Псковом договорится и тот откроет ему ворота, никак нельзя. Тем более что и сильное королевское войско, которое только и может навести порядок, совсем близко и страдает от наскоков казаков Заруцкого. Войско сильное и справится без новгородских дворян да детей боярских, да только после сам король, опекун принца Карла, которому Новгород крест целовал и на верность присягнул, спросит у Одоевского, где были те дворяне да дети боярские, когда нужда в них была. И спросить он может весьма сурово, это князь отлично понимал. Так сурово, что и головы лишиться можно запросто.

– Со всех окрестностей людей долго собирать, – признал воевода, – но тех, кто в Новгороде, за день соберу, поставлю над ними меньшого воеводу и отправлю наперехват казакам, чтоб не чинили более разбоев на пути войска королевского. И общий сбор объявлю именем королевича Карла, потому как, мыслю я, без наших конных дворян да детей боярских туго придётся даже сильному войску.

– Вы верно мыслите, воевода, – кивнул Горн, – со сбором лучше поторопиться, потому что его величество в своём письме особенно подчёркивает срочность. И не сомневается в вашей способности собрать людей ему в помощь в кратчайшие сроки.

Ничего подобного в письме, конечно же, не было, а были те самые сомнения в верности новгородских дворян, и Одоевский понимал, что Горн кривит душой, говоря это. И Горн понимал, что Одоевский всё понимает, однако сказанного не воротишь, да и нужды нет. Немного лицемерия лишним не будет.

Вернувшись к себе в воеводскую избу Одоевский тут же велел дьякам скликать дворян, да писать грамоты о сборе войска.

– А кого воеводами писать? – спросил старший дьяк, руководивший всем писчим хозяйством воеводской избы и крепко державшим его в вечно измазанном чернилами кулаке. Правда этого чернильного кулака многие в избе испробовали за леность и нерасторопность, и знакомые с дурным нравом дьяка спешили делать всё споро, чернильницы у подьячих всегда были полны, а перья остро наточены.

– В городовой полк, – распорядился князь, – Бутурлина Клепика, пущай фамилию оправдает опосля Грани-вора. А как до сбора дело дойдёт, да дворяне с детьми боярскими приедут, там и решено будет, кого над ними ставить.

Старший дьяк кивнул и принялся раздавать указания младшим дьякам и подъячим. А случившийся в избе в тот час Василий Бутурлин прозваньем Клепик ушёл с воеводой в его палату и там завёл с ним далеко не самый приятный разговор.

– Сталбыть, идти на помощь свеям, – сказал он, и дождавшись молчаливого кивка Одоевского, продолжил: – Без охоты пойдут дети боярские воевать за свейского короля.

– Так не столь за него, – возразил ему Одоевский, – сколь бить воровских казаков Заруцкого, что землю разоряют новгородскую и у крестьян последнее отбирают.

– Для того, – ответил ему Бутурлин, – и городовых дворян хватило бы, а ты, княже, ещё и всю округу поднять хочешь. Сталбыть, в поход пойдём, да только противу кого?

– Против брата меньшого,[2] – заявил Одоевский, – коий со дня на день вору третьему ворота откроет.

– Мыслишь, свеи возьмут себе Псков, княже? – прямо спросил у него Бутурлин.

– Пущай его их король осаждает, – ответил ему на это Одоевский, – а наши дворяне покуда по псковской земле пройдутся, побьют казаков, города вокруг него принудят королевичу Карлу крест целовать. Без поживы не останутся. А король пущай осаждает, – повторил Одоевский.

– А вот так воевать охота будет, – рассмеялся Бутурлин. – С поживой псковичей побить на то у многих охота приспеет.

– И я так мыслю, Клепик, – назвал его прозвищем князь, потому что не хотел вспоминать недавнего второго воеводу своего тоже Василия Бутурлина только прозваньем Граня. Добром того Граню в Великом Новгороде не поминали.

[1] Эверт Горн был сыном фельдмаршала Швеции Карла Горна, и его сын и племянники эту традицию продолжили

[2] Псков назывался меньшим братом Новгорода Великого

* * *

Василий Бутурлин прозванием Граня угодил в плен к да ла Гарди после сражения под Торжком, когда войско разбежалось и некому стало биться до свеями. Как после писали «и съёмного бою не было», не дошло до него. В Москву его де ла Гарди не повёз, оставил сидеть в Твери, а после бунта и ухода стрельцов Трубецкого и казаков Заруцкого и вовсе отправил в Новгород, к Горну, чтобы тот сам с ним разбирался. Генералу было не досуг, потому и жил Граня, не тужил, в ограбленном им не так давно Новгороде, при генерале Горне. Всех неудобств, что никуда не сходишь, слишком уж недобрая память о нём осталась, могут и бока намять. Свеев и наёмников их в Новгороде осталось не так уж много, могут и не защитить. Тем более что и интереса в том у них особого нет.

Однако беспокойная душа Грани не давала ему покоя, он долго на одном месте сидеть не мог. За то и выбирал его князь Скопин во время похода на ляхов для самый отчаянных дел. Вот и теперь, узнав, что к Новгороду идёт сильное войско под предводительством самого короля, он тут же примчался в Горну для разговора.

– Чего тебе? – задал вопрос уставший за долгий день толмач ещё прежде чем его проговорил сам свейский генерал. – Коли за деньгой, так не обессудь, даже перетолмачивать слова твои не стану, ответ оба мы знаем.

– Да не за деньгой я, – отмахнулся Граня. – Мне бы короля свейского повидать, как он будет в Новгороде. Вот что скажи генералу.

Уставший за долгий день ничуть не меньше Горн глядел на толмача, препирающегося с Бутурлиным и велел переводить, а не тратить время. Услышав просьбу, генерал был так удивлён, что промолчал, наверное, с минуту прежде чем поинтересоваться с какой целью пленный дворянин желает говорить с королём.

– Да знаю я как Псковом овладеть, прежде чем туда вор с Заруцкими и Трубецким доберутся, – хвастливо заявил Бутурлин. – Вот о чём я хочу с королём вашим поговорить.

– Прежде чем излагать свои резоны его величеству, – ответил Горн, – во всех подробностях опишите свой план мне, герр Базилиус, и уже я буду решать, достойно ли вашего предложение того, чтобы передавать его моему королю.

– Достойного оно того, воевода, – заверил его Бутурлин. – Мне только грамотка нужна к псковским боярам о том, что, мол, король свейский берёт город под свою руку со всею округой. И чтобы бояре ворот городских воровским людям не открывали, а били бы их заедино со свейским войском.

– Но это немыслимо, – поразился дерзости предложения Горн. – Мне все говорят, что Псков и Новгород никогда не станут действовать заедино, и сам я был тому свидетелем во время осады. А ты, Базилиус, предлагаешь один письмом привести Псков к покорности.

– Вот ты здесь человек чужой, – рассмеялся Бутурлин, – потому не понимаешь. Старшой брат, Новгород Великий, крест кому целовал? Королевичу Карлу, меньшом брату, сталбыть. А в грамотке той, что мне надобна чтоб Псков привести под руку короля свейского, написано должно быть это, и ещё, что Псков крест целует самому королю, брату старшому, потому и почёт ему больший, нежели Новгороду. Нынче на Руси Святой смута великая, царя на Москве нет, всяк сам за себя стоит и думает, к кому прислониться. И вот ежели Новгород встал за меньшого брата, королевича, то Псков старшему брату под руку с охотой пойдёт.

Генерал Горн был военным, и все хитросплетения местной политики, не то монгольской, не то византийской, оказались сложны для него. Тем более что донести всего толмач не смог бы при всём желании, хотя немецким владел почти как родным. Всё же в словах Бутурлина было слишком много нюансов, понять которые смог бы только русский человек. Но несмотря на это предложение Грани понравилось генералу Горну, перспектива взять второй по силе и значимости город, привести его под руку самого короля, а не его младшего брата, точно должна была заинтересовать его величество. Поэтому при первой же возможности он решил организовать встречу этого дерзкого дворянина с его величеством.

* * *

Шведы входили в Новгород пышно и красиво. Король решил устроить из этого целое представление, и выстроив пешие и конные полки вместе с союзниками из числа пришедших на помощь новгородских дворян и детей боярских под гром барабанов с развёрнутыми знамёнами вошёл в город. Шведская армия маршировала парадом по улицам, зеваки глядели на закованных в сталь всадников-рейтар, на гордо тянущих наконечники долгих спис к небу пикинеров и нарочито расслабленных мушкетёров в широкополых шляпах, что не так давно стали входить в моду у дворян и военных. Невольно они сравнивали эту армию с ехавшими рядом дворянами и детьми боярскими, сравнение это выходило не в пользу русских ратников. Даже в богатой новгородской земле не могли собрать и вооружить прежние выборные рати, как при Грозном, который с опричниками своими едва ли не сровнял с землёй Господин Великий Новгород. Даже лёгкие финские рейтары смотрелись богато рядом с одетыми в тёплые зипуны и бумажные шапки всадниками поместной конницы. Мало у кого из них были кольчуги не говоря уж о более серьёзном доспехе, а из оружия лишь сабля да дедов саадак с луком и стрелами, быть может и надёжное то оружие да только громомечущие пищали с пистолями производят куда более сильное впечатление на обывателя. Конечно, впереди русских отрядов ехала выборная рать, одетая в тяжёлые панцири и юшманы, многие со съезжими пищалями и пистолетами, на аргамаках и добрых конях, однако почти сразу за ними скакали уже куда скромнее одетые и вооружённые всадники поместной конницы. И со свеями, конечно же, сравнивали их, а не выборную рать, ведь та оказалась очень уже немногочисленной даже в таком богатом городе как Великий Новгород.

Король Густав Адольф без боя вошёл в новгородский кремль, где его приветствовали генерал Горн и воевода Одоевский. Встреча была торжественной, однако во всём чувствовалась напряжённость, потому что его величество не привёз с собой младшего брата, королевича Карла, которому должны были присягать новгородские бояре во главе с самим воеводой.

– Я могу принять за брата вашу присягу, – ответил Густав Адольф, – потому что являюсь его опекуном и имею право распоряжаться от его имени.

Как он будет тут всем распоряжаться новгородские бояре предпочитали не задумываться. Они уже целовали крест его младшему брату, так что обратной дороги нет, придётся гнуть спину и перед старшим, раз уж он король и опекун.

Задерживаться в Новгороде король не собирался. Нужно лишь дать войску отдых после перехода из Выборга, и двигаться к Пскову, чтобы опередить самозванца. Однако в эти планы неожиданно были внесены изменения, правда, не столь уж значительные.

– Ты хочешь, Эверт, – удивился король, – чтобы я лично встречался с каким-то безродным дворянином? Не слишком ли высокая честь для него?

– Ваше величество, – осмелился настаивать Горн, – предложение этого безродного дворянина весьма дерзкое, однако выслушать его вам стоит. Я могу передать его вам, но опасаюсь, что как человек военный, могу не донести всех мелочей, от которых будет зависеть ваше решение.

– Хорошо, – кивнул король, – я приму твоего дворянина раз у него такое щедрое предложение. Но прежде хотел бы насладиться сполна гостеприимством будущих поданных моего младшего брата.

Как бы ни хотелось королю Густаву Адольфу поскорее двинуть войско на Псков, чтобы уж точно опередить самозванца и его союзников, однако он понимал, что людям и лошадям нужны тепло и отдых. Как бы ни гордились своей твёрдостью шведские солдаты и офицеры, зимний переход от Выборга до Новгорода в трескучие морозы, дался им совсем непросто. Да и самому королю хотелось перед продолжением похода и впрямь насладиться теплом и обильной пищей, а уж после снова отправляться в холод, навстречу войне и крови.

Молодой дворянин, приведённый Горном, королю решительно понравился. Он не пытался заискивать перед его величеством, и несмотря на огонёк в глазах, выдающий авантюриста, пропащую душу, держался без показной наглости, свойственной особам подобного склада характера. Базилиус Бутурлин, как представил его генерал Горн, глубоко, в пояс, поклонился шведскому королю и испросил разрешения говорить. При Густаве Адольфе находились сразу два толмача, первый местный дьяк, которому доверял Горн, второй же друг детства самого короля, Юхан Банер, как сын магистрата владевший, кроме латыни и немецкого ещё и русским языком. Отец Юхана вёл торговые дела с Польшей, Литвой и Московским царством, за что и поплатился, был осуждён на смертную казнь по обвинению в пособничестве Сигизмунду Польскому и никакие возражения, что достойный отец Юхана считает своим королём именно племянника занявшего трон Карла, тогда ещё герцога Седерманландского, не спасли его от топора палача, а семью от опалы. Несмотря на это Юхан был предан молодому королю всей душой, потому что взойдя на трон Густав Адольф едва ли не в первые дни правления восстановил род Банеров во всех правах и вернул конфискованную собственность. Конечно же, королевский наперсник принял предложение своего сюзерена последовать за ним в Московию и быть личным переводчиком. Он ни слова не говорил в присутствии короля, но благодаря феноменальной памяти и таланту к языкам, после встреч мог слово в слово передать всё сказанное, указав его величеству где толмач вольно или невольно ошибся в переводе.

Густав Адольф с интересом выслушал дворянина, и отпустил его, сообщив, что примет решение. Как показалось королю, Бутурлин остался этим недоволен, однако его величеству до этого не было ровным счётом никакого дела. Конечно, предложение весьма интересное и более того заманчивое, и вроде бы ничего не стоит. Отправить одну грамоту псковским боярам, чтобы лишить поддержки нового самозванца, чьи казаки нанесли вполне ощутимый урон его войску, хотя бы задержав его и потрепав передовые разъезды хаккапелитов, пока не появились новгородские дворяне. Как ни странно, однако вассалы, принесшие присягу младшему брату его величества, слову своему оказались верны и пришли на помощь. Их отряды лёгкой конницы, чем-то схожие в панцирной кавалерией поляков, справились с казаками, навсегда отвадив их от шведского войска. Никто из подчинённых генерала Одоевского и не подумал переметнуться к самозванцу и свой долг по отношению к сюзерену они выполнили с честью. И всё же это не значило, что на них можно положиться и впредь, слишком уж хитро сплетаются в этой варварской Московии политические нити. Его величество пока в этих хитросплетениях не разобрался толком и потому поступать предпочитал с предельной осторожностью, и уж точно не собирался доверять псковским московитам, даже если они принесут ему присягу.

За неимением верного и мудрого Оксеншерны совещался его величество всё с тем же Юханом Банером. Они были почти ровесниками и молодой принц, несмотря на опасность отцовского гнева, продолжал общаться с опальным другом, даже в самые первые дни после казни Густава и Стена Банеров, отца и дяди Юхана.

– Толмач переводил всё в точности, – первым делом заверил короля Юхан. – Конечно, местами он был не совсем точен, но не уверен, что я понял тонкости русского языка, возможно, мне не хватает знаний, чтобы постигнуть их.

– Мы тут надолго, Юхан, – усмехнулся король, – так что у тебя будет шанс получше узнать этот варварский язык.

– Он довольно красив, – ответил ему Юхан. Оставаясь наедине (если не считать пары слуг, но слуг-то никто за людей не считает) они называли друг друга по именам, как прежде, но только Юхан неизменно обращался к королю на вы. Тыкать он мог другу-принцу, но не своему королю. – Особенно тот диалект, на котором говорят в Польше.

– Полегче, Юхан, – рассмеялся король, – не то заподозрю в симпатии к моему кузену Сигизмунду, а это дело опасное. Можно и головы лишиться.

Подобные шуточки не особенно нравились Банеру, однако от друга, который был его сюзереном, их приходилось терпеть молча и даже улыбаться. Тем более что его величество никогда не перегибал палку.

– А что ты думаешь насчёт самого предложения? – поинтересовался король после непродолжительного молчания.

Они с Юханом выпили подогретого токая с пряностями, и слуги снова наполнили их бокалы, прежде чем Юхан ответил.

– Достаточно дерзкое, – сказал он, – однако сулит известную выгоду для вас и всего королевства.

– Скажи мне то, Юхан, – раздражённо махнул на него рукой Густав Адольф, – чего я сам не знаю.

– Если Плесков сдастся вам, – подбирая слова и тщательно обдумывая каждое, высказался Юхан, – это позволит раздавить гидру нового бунта в этих землях и раздавить её ещё зимой, пока дороги проходимы и есть возможность воевать. Когда с весной начнутся дожди и будет таять снег, у этих казаков будет над нашей армией серьёзное преимущество. Мы просто не доберёмся до их городов и крепостей, чтобы выбить их оттуда. Придётся ждать апреля, чтобы открывать военные действия. Но не стоит забывать об ополчении, которое собирается в Унтернойштдте. Они выдвинутся в поход примерно в то же время, и нам предстоит война на два фронта.

– Де ла Гарди оценивает генерала Скопина, – сказал больше себе, нежели Юхану, король, – весьма высоко. Я и сам видел его на коронации Сигизмунда Прусского в Мариенбурге.

– И какое он произвёл на вас впечатление? – заинтересовался Юхан.

– Он старше нас с тобой лет на десять, но всё же молод, – принялся рассуждать король. – Весьма физически крепок и очень высок, однако ум его быстр. Я полагал сперва, что им вертят литовские магнаты, используя только как знамя своего мятежа против моего кузена Сигизмунда Польского. Однако пообщавшись понял, что он достаточно быстр умом и лишь кажется здоровенным увальнем.

– Для чего же тогда ты спровоцировал его вернуться сюда? – удивился Юхан. – Не расскажи ты ему о постриге московского царя в монахи, он, быть может, лишь к Рождеству узнал бы об этом.

– Моя ошибка, – признал король, – но тогда мой батюшка был нацелен на Литву. Он хотел заполучить её, и для этого я вёл переговоры с новоявленным королём Пруссии Сигизмундом. Но тот к сожалению оказался и после отречения Скопина и его отъезда верен союзному долгу и отказался поддержать наше вторжение в Литву. Даже прозрачно намекнул, что в стороне держаться не станет, и не только не даст вербовать наёмников в своих городах, но и прямо выступит на стороне Литвы.