Текст книги "Противу други своя (СИ)"

Автор книги: Борис Сапожников

сообщить о нарушении

Текущая страница: 28 (всего у книги 39 страниц)

– Нам нужно добраться до этого Хандльплатца, – высказался, наблюдая за переправой, Книпхаузен. – Армия устала, люди вымотаны до крайности. Нужно как можно скорее форсировать эту реку и двигаться дальше.

– Там дальше есть реки под названием Поведь и Осуга, – как смог произнёс трудные для него московитские названия де ла Вилль. – Через обе перекинуты мосты, но их могли и сжечь, чтобы задержать ещё поляков или же де ла Гарди, когда тот шёл к Москве.

Всё это рассказал ему Граня Бутурлин и теперь де ла Вилль делился этими знаниями с Книпхаузеном.

– Они обозначены на картах как более полноводные, – согласился с ним генерал, – там придётся потрудиться на переправе.

– Если бы вражеское войско вёл сам герцог Скопин, – осторожно заметил де ла Вилль, – уверен, он ударил бы сейчас, когда мы ждём удара меньше всего.

– Тогда стоит поблагодарить Господа, что наш противник более предсказуем, – ответил ему Книпхаузен.

И тут, словно в ответ на его слова, в тылу раздался разбойничий свист и знакомые уже волчьи завывания татар.

– Лапси! – тут же среагировал генерал. – Бери всех, кого можешь, и ставь в тылу! Останови их!

Толстяк Лапси, фигурой более всего напоминавший глыбу, в седле сидел не особенно уверенно, но как полковник обязан быть верхом. Ноги уже плохо служили ему, поэтому он предпочитал седлу походное кресло, но сейчас такой роскоши оказался лишён. Вот только несмотря на внешность и неторопливую манеру речи, реагировать на изменившиеся обстоятельства Лапси умел удивительно быстро. Он не нуждался в приказах, и когда Книпхаузен отдавал их, уже разворачивал коня, чтобы пустить его рысью в тыл, к готовившимся переправляться пехотным полкам. Теперь вместо переправы их ждёт бой.

Вот только враг атаковал не с тыла.

* * *

Князь Лопата едва в седле усидеть мог. Конь под ним чуял настроение седока и норовил заплясать на месте, а то и прямо рвануться вперёд. Князь удерживал его железной рукой, точно также держал его в узде приказ старшего сродственника. Дмитрий Михайлович Пожарский велел ждать, и князь Лопата ждал. Хотя и сам хотел бы как его конь рвануть в атаку поскорей.

Когда вечером после первой стычки на Шегре старший воевода конной рати объявил, что они уходят, все собранные им начальные люди были поражены до глубины души. Князь обещал настоящий бой, а тут только короткое дело, в котором лишь самопальщики да рейтары участия приняли. Остальным же места в том бою не нашлось.

– Враг с опаской двигаться станет, – объяснился Пожарский, – потому не сумеем мы его поймать снова. Надобно отойти на другую переправу и ударить уже там.

И вот теперь конная рать, точнее та часть её, что не ушла с князем Барятинским обратно на левый берег, стояла у реки Кички. Речка была плёвая, кажется, её и курица перейти может, перьев не замочив. Однако и через такую большому войску переправляться надо, но вот той самой опаски, о которой говорил князь после дела на Шегре, здесь куда меньше. Ну кто в здравом уме будет засаду делать на такой переправе, когда впереди ещё куда более полноводные Поведь и Осуга? Вот на этом и строился расчёт Пожарского, который и в самом деле многое понял о свейском генерале, да и дерзости у князя Скопина поднабрался за то время, что провёл с ним вместе.

Ветер донёс с левого берега Кички разбойничий свист и волчий вой, значит, тверской воевода вместе с татарами ударил по тылу свеев.

– Скоро и наш черёд, – заявил князь Лопата, поправив шлем без нужды, сидел тот как надо.

Не успел он сказать этих слов, как рожки пропели условный сигнал. Князь вскинул руку, и послужилец вложил в неё длинное копьё.

– Вперёд! – выкрикнул князь Лопата. – Бей свеев, кто в Господа Бога верует!

И конные копейщики ринулись в атаку, а за ними и сотни поместной конницы. На флангах скакали рейтары, деловито вскинув пистоли для залпа по врагу. Выучкой они свеям не уступали уже.

Вся эта мощь разом обрушилась на успевших переправиться хаккапелитов и свейских рейтар. Пехота тоже прошла уже по выстроенным вражеской посохой мосткам, и теперь уверенно строилась для отражения кавалерийской атаки. Уж в чём в чём, а в выучке свеям не откажешь, как и немецким наёмникам в их войске. Они просто делали своё дело, а что прямо сейчас их могут стоптать, порубить или перестрелять мало кого волнует. Наоборот, надобно скорее строиться, так есть хоть какой-то шанс пережить атаку.

Рейтары с обеих сторон успели лишь по разу пальнуть друг в друга, всадники поместной конницы даже из луков успели только пару стрел пустить, и завязалась кровавая и жестокая рукопашная схватка. Самый настоящий съёмный бой.

Конные копейщики ударили на пехоту, смяв и растоптав не успевших до конца выстроиться пикинеров и мушкетёров. Копья разили врага, кони топтали их копытами. Кованая рать прошла через пеших свеев, словно нож сквозь масло, сея смерть вокруг себя. Солдаты пеших полков бросились бежать, кидая оружие, пытаясь хоть как-то спасти свои жизни. Сейчас никто из них не думал о татарах или о том, что бежать в этой дикой стране вовсе некуда. Все просто хотели спастись. Любой ценой. И если для этого надо толкнуть товарища, с которым ещё вчера ел из одного котла, под копьё московитского всадника, почти ни у кого не дрогнула рука. Многие кидались в реку, ведь та обмелела и не казалась таким уж серьёзным препятствием. Но и тут началась давка, как на мостках. Люди падали в воду, топили друг друга, хватались за тех, кто не то брёл, не то плыл мимо и тащили их за собой на дно. И к этим смертям конные копейщики не были причастны.

Они схлестнулись с самыми сильными из переправившихся на правый берег свейскими всадниками. Остготландские кирасиры вместе с рейтарами переправились одними из первых, желая расквитаться с московитами за Шегру, пускай и невелики были шансы схватиться с врагом именно здесь. И всё же именно остготландцы приняли на себя первый удар вместе с хакапелитами.

– За капитана! – прозвучал их новый боевой клич, а после раздался уже более привычный. – Топчи их!

Вокруг знамени с могучим слоном началась самая жестокая рубка.

Ударив по пехоте, всадники князя Лопаты почти сохранили копья, мало кто преломил их, цели достойной не было. А вот когда сшиблись с тяжёлыми свейскими рейтарами в чёрных доспехах, только копья и затрещали. Рейтары те успели раз пальнуть, но мало в кого попали и даже не ранили никого. Удар даже толком не разогнавшейся после схватки к пешими солдатами кованой рати по ним оказался страшен. Многих тяжёлых рейтар выбили из седла ударом копья – уж в этом-то всадники Лопаты-Пожарского были мастера, уступая, быть может, только польским гусарам. Но с теми, пожалуй, уже никто не сравнится. Копейные древки ломались с оглушительным треском, и тут же в дело пошли сабли и палаши. Тогда уже самим конным копейщикам туго пришлось. Рубиться тяжёлые рейтары умели также лихо, а чёрные доспехи их были попрочнее русских, даже самых лучших. Это не было избиение, как с пехотой или простыми рейтарами, теперь бой шёл тяжёлый и стоивший много крови и русским и свеям.

И тем и другим на помощь пришли рейтары, а к конным пищальникам подоспели ещё и всадники поместных сотен. Теперь свеев оказалось куда меньше, прижатые к мосткам и низкому речному берегу они дрались насмерть, не щадя ни себя ни врагов. Дрались с мрачной решимостью обречённых. В плен сдаваться никто не хотел, все знали о татарах, которым продают пленных московиты. Оказаться на турецкой галере гребцом не хотел никто, лучше смерть. Вот и дрались жестоко. Без пощады.

* * *

А на левом берегу в это время конные сотни с татарами уже вовсю дрались с успевшей выстроиться пехотой. Полковник Лапси по приказу Книпхаузена взявший на себя командованием всем арьергардом, выстроить солдат не успел, слишком уж быстро атаковали московиты. Однако пехоты у него оказалось достаточно, чтобы после первых потерь никто не побежал, и оставшихся унтера привели в чувство. После первого натиска московиты отступили, вот только никто не думал, что они уйдут совсем.

– Строятся снова, – проговорил Лапси, глядя в зрительную трубу. – Скоро опять пойдут, но нам будет чем их угостить.

Пока московиты с татарами восстанавливали порядок и заново строились для атаки, свеи не сидели сложа руки. Лапси видел, как выравниваются квадраты пикинеров, как занимают свои места мушкетёры. Они прикрывали обоз, откуда уже спешно выкатывали пушки, по приказу Лапси брали самые лёгкие, чтобы как можно скорее вывести на позиции.

– Чего стоим? – спрашивал у товарищей нетерпеливый Разин. – Надо снова бить, покуда не опомнились!

Его поддерживали, оглядывались на Барятинского. Но воевода сидел спокойно, вместе с татарскими мурзами, не давая приказа атаковать.

С другой стороны на него глядел в зрительную трубу Лапси. Полковник был зол как чёрт, у него болела спина и затекли ноги. Он с удовольствием бы устроился на походном стуле, вот только командовать оттуда было решительно невозможно. А устраивать для себя носилки Лапси, конечно, тоже не мог – такое лишь генералу простительно, полковник же, как бы ни мучился, командовать должен с лошадиной спины.

– Проклятье, – процедил он сквозь зубы, – да они не пойдут в атаку. Так и будут тут торчать!

– Вы так считаете? – поинтересовался у него Фердинанд, командир сильно потрёпанного под Хандльплатцем полка упладских мушкетёров.

– Да, будь оно всё проклято! – сунул трубу в чехол, словно шпагу в ножны вложил, Лапси. – Именно так. Пока мы торчим здесь, на том берегу гибнет наш авангард, а мы никак не можем помочь им. Пошлите вестового к Книпхаузену.

Спустя четверть часа если не скорее, вестовой уже прибыл к генералу с сообщением от Лапси.

– Ему можно доверять, – заявил Книпхаузен. – Де ла Вилль, берите всю кавалерию и идите на тот берег. Надо спасать переправившихся.

– Без конного прикрытия пехоте в тылу придётся слишком туго, – возразил француз, однако генерал был непреклонен.

– Ступайте! – рявкнул генерал. – Надо спасать остготладнцев и хаккапелитов!

Пехоту с правого берега было уже не спасти, Книпхаузен с де ла Виллем отлично видели, что с ней сталось. Первые трупы уже плыли по реке вниз по течению.

Хаккапелиты прошли первыми. Лёгким рейтарам не нужны были мостки, чтобы перейти неглубокую Кичку. Выехав на её топкий правый берег, они почти сразу бросались в бой. По мосткам же скакали галопом рейтары, рискуя, однако риск тот бы оправдан. Они неслись спасать товарищей, избиваемых врагом, численно их превосходящим в несколько раз.

Одни лишь хаккапелиты не могли сровнять численность на другом берегу, да и со всеми рейтарами де ла Вилля шведов были меньше. И всё равно их удар хоть и не стал роковым, но стоил конной рати Пожарского много крови. Продававшие свои жизни подороже остготландцы воспряли духом и с новыми силами отбивались от наседавших на них московитов. Кровавая сеча завертелась с новой силой, пожирая новых людей – и свеев, и наёмников, и православных.

* * *

Разин уже весь извёлся, глядя на стоявших в нескольких сотнях шагов свеев. Видит око да зуб неймёт! Стоят же рядом, гады, толкни коня, и уже считай рубить можно. Была у Рази добрая пистоля, из неё он ловко с десяти шагов попадал во вражеский шлем, да только всё равно он сабле верил. Пистоля даже самолучшая осечку дать может, а уж сабелька не подведёт.

Пока глядел Разин на свеев, проглядел, как к воеводе и татарским мурзам подъехал гонец от Пожарского. Выслушав его, князь Барятинский поднял руку, и тут же заиграли рожки, трубя атаку.

– Эх, пошла потеха! – выкрикнул Тимоха Разя, доставая-таки трофейную ещё с ляха взятую пистолю. – Сарынь на кичку!

И клич его подхватили другие всадники поместной конницы, скакавшие рядом с лихим сыном боярским, чьего имени-фамилии-прозвания не сыскать в разрядных книгах. Нравился другим ясачный клик Рази, было в нём что-то дикое, отзывавшееся в сердце многих русских. А уж здесь, на реке Кичке он звучал особенно к месту.

Волна всадников поместной конницы и татар обрушилась на стройные боевые порядки свейской пехоты.

Первый ряд пикинеров с какой-то прямо механической заученностью опустился на колено. Казалось, двигаться солдаты начали ещё прежде чем унтера принялись орать команды. Второй и третий ряды вскинули пики к груди. Строй пикинеров, прикрытый на флангах командами мушкетёров, превратился в настоящую крепость. Кое-чему принц Оранский учился и у своих врагов, беря у них лучшее и прививая в своих войсках. И Книпхаузен с Лапси, что воевали под его знамёнами, ту науку впитали ещё в молодости. Теперь их солдаты, что наёмники, что шведы, умело воевали, воплощая её в жизнь.

Вот только московиты и не подумали кидаться с саблями на строй пикинеров. Натурально рейтарским манером они обстреляли пехоту из пистолетов и даже из луков. Татары же по обычаю своему, восходящему ещё ко временами Чингиз-хана, просто засыпали шведский строй стрелами. Пускай от тех и толку было мало, но пускали их татары столько, что даже если одна из ста ранила кого бы то ни было, это уже наносило потери шведам.

– Это ж караколь! – воскликнул Лапси. – Чёртовы московиты готовятся крутить тут натуральный караколь!

И в самом деле, как бы ни хотелось тому же Разе или иным несшимся с криком «Сарынь на кичку!» детям боярским ударить в сабли, приказа никто не нарушил. Они стреляли по свеям из пистолей, иные вместе с татарами пускали стрелы из луков, и отступали, не доскакав до их строя с полсотни саженей,[1] разворачивали коней, уходя на безопасное расстояние.

– Мушкетёры, – велел Лапси, – не спать! Пушки почему молчат? Пикинеры их отлично прикрывают.

Две первых атаки шведы просто прозевали, ожидая, что московиты не в первый, так во второй раз уж точно кинутся в сабли. В сдержанности их и особенно татар никто из шведов никак не мог заподозрить. И потому лишь когда московитские всадники пустили коней в третью атаку, мушкетёры бросились вперёд, а между ровных квадратов пикинерских полурот выкатились полковые пушчонки.

– Вот теперь будет нам потеха, – проговорил себе под нос Разин, видевший, как свеи готовятся встретить их.

Видели это и остальные, вот только никто не дрогнул. Все разом, и татары и тверские дети боярские бросили коней в галоп, чтобы поскорее добраться до врага. И над полем боя оглушительно прогремел подхваченный у Тимохи Рази клич «Сарынь на кичку!».

С этим кличем они прошли сквозь огонь мушкетёров и свейских пушек полкового наряда. Снова пальнули почти в упор по пикинерам и тут же ударили в сабли. Целью их стали бегущие под прикрытие пик мушкетёры и пушечная обслуга. Вокруг пикинерского стоя завертелась смертоносная карусель лихой кавалерийской рубки. Лишённые возможности манёвра свейские солдаты не могли нормально отбиваться от врага. Мушкетёров загнали внутрь построения, где от них не было никакого полку, многие пушки попросту бросили. При них ведь не пушкари были, но обученные солдаты из того же полка, и он спешили спасти свои жизни, а не вверенные их заботам полковые четвертьфунтовки.

– Держаться! – надрывал голос Лапси. – Держать строй!

Офицеры и унтера вторили ему. Им не особо и нужны были его команды, все и так хорошо знали, как воевать. Однако если прежде враг лишь наскакивал на строй пикинеров, то теперь московиты с татарами не спешили отступать для новой атаки. Они носились вокруг строя, рубили саблями по пикам, пытались достать мушкетёров, которые выступали вперёд без команды, чтобы пальнуть по врагу с убойной дистанции. И всё это время московиты вместе с татарами буквально засыпали шведский строй стрелами из луков. Из пистолетов палили редко, мало кто из детей боярских был так ловок в обращении с этим оружием, чтобы перезарядить его на всём скаку. Такому учили рейтар, но всадники поместных сотен себя ими ровней не считали, и на рейтарскую науку глядели косо. Сами, мол, с усами и воевать станем, как привыкли. Но сейчас и этого хватало.

Дворяне и дети боярские из конного войска Пожарского получили свой бой. Он шёл сразу на обоих берегах Кички и кровь людская лилась в её воды, окрашивая тёмно-бурым. Трупы людей валялись на берегу и посреди реки, обмелевшая водами Кичка не могла утащить их вниз по течению. Кони бились в агонии, скакали в панике вращая большими своими глазами, потеряв седоков. У многих скакунов сёдла и крупы были в крови, не понять даже чьей именно – седоков ли, их товарищей или врагов.

В том бою на реке Кичке не было победителей или побеждённых. Он просто закончился. Сперва ушли всадники поместной конницы, осаждавшие так и не сдавших позиций и продолжавших крепко стоять свейских пеших солдат. Когда у татар подошли к концу стрелы, они первыми вышли из боя, за ними поспешили и дети боярские. Кони притомились после нескольких часов скачки и рубки, а ведь войску ещё к Торжку уходить, как бы скакуны спотыкаться от усталости не начали. Мало у кого из детей боярских заводные кони есть, почти у всех лишь один, и для боя и для дороги.

Почти по той же причине сошла на нет и жестокая конная рубка на правом берегу Кички. Люди просто устали убивать друг друга. Даже у ненависти бывает свой предел, и до него дошли русские со шведами, дравшиеся на топком речном берегу не один час. Руки опустились сами собой, и две конных рати разъехались, давая друг другу уйти. Этот бой ничего не решал, время для ненависти, что сжигает нутро, ища выход, что толкает убивать и убивать, покуда рука саблю держит, ещё придёт. Не сегодня, но скоро. А пока князь Лопата Пожарский вместе с Иваном Шереметевым уводили людей от Кички. Де ла Вилль же приказал шведским кавалеристам отступать к мосткам, а хаккапелитам переходить неглубокую речку вброд.

Так закончился бой на Кичке. Жестокий, кровавый и по большому счёту бессмысленный, потому что ничего кроме потерь обеим войскам он не принёс. Если не считать чести, за которую и дрались в тот день дворяне и дети боярские.

После него выборные люди к Пожарскому больше не ходили, не требовали ещё одного боя. Крови на Кичке нахлебались все так, что надолго хватило. Аж до самой Твери.

[1] Сажень «мерная» (она же поздняя «маховая») = 2,5 аршина = 40 вершков ≈ 177,7 см – стандартная русская мера до введения «казённой» сажени

Глава тридцать

Вторая…у Твери сеча велика бысти

«…у Твери сеча велика бысти», такими словами начал своё описание сражения под стенами Твери келарь Авраамий в своей книге, которую написал в стенах Троице-Сергиева монастыря. Он начал труд свой ещё в Ярославле, но ни с кем не делился не то что его промежуточными результатами, даже никому не говорил о нём. Однако именно эти слова как нельзя лучше подходили к тому жестокому сражению, что прогремело под Тверью в середине августа семь тысяч сто двадцатого года от Сотворения мира.

Началось всё спокойно, даже размеренно. Подошедший-таки к Твери авангард генерала Книпхаузена, с которым несколько раз сталкивался князь Пожарский со своей конной ратью, однако всерьёз задержать его так и не смог, остановился в богатом селе Медном, которое раскинулось на обеих берегах реки Тверцы. Мне предлагать укрепить его, сделав передовой крепостью на пути шведской армии, однако я, поразмыслив, отказался от такого решения.

– Не стоит нам силы дробить, – заявил я воеводам. – И так в Москве уже людей оставили, коли снова подробим войско, так нас запросто по частям побьют.

Многие были со мной под Смоленском, когда во многом из-за того, что Сигизмунд Польский разделил свою армию, нам удалось одолеть его. Держись он единым кулаком, бог весть как бы дело пошло. Повторять его ошибку я не собирался, и потому укреплял как мог ближние окрестности Твери, готовясь дать там решительный бой Густаву Адольфу.

Сама Тверь должна стать нашим последним оплотом обороны. Именно на её стенах поставили самые мощные пушки, захваченные после битвы под Торжком. От них мало толку в полевом сражении, слишком уж медленно перезаряжаются, да и громадные снаряды их эффективны против укреплений, а не против шагающего по полю боя врага. Даже в пехотный полк из такой большой пушки можно разве что случайно попасть. Подавлять вражеские батареи с их помощью тоже сложновато, по той же причине, да и против земляных укреплений громадные ядра таких пушек почти бесполезны. Это не гуляй-город крушить, шведы умеют строить укрепления, против которых мало эффектны все орудия кроме разве что мортир. Вот только мортир у меня и не было. Скажут своё слово большие пушки если всё пойдёт совсем скверно и начнётся осада – вот тогда-то они и покажут на что способны, но я искренне надеялся, что до этого не дойдёт, и сделал для этого как мне тогда казалось всё возможное.

Вместо малых крепостиц я приказал строить укреплённые только спереди реданы и флеши,[1] соединённые друг с другом валами, укреплёнными кольями. Валы получились невысокие, но и чтобы такие взять врагу придётся хорошенько постараться. Конструкцию укреплений я почерпнул из книги принца Оранского, которую мне читали ещё в Литве, и памяти своей прошлой жизни, на военной кафедре нам рассказывали о них, пускай и не слишком много, всё же готовили артиллерийских офицеров. Применить такие в Коломенской битве я не мог, потому что тогда поле боя готовил князь Хованский, который ни о чём подобном просто не знал, я же торчал в Москве и праздновал вместе с царём новый год. В укрепления посадили стрельцов, им там воевать привычней будет, и поставили всю нашу артиллерию, кроме полковых четвертьфунтовок, которые катают вместе с пехотой. Укрепления эти перекрывали тракт, ведущий из Медного к Твери, ведь другой дороги нет, и наступать шведы будут именно оттуда.

Вернувшимся конным ратникам князя Пожарского устроили приём как самым настоящим победителям. Не важно, что сделать они смогли немного, но ведь задержали шведов, да и побить их смогли не раз. А что крови это стоило православной, так ведь война – без кровопролития никак. Ратников на несколько дней отпустили в Тверь, каждому щедро заплатили за поход, поэтому им было на какие шиши разгуляться в городе.

Один лишь князь Пожарский, несмотря на приём, остался мрачен. От награды отказался, попросив разделить её между меньшими воеводами, и попросил меня о разговоре.

– Понял я теперь, – первым делом сказал мне князь, – отчего так опасаешься ты свея. Силён он, зело силён. Я вот бился с ним сколь раз, и силой и обманом взять пытался, а он прёт да прёт. И это ведь не главные силы его, Михаил, это ж только передовой полк.

– Ты много сделал, Дмитрий Михалыч, – заверил его я, ничуть не кривя душой. – А что остановить не смог, так и приказа такого тебе не было, и не смог бы ты даже со всей конной ратью остановить передовой полк. Разве что положил бы всех в большой сече, так от того толку бы не было никакого.

– Была сеча на Кичке, – возразил Пожарский, – большая и кровавая. Войско свейское разделилось, на одном берегу конные на другом пешие. С обоих концов били его мои люди, а всё без толку. В тылу пехота стоит, на переднем краю конница с нашей рубится. Кичка та кровью текла, по трупам её, говорят, после перейти можно было, ног не замочив.

– И чем всё кончилось? – спросил я, хотя и отлично знал всё из его же отписки, которую гонец доставил через несколько дней после того боя.

– В тылу свейском татары расстреляли все стрелы да и ушли, – ответил Пожарский, ему надо было выговориться, и я не прерывал его, – а с ними поместные, не сумев побить да потоптать свейскую пехоту. На другом же берегу просто разошлись, устали убивать друг друга, и отступились. Наши прочь от Кички, а свеи на свой берег.

– Знать, надоумил Господь вас, – решительно заявил келарь Авраамий, который тоже присутствовал на встрече, – потому как без толку кровь лить даже лютеранскую Господу неугодно. Ты, Дмитрий, людей сберёг и привёл, сколь Господь попустил, обратно к Твери, чтоб и дале свеев злокозненных бить.

– Может и так, отче, – кивнул ему Пожарский, – может и так, да только бить их одной конницей да самопальщиками не выйдет. Прав ты был тогда, в Нижнем, Михаил, когда пехоту у нас заводить стал совсем новую. Я тогда грешным делом сомневался, считал, она супротив ляхов с их конницей хороша да и только, а свеев и так побьём. Но теперь вижу, прав ты был, нет у меня более в тебе сомнений. Прости меня, Михаил, что были.

– Не за что тебе прощения просить, Дмитрий Михалыч, – такие разумные слова дались мне непросто, как бы то ни было, а слышать, что в тебе сомневаются не слишком приятно, – сомневаться с воеводе своём всегда надобно, и не слепо идти за ним, но доверяя, своим разумом понимать приказы, решать оправданы ли они или же, быть может, воевода по глупости или же по какой иной причине войско к гибели ведёт.

На этом мы с Пожарским расстались в тот день, и он отправился-таки на отдых, который ему после долгого похода требовался ничуть не меньше, чем любому ратнику в из его конного войска.

Одними реданами и флешами, впрочем, я не ограничился. Воевать придётся в поле, это я понимал, как и остальные воеводы ополчения, что отправились со мной к Твери. Конечно, мне предлагали засесть в самом городе, мол, там нас не взять и за год никакой армии. Тверь город крепкий, а при нас ещё и пушки большого государева наряда. Да и блокада нам не грозит – город вполне можно снабжать по Волге прямо из Нижнего Новгорода. Собственно, именно так и шли теперь припасы в ополчение. Сперва Волгой до Твери, а оттуда уже по тракту к Москве и осаждающей Кремль части войска.

– Густав Адольф не дурак, – покачал головой я в ответ на это предложение, – он в осаду сядет, посидит до осени и уйдёт восвояси, к Великому Новгороду, а как нам по осенней распутице воевать его. Делагарди из Кремля выйдет, согласится на все наши условия, коли узнает, что король отступил.

– Так выходит всей войне со свеем конец, – усмехнулся Иван Шереметев.

– И ополчению вместе с нею, – добавил я.

– Так ведь собор же будет, – недоумевал тот, похоже, вполне искренне. В отличие от младшего брата он был более воином нежели политиком и не умел играть на публику так же хорошо, как Василий. – Царя выбирать станем, да и остальное устройство земли тоже решать…

– Вот именно, – кивнул я, – не до войны станет. А в Пскове вор, в Великом Новгороде свеи закрепятся. Как-то их воевать будет на тот год?

– Трудненько, – признал Иван Шереметев.

– И купцы нижегородские деньгу уже не дадут на ту войну с прежней охотой, – добавил Репнин.

Кузьмы Минина с нами не было, он остался под Москвой, потому как там нужнее был, однако все понимали, что он бы поддержал нижегородского воеводу. Уже сейчас энтузиазм купцов сильно подугас, и с деньгой они расставались всё менее охотно. Поток серебра не иссяк, конечно, но и не сильно пополнился после того, как в ополчение вошёл вологодский воевода Роща Долгоруков, и тамошние купцы начали слать деньги. Наверное, им удалось вытрясти серебро из Ульянова-Меррика, иначе мы бы вряд ли от них дождались хотя бы ломанной полушки.

– Там уж царь свея воевать должен будет, – заявил я, – и налог на ту войну собирать. А ты, Иван, сам знаешь, как торговый люди налог платить любит.

Шереметев невесело усмехнулся. Прижимистость купцов всем была известна очень хорошо, мало у кого из них зимой можно было снега допроситься. Особенно ежели за так, без компенсации, а ведь военный налог её уж точно не подразумевал.

Тверь ведь и обойти можно, тем более что шведы заняли не только Торжок, но и село Медное, контролировавшее последнюю крупную переправу перед самой Тверью. От Торжка Густав Адольф вполне мог уйти ко Ржеву, обойдя Тверь, и уже оттуда через Волок Ламский (так назывался город, известный мне как Волоколамск) двинуть на Москву с запада. А Книпхаузен, крепко окопавшийся в Медном, не даст нам вовремя перехватить королевскую армию на Ржевском тракте. Тогда пришлось бы оставлять Тверь и идти либо к Москве, либо к тому же Волоку Ламскому и давать бой уже там. Вот только подготовить новые позиции времени у нас уже не будет. Поэтому выбора не было, кроме как давать бой под Тверью, причём в поле, не оставляя Густаву Адольфу шанса сесть в осаду или же обойти нас.

– Главное, – проговорил как-то на военном совете вернувшийся из похода князь Пожарский, – чтобы у Густава Свейского не нашлось знающего человека, который указал бы ему, как Тверь обойти можно.

– Делагарди не стал обходить, – заметил тогда я, – а его войско поменьше королевского будет. В обход ему тащиться без малого четыре сотни вёрст, до конца лета не поспеет даже к Волоку выйти. Напрямик же путь почти вдвое короче выходит. Нет, Дмитрий Михалыч, не рискнёт король свейский в обход идти.

Я очень на это надеялся, потому что драться со шведской армией на неподготовленном плацдарме, будет очень и очень тяжко. А уж сколько крови будет стоить та битва и задумываться не хотелось. Но всё же такого человека у Густава Адольфа не нашлось, а может он к его словам просто не прислушался, потому что за два дня до Успения Богородицы[2] в село Медное, занятое шведским авангардом, вошли передовые полки главных сил королевского войска Густава Адольфа.

[1] Редан (фр. redan – уступ, вместо фр. redent – зубец) или реда́нт – открытое полевое укрепление, состоящее из двух фасов (расположенных в виде исходящего угла (0—120 градусов)[2] под углом 60—120 градусов, выступающим в сторону противника, и позволяющее вести ружейный и артиллерийский косоприцельный огонь.

Флеши (фр. flèche – стрела) – полевые, зачастую долговременные, укрепления. Состоят из двух фасов длиной 20—30 метров каждый под острым углом. Угол вершиной обращён в сторону противника. По сути похожи на реданы, но меньше по размерам и имеют меньший угол, выступающий в сторону противника – меньше 60 градусов (для редана характерно 60–120 градусов)

[2] 13 августа

* * *

Густав Адольф долго, очень долго, глядел на укрепления, возведённые московитами перед стенами города. Сам он надеялся на долгую осаду, которая даст ему возможность, недели через две двинуться обратно к Хандльплатцу и дальше к Гросснойштадту, чтобы упрочить свою власть на севере Московии, окончательно отторгнув его. Зимой же можно будет покончить с тем самозванцем в Пскове, слишком уж мало у него осталось сил. Тот же Мансфельд, чтобы оправдаться за прошлые поражения, получив хорошие подкрепления, попросту раздавит его. В этом король не сомневался. Однако теперь рассчитывать на осаду не приходится, потому что сперва придётся сразиться с московитами в поле. Не то чтобы король боялся такого сражения, вот только противник уже преподнёс ему столько неприятных сюрпризов, что испытывать фортуну снова у него не было ни малейшего желания. Но придётся, московитский герцог выбора ему не оставил.