Текст книги "Противу други своя (СИ)"

Автор книги: Борис Сапожников

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 39 страниц)

– Но как же стрельцы из заречного района? – осмелился напомнить адъютант.

– Краули, – обернулся к капитану рейтар де ла Гарди, – берите своих людей и отправляйтесь туда. Наблюдайте за стрельцами из заречных слобод. Остановите их уход. Любой ценой.

– Любой ценой, генерал? – уточнил Краули.

– Вы не ослышались, Краули, – кивнул тот, – любой ценой!

И пока де ла Гарди переодевался в парадный колет и надевал подбитый соболем плащ для визита в боярскую думу, капитан Краули вышел из горницы и направился к своим рейтарам.

– Парни, – обратился он к рейтарам, – седлайте коней и готовьтесь к хорошей драке. Мы пустим в этот городишко красного петуха!

Пока де ла Гарди спешил встретиться с боярами, собравшимися по случаю не то бунта не то исхода стрельцов в Грановитой палате, полковники Таубе и Колвин выводили своих людей на улицы, над которыми уже плыл колокольный перезвон. Ударили, казалось, разом во всех церквях Москвы, где только были большие набатные колокола. И понёсся по улицам клич «Бей!», а кого бить все и так знали.

Вот только бить идущую по улицам, отлично вымуштрованную и готовую к нападению пехоту очень тяжело. Разбившись на отряды пикинеры и мушкетёры шли по узким улицам Москвы, готовые расстрелять во всякого, кто приблизится к ним. Их не смущал колокольный звон, плывущий над городом, не впервой им было занимать вражеские города, а Москва стала для них именно вражеским, враждебным городом. Пока в них только кидали камнями, палками и даже просто комьями грязи, но это никак не могло остановить мерную поступь профессиональных солдат.

Первое настоящее сопротивление солдаты Таубе встретили у Арбатских ворот. Там стрельцы оставили заслон, перегородив улицу санями. За ними засели несколько стрельцов, принявшихся палить по наступающим из укрытия. Пули прошли мимо, но солдаты остановились. Вперёд вышли мушкетёры и тут же дали залп по укрывшемся за санями стрельцам. Отойдя назад, они дали дорогу следующей шеренге, потом ещё одной и ещё. На импровизированное укрепление обрушился настоящий свинцовый град.

– Густо садят, нехристи, – сплюнул сидевший в укрытии стрелец, – головы поднять не дают.

– Ништо, – ответил ему товарищ, показывая в улыбке весь свой щербатый рот. – Пока стоят они тут, наши-то уходят дальше. А мы хорошо лежим, нам и палить-то не надо.

– Скоро полезут, – покачал головой третий, ему во время первого же залпа прострелили шапку и теперь в ней курилась дымком дыра, на которую он не обращал внимания, – не век же им палить по нам.

– Тогда угостим, как ляхов под Клушиным, – усмехнулся первый, хлопнув ладонью под лежавшему перед ним на санях бердышу. Тому же, с которым они дрался позапрошлой весной с ляхами. Древко, конечно, уже не раз менять пришлось, на крепкий обух служил хорошо и не одну вражью голову раскроил с тех пор.

Стрелец в пробитой шапке оказался прав, хотя никто и не сомневался в его словах. Под прикрытием мушкетёров на штурм саней, перегородивших улицу, пошли солдаты, передав свои пики товарищам. Они быстро миновали отделявшее их от импровизированного укрепления расстояние, и бросились в атаку со шпагами наголо. Рубка было ожесточённой, но короткой. Командовавший отрядом лейтенант понимал, что надо как можно скорее двигаться дальше, и послал в атаку побольше отчаянных сорвиголов, пообещав выжившим порцию погибших товарищей. Добровольцев нашлось достаточно, и они обрушились на сани, ловко перебираясь через них. У некоторых были с собой пистолеты, и они палили по поднявшимся против них стрельцам. Те рубились бердышами и саблями, и оружие их собрало свою кровавую жатву.

Ветеран Клушинской битвы успел раскроить ещё одну вражью голову прежде чем ему выстрелили прямо в лицо. Пуля вошла между глаз и вышла, разворотив затылок. Стрелец покачнулся, сунул руку под шапку, словно хотел почесать затылок, не нашёл его и только тогда поверил, что мёртв и завалился навзничь.

Товарищи его рубились отчаянно и бежать не пытались, но расчётливый лейтенант отправил нашёл достаточно добровольцев, и стрельцов просто взяли числом. Последним погиб стрелец в пробитой пулей шапке. Он и шапку-то потерял, яростно отмахивался сломанным бердышом от наседавших на него со всех сторон шведов. Но какой-то храбрец нашёлся среди них. Безрассудно, очертя голову, он ринулся на стрельца, перехватил левой рукой обломанное древко, и тут же со всех сторон налетели его товарищи. В единый миг стрелец оказался проткнут сразу пятью шпагами и повалился на плотно утоптанный снег, обильно окрасившийся красным.

Пока шли бои у Арбатских, а после и у Тверских ворот, где почти вся пехота, которой располагал де ла Гарди, схватилась с уходящими из Москвы двумя стрелецкими приказам, в Замоскворечье, в самой большой слободе, разгорался спор, очень горячий спор промеж головами замоскворецких приказов. Пускай они и были такими же московским стрельцами, не чета городовым, однако в сравнении с двумя главными, сидевшими в Белом городе, приказами замоскворецкие или ещё их называли скородомскими стрельцы были чем-то вроде второго сорта. Именно сюда отправили стрельцов Трубецкого и слободу их тут же прозвали Воровской, а самих считали кем-то вроде паршивых овец, в воровской столице ведь собран приказ да ещё и переметнулись в бою пускай бы и с ляхами, но всё же… Говорили, что Трубецкого убеждают разослать их по городам, разогнав приказ, но тот держался за своих людей крепко.

И вот теперь сцепились двое приказных голов из Воровской слободы со взявшим командование всеми замоскворецкими стрельцами за себя Замятней Скобельцыным. Тот ещё при царе Василии был сотенным, а после Московского побоища до приказного головы дорос и авторитет имел немалый. Уж точно побольше чем у его противников.

– Как велено было, – настаивали головы из Воровской слободы, – надобно уходить через Калужские да Серпуховские ворота. Воевода так велел, а ему то виднее!

– Когда велел, – отмахивался Скобельцын, – не ведал, что вся Москва противу немцев свейских подымется! Надо на Кремль идти, покуда вся сила вражья в Белом городе. Через Водяные ворота в Китай-город войдём, а оттуда в самый Кремль. Покажем немцам всю силу русскую!

– Не можно то, – возражали головы, – никак не можно. Надо всем заедино быть. Уходить надо раз велено.

– Вам велено, – рассмеялся Скобельцын, – вы и идите себе с Богом. А кому дорога Отчизна – за мной! На Китай-город!

И старые приказы пошли за ним. Стрельцы с заряженными пищалями шагали по узким улицам Замоскворечья, готовясь пройти Водяные ворота, которые сейчас никто не охранял. Ведь именно они и должны нести в них службу в воротной страже. Дорогой к ним примыкали охочие люди, кто с пищалью, кто с саблей, кто с копьём, а кто и с топором плотницким. Иные на себя доспехи надевали, у всех они отчего-то были не ржавые, как будто со дна сундука, но вычищенные, хоть сейчас надевай. Вот и надели. Многим в Москве не нравился боярский сговор с немцами свейскими, и народ точил ножи, вострил топоры, примерял на древки копейные наконечники. Довольно было малой искры, а уж как пробил по всему городу набат, так поднялись и пошли вместе со стрельцами.

Противостоять такой силе Краули со своими рейтарами и не собирался. Их бы просто смели, особенно в узких улочках этого района варварской столицы, отрезанного большой рекой. Однако именно в этом и была главная уязвимость вражеского войска. Да, именно войска, пускай и собранного стихийно, к которому примкнуло много простого люда, вооружённого кое-как, но это было войско и действовать против него капитан Краули собирался со всей серьёзностью.

– Разбиться на пары, – велел он, как только вернулись разведчики, доложившие о том, что вражескими силы разделились. Меньшая часть уходит в воротам, явно собираясь покинуть город, но большая, обрастая людьми, движется к воротам обнесённой стеной крепости внутри городских стен, называемой местными отчего-то Китайским городом. Почему так капитан не знал и не задумывался даже, он знал одно – пускать врага внутрь нельзя. – Набрать побольше пакли и подпалить этот чёртов городишко со всех концов. В бой не вступать, как только встретите врага, тут же уходите!

К сёдлам рейтарских коней были приторочены мешки с пропитанной горючей дрянью паклей, и теперь всадники умело вязали её в жгуты, чтобы поджигать большие комья. Очень скоро рейтары Краули вышли из ворот Китай-города и на рысях поскакали по узким замоскворецким улочкам. И всюду, где они проходились на крыши домов летели горящие куски пакли, поджигая на них солому, черепицей или хотя бы тёсом в не самом богатой районе Москвы, были крыты считанные дома. Там, где словно жуткие всадники Апокалипсиса, предвестники последних дней, прошлись рейтары капитана Краули, в небо тянулись дымы, а вскоре к ним добавились и языки пламени. Пламени чудовищного пожара, который охватит всё Замоскворечье и будет полыхать несколько дней.

– Не прорвёмся в Китай-город, голова! – выпалил Постник Огарёв, сотенный голова в приказе Скобельцына. Он прошёл с князем Скопиным от Клушина до Москвы и пользовался большим авторитетом в слободе, почти таким же как у самого приказного головы. – Уходить надо!

Замятня Скобельцын и сам понимал, прав его сотенный голова. Стрельцы не вступили в бой с врагом, но потери несли, впереди них по деревянному городу разносился чудовищный пожар. Всадников в закопченных коротких кафтанах видели лишь раз или два, пальнули по ним из пищалей, но те боя не приняли, развернули коней и покидав на ближайшие дома горящую паклю, пустили скакунов галопом. Догнать верховых, конечно, не смогли. Большая часть решительно настроенных москвичей разбежались спасать свои дома, добро и родных. Да и кое-кто из стрельцов уже глухо роптал, ведь с воровскими ушли и сани со скарбом и семьями из слобод, а кто защитит родню и добро, ежели они тут головы сложат.

С тяжёлым сердцем отдал приказ Замятня Скобельцын и стрельцы повернули прочь, уходя в Замоскворечье и дальше к Калужским и Серпуховским воротам.

Когда заполыхало Замоскворечье и Скобельцын повернул идущих к Китай-городу стрельцов к городским стенам, у Тверских ворот, из которых с боем выходил стрелецкий приказ, возглавляемый самим князем Трубецким, он встретился к атаманом Заруцким. Казаки стояли недалеко от ворот, но в город входить не спешили. Сам Заруцкий сидел в седле, глядя на выходящую из ворот вереницу стрельцов.

– В городе мятеж, – подскакал к нему верхом на взмыленной лошади князь, – надо собраться и ударить. На Кремль! Взять всё это боярское кубло и к ногтю!

– Кем собираться-то, княже? – остудил его пыл атаман. – Замоскворечье, вишь, уже горит. А скоро и весь Скородом займётся, ежели и туда немцы свейские красного петуха подпустят. Москва – не их город, они его жалеть на станут.

– Пока не подпалили же, – настаивали разгорячённый Трубецкой. Он только что сам рубился с наседавшими на его стрельцов свейскими солдатами, и с сабли, висевшей на темляке, ещё капала кровь. Чистить клинок было некогда, да и не думал о такой мелочи князь прямо сейчас. Ведь судьба Москвы, всей Отчизны была у него в руках. – Надо собираться вместе. С твоими казаками мы войдём в Кремль, Иван!

– Не полезут мои казаки в Москву, – покачал головой Заруцкий. – Не станут совать голову в петлю, уходить надо, как решили, в псковскую землю. Был бы с нами Ляпунов, ещё можно было б попробовать, но самим никак не сладить со свейскими немцам сейчас. Им только и надо, что Скородом да весь Земляной город подпалить, на том мы и кончимся.

Во всём прав был Заруцкий, и как ни хотелось ещё спорить с ним князю Трубецкому, но он не стал. Вместе с атаманом и его казаками глядел, как покидают город стрельцы. А за спинами уходящих внутри городских стен полыхало зарево подожжённого рейтарами капитана Краули Замоскворечье.

Глава десятая

Войсковое строительство

Никогда бы не подумал, что войско придётся строить. Не в том смысле, что в ряды и шеренги, а прямо как дом или даже дворец или храм, громадный такой и прямо-так норовящий развалиться при первом же дуновении ветра или сотрясении земли. А уж земля-то у нас под ногами тряслась не дай боже, да и ветра в Нижнем Новгороде дули такие, что только держись, наземь повалят, так уже и не поднимешься.

Даже после появления келаря Авраамия, которого нет-нет да и звали по фамилии Палицыным, всё пошло совсем не гладко. Мои противники, которых немало набралось в Совете всея земли, спорили с ним и лишь непререкаемый авторитет запертого в узилище патриарха Гермогена, который слал из-под замка воззвания по всем городам и весям, помог переломить хребет этому сопротивлению. Но только Совет приговорил поставить меня первым воеводой земского ополчения, как на следующий день из Нижнего Новгорода отъехали вместе со своими людьми самые непримиримые мои противники во главе с Долгоруковым. Тот вроде бы направился к себе обратно в Вологду, и вряд ли можно рассчитывать, что приведёт оттуда не то что войско, а хотя бы пришлёт отряд детей боярских. С ним вместе отъехали ещё несколько воевод, но не столь сильных и авторитетных, в основном из русского Поморья, так или иначе связанных с Долгоруковым, воеводствовавшим на двинских землях.

– Скверно, когда дело с потерь начинается, – заявил келарь Авраамий, оставшийся при Совете, а скорее даже при мне на правах представителя церкви. Пускай чин его был невелик, но одно то, что служит в Троице-Сергиевой обители, добавляло келарю авторитета как среди духовых, так и среди светских персон. – Да только, княже, иногда лучше десницу отнять, чтобы всё тело не пропало от гнилокровия[1] или не сгорело в антоновом огне.[2]

Но кроме потерь были и приятные неожиданности. К примеру на третий день после окончания прений в Совете всея земли, в Нижний Новгород с сильным отрядом дворян и детей боярских прибыл знакомый даже мне по учебникам истории зарайский воевода Дмитрий Пожарский. Теперь вместе с Кузьмой Мининым, которого без возражений утвердили вторым главой земного ополчения, передав в его ведение все вопросы снабжения, у нас в войске появились оба героя смутного времени, знакомого мне по урокам истории.

Встречать Пожарского было даже как-то боязно, ведь все остальные, даже царь Василий Шуйский или король Сигизмунд Польский, не были такими легендарными личностями, какой стал в русской истории князь Дмитрий Пожарский. И вот теперь он приехал в Нижний Новгород во главе собственного сильного отряда и бил мне челом, потому что и по местническому статусу я, как Рюрикович, был выше него, и по приговору Совета всея земли был первым воеводой земского ополчения.

Доспехов он не носил и оттого я сперва даже не признал среди прибывших Пожарского, хотя Скопин был с ним знаком пускай и не близко. Оставив невеликий отряд дворян, с которым прибыл бить челом, князь выехал вперёд и мы оказались с ним лицом к лицу. Пожарский был прилично старше меня, как и большинство воевод носил бороду, а из-под шапки его торчали выбившиеся пряди волос.

– Бью челом тебе, князь Михайло Васильич, – приветствовал он меня первым.

– Приветствую, князь Димитрий Михалыч, – ответил я. – Рад, что прибыл ты со своими людьми в Нижний Новгород. Сильным подспорьем станут твои дворяне для нас, да и ты воевода не последний. Такие во всяком войске на вес золота.

Обменявшись приветствиями мы заехали обратно на воеводский двор, в воротах которого я вместе с князем Мосальским и самим нижегородским воеводой Репниным встречали Пожарского. А спустя не больше четверти часа мы уже сидели в палатах и обсуждали дела военные. От обеда и бани после дороги князь отказался наотрез.

– Некогда нам византийские церемонии разводить, – заявил он. – Дела в России творятся такие, что действовать надобно.

Кроме людей князь привёз и новости, и вестником стал он чёрным, что твой ворон.

– На Москве бой был, – первым делом сообщил он. – Стрельцы Трубецкого уходили из города, а свейские немцы помешать им решили. Началась стрельба, ударили в набат, но свеи подожгли Замоскворечье, отрезали большую часть приказов и те ушли. Казаки Заруцкого стояли перед воротами, но и только – в город не вошли. В Москве пожар великий был, Замоскворечье, почитай, всё выгорело, да и в Скородоме и Земляном городе много домов по ветру пустило пеплом. Свейские немцы же отступили в Белый город да в Китай-город и потерь, как говорят, считай, и не понесли.

– И куда же ушли стрельцы да казаки после этого? – тут же задал вопрос я, потому что именно это сейчас были важнее всего. О потерях и пожарах после можно поговорить.

– На север ушли, – ответил Пожарский. – Сказывают, Трубецкой с Заруцким решили крест целовать третьему вору, тому, что в псковской земле объявился. Не то снова расстрига, не то вообще ножовщик да притом новгородский. Но за его крепко казаки тамошние стоят, вот и решил, видать, Заруцкий-атаман к нему податься. Прихватил ещё и Маришку с сынишкой, чтобы, значит, вору не так скучно было, чтоб сразу с семьёй смуту наводить.

Это серьёзно усилит позицию нового самозванца. Он пока отсиживался Ивангороде, занятом ещё тушинскими казаками, которые его и выкликнули спасшимся в третий раз царём. Однако как только к нему прибудут казаки Заруцкого и, главное, отлично обученные стрельцы под командованием князя Трубецкого, он станет реальной силой на севере и вполне сможет противостоять оставшимся в Новгороде не столь уж великим силам, которыми командовал бывший полковник, а теперь уже генерал Эверт Горн. Своими мыслями и тут же поделился с остальными.

– Они, мыслю, сперва малые города позанимают, что сейчас свейские немцы держат, – поддержал меня Репнин. – Ямгород, Копорье, Ладогу. Повыбивают оттуда свейских ратных людей, их там горсточка разве что наберётся, а городовые стрельцы да казаки тут же крест целовать новому вору станут. Да и дети боярские тож. Он им уж явно милее свеев будет. А после и на Псков замахнуться может.

– Из свейской земли доносят, – неясно откуда это знал зарайский воевода, но никто у него спрашивать не стал, – что сам молодой король из Густав Адольф желает себе Псков прибрать, прежде чем своего брата на Москву отпустить царствовать. Так весь север под его рукой будет.

Пожарский прибыл в Нижний Новгород не сам по себе. Он представлял тут ещё и рязанцев. Сам Прокопий Ляпунов оставался воеводствовать в городе, а брата слать к нам опасался. А ну как я ему припомню как он царственного дядюшку моего под ноги игумену Чудова монастыря швырял да ножницы для пострига протягивал. Рисковать родной кровью Ляпунов не стал, потому и сговорился с князем Пожарским, тем более что Рюриковой крови князь, пускай и из Стародубской ветви, веса имел побольше, нежели простые дворяне, какими были Ляпуновы. Быть может, Ляпунов и узнал о планах шведского короля в отношении Пскова, купцы-то слухи по всему свету разносят и тут важно понимать, что в них правда, а что досужие россказни. Однако к словам Пожарского все вынуждено относились более чем серьёзно, тем более что шведы уже однажды разевали пасть на Псков, да только с невеликими своими силами тогда ещё полковник Горн взять города не сумел.

– Пскова ещё Баторий в сотом году[3] не сумел взять, – покачал головой князь Мосальский, – а уж у него войска была без счёта говорят. Все прочие города в псковской земле перед ним падали, а Псков устоял.

– Тогда на Москве Грозный правил, – покачал головой я, – а нынче кругом смута. Быть может, и не придётся свейскому королю псковских стен штурмовать, в ворота войдёт, как Делагарди в московские.

– Псковские бояре, – возразил мне Пожарский, – ни за что не встанут на ту же сторону, что новгородцы. Ежели в Новгороде признают свейского короля да крест поцелуют брату его меньшому, так псковичи упрутся рогами и стоять будут насмерть, чтобы такого у себя не допустить.

– Тогда снова вор, теперь уже псковский или ещё какой, – заметил я, – в общем, третий, станет силой. Потому что Заруцкий и Трубецкой вместе с ним ему крест целовать станут и войско с казаками да стрельцами, что из Москвы ушли, будет вполне серьёзное. И не то лоскутное, что бояре для войны с Делагарди собрали, но куда лучшее. Горну при таком исходе не выстоять. Быть может, самого Новгорода воровские казаки со стрельцами не возьмут, а вот всю округу разорят или же приведут к присяге вору.

– Ещё со времён Ивана Васильича, деда Грозного, которого тоже Грозным звали, а то поранее, – усмехнулся в бороду Мосальский, – чтоб Новгород Великий принудить к чему-либо довольно было Торжок занять да хлебные поставки в город прекратить. А коли Псков ополчится супротив старшого брата,[4] так и вовсе там всем худо придётся. Что православным, что свеям. Голоду-то всё равно кого за брюхо кусать, зубы у него не разбирают какой ты веры.

– Это как же так выходит, – проговорил князь Пожарский. – Надобно, значит, людей собирать, вооружать, скликать со всех городов ополчение да и идти под Москву. Покуда Заруцкий с Трубецким станут биться со свеями на севере, мы сумеем столицу у них вырвать.

– А потом что же? – спросил у него я. – Без Земского собора вора нового себе на шею посадим? У него и наследник готовый есть, Ивашка, так что ежели самого вора снова порубят, так будет кому шапку Мономаха примерить.

При этих словах все крепко задумались. Захватить Москву можно, и даже не так уж сложно. Маловато в столице народу у Делагарди. А если быстро, за остаток зимы собрать все города, что поддерживают ополчение, и ударить единым кулаком, то мой бывший друг даже драться за город не станет. Засядет в Кремле да начнёт переговоры, чтобы условия выхода себе обеспечить получше. Ну а весь север тем временем останется под самозванцем и впереди нас будет ждать страшная война, кровопролитие между православными, русскими людьми, как в эпоху феодальной раздробленности, только без монголов. А этого я всеми силами хотел избежать.

– И что же, – привёл первую пришедшую на ум аналогию князь Мосальский, – мы словно Исус будем ждать, когда скончается Лазарь, чтобы прийти в его дом и сказать ему: «Встань и иди».

Аналогия жестокая, но верная. Именно так я и собирался поступить, принеся в жертву войне, которая идёт уже который год, быть может, тысячи жизней русских, православных, людей. Но покуда Заруцкий с Трубецким станут бодаться со шведами на севере, воюя то в псковской, то в новгородской земле, у нас будет время подготовить войско, которое нужно мне.

– До весны, – всё же решил несколько сгладить углы я, – войны не будет. Стычки, не больше того. Да и покуда добредёт войско Заруцкого с Трубецким до псковской земли ещё. Нам здесь нужно не просто силы собирать, но готовить войско.

– Знаю я какое ты войско подготовить здесь хочешь, Михайло, – кивнул князь Пожарский. – Да только виданное ли дело из посохи людей вооружать да в строй их ставить?

– Не только солдат с долгими списами надобно завести, – покачал головой я, – но много всего другого. Стрелецких приказов набрать поболе, людей, что из пищалей палить умеют, у нас довольно, и ежели их из «чёрного люда» в стрельцы перевести, многие придут служить даже за малое жалование. А головами над ними ставить, как ещё при Грозном заведено было, детей боярских, что не могут со своих поместий конно прийти. Тех же что ещё беднее над пешими копейщиками ставить будет.

Быть может, это и чести урон, но времена такие, что многие дети боярские согласятся служить и в пешцах, просто потому, что не могут позволить себе даже самого захудалого конька, не говоря уже о броне.

– В сотенную службу, – продолжал я, – набирать только детей боярских таких, что и при Годунове смогли бы её потянуть. На коне добром или мерине, при железном шеломе и любой броне на теле, да при сабле доброй.

– А с теми, кто на коне да без брони и шелома будет? – спросил Пожарский. – У них что же, коней забирать и всех скопом в пешцы записывать?

– В казаки, – отрезал я, – потому как лёгкая конница нам тоже нужна будет и в превеликом количестве. Но конные сотни в ополчении должны быть только выборными, кованой ратью, как при деде Грозного, потому как иные всадники свейским да немецкими солдатам с их долгими списами не враги. У тех же, у кого мерины совсем худые будут, писать самопальщики.

– Это как путивльские, которых ещё Годунов из конных сотен в самопальщики переверстал, – кивнул Репнин. – Слыхивал, они до того Грозному жалобы что ни день писали на скудость, а после Годунов их в конных пищальников переверстал. Да и не одни они такие были.

– Верхами они только до места доезжать станут, – кивнув ему в знак благодарности, закончил мысль я, – а там уже спешатся и как стрельцы из долгих, а не съезжих пищалей палить по врагу станут. Ну а коли враг насядет, так снова в седло и саблями отбиваться. Им доспеха крепкого не надобно, только шеломы стальные, и тех хватит.

– Ну коли верхами съёмно биться, – задумчиво произнёс Пожарский, – а пешими стрелять, так и чести урона не будет.

– А я мыслю так, – твёрдо произнёс я, – покуда в государстве нашем смута великая, то всякому честь служить там, где может, и никакая служба урона чести на нанесёт. А вот отказ от службы…

Я намеренно не закончил фразу – все, собравшиеся за столом, и так меня хорошо понимали. Идти против общего приговора всей земли, ставить свою честь выше общей нужды, это ли не величайший чести урон, какой тень на весь род бросит и в памяти людской на века останется.

– А ещё надобно клич кинуть да воевод моих прежних, с кем на Смоленск да после обратно к Москве ходили скликать в ополчение, – проговорил я, – да и людей посошных, что уже имеют навык с долгими списами воевать, тож.

– Это ты, княже, поздно спохватился, – рассмеялся Репнин. – Валуев уже приехал и людей с собой привёл, немногих, чуть поменьше той горсточки, что с князем Дмитрий прибыла, да все, говорят, бывалые, под Клушиным, Смоленском да в Коломенском с ляхами рубились. Князь Елецкий письмо прислал, что будет скоро. Иван Андреич Хованский, прозванием Бал, тоже шлёт гонцов. Да и меньших людей прибывает что ни день много, и все твердят как один, что под твоей рукой воевать хотят. Один старый годами совсем, а пришёл на пушечный двор и тут же порядки свои утверждать принялся, да ругался, говорят, сильно и коли б не годы его, так биту ему быть крепко, нещадно.

Я был рад вестям. Прежние воеводы, на которых, надеюсь, смогу положиться, прибудут в войско и вместе с ними мне станет куда проще строить его, собирать. В них я уверен как в себе, не подведут, Смоленский поход и Коломенское побоище это показали очень хорошо. Жаль только бывшего командира моего авангарда под Клушиным, князя Ивана Андреича Голицына, не дождусь. Он-то после битвы в Москву вернулся, раны лечить, а теперь в Семибоярщину вляпался по самые ноздри. Ждать его в ополчении смысла нет.

В старике, что принялся ругаться на пушечном дворе, я сразу, по одному рассказу Репнина, признал Славу Паулинова. Несмотря на тяжёлый характер и склонность к самому отвратному сквернословию, тот был человек знающий и ругался всегда исключительно по делу. Надо будет в самом скором времени заглянуть на пушечный двор и дать всем понять, кого следует слушаться.

– Посоху-то собрать и долгими списами вооружить не штука, – высказался всё больше молчавший до того келарь Авраамий, – да только начальных людей им нужно, что знают хитрость боя копейного надобно. А где их брать теперь? С прежними-то учителями воевать придётся

Был он прежде воеводой на севере, в Коле и Холмогорах, имел дело с англичанами, возившими товары через этот город, видел, наверное, и их солдат, сопровождавших грузы до Холмогор, покуда не был выстроен вокруг пристани Архангельский острог. В общем, в воинской науке кое-что да понимал, и к мнению его тут стоило прислушаться, хотя бы потому, что вопрос он задал совершенно верный.

– Отбирать из тех, кто прежде служил в моём войске, когда с ляхами бились, – ответил я. – Делать их малыми начальными людьми. Они ту науку на своей шкуре хорошо узнали да хитрости выучили назубок. Большими же дворян, что безлошадные придут на службу, как уже говорил, придётся им выбирать либо так служить, либо никак.

– И что делать с теми, кто не пожелает пешим служить? – сразу же спросил Репнин. – Гнать их что ли?

– А как бы поступили с таким на смотре? – вместо ответа поинтересовался я.

– Штраф бы положили, – пожал плечами Репнин.

– А в войско б вызвали? – задал я следующий вопрос.

– Нет, само собой, – рассмеялся нижегородский воевода, – кому он, безлошадный, в войске потребен.

– А мы вот даём им возможность послужить и безлошадными, – закончил обсуждение я. – Но коли не внемлют, так они не потребны в ополчении.

– Не всем такие порядки понравятся, – заметил Пожарский.

– Так на то и приговор, – возразил ему Минин, который старался помалкивать на наших военных собраниях, когда дело не касалось вещей хозяйственного толка, которыми он и заведовал, – чтобы даже те, кому не по нутру, всё одно исполняли общую волю.

– А ещё, брат Авраамий, – обратился я к Палицыну, когда над столом, за которым совет шёл, повисла тишина, и нарушить её надо было как можно скорее, – надобно тебе скататься в Данилов монастырь, только тебе такое дело поручить можно.

– По какой же надобности мне туда ехать? – удивился келарь, явно не горевший желанием ехать почти полтыщи вёрст под самые стены московские, где бог весть что творится сейчас. Да и оставлять Нижний Новгород в принципе он совсем не хотел, как будто тут без его пригляда всё развалится.

– Сам посуди, – высказался я как можно дипломатичней, – только ты и можешь нам в одном деле помочь, никому иному поручить его не могу. Надобно съездить в Данилов монастырь и испросить у игумена разрешения забрать к нам войско гишпанских немцев, что служат сейчас монастырю. Не отца Савву же от кафедры отрывать же, верно?

Тут ему нечего было возразить, оставалось только согласиться со мной. Иного посланца к игумену такого уважаемого монастыря, как Данилов, у нас не нашлось бы.

[1] Гнилокровие – народное название сепсиса

[2] Антонов огонь – народное название гангрены, чаще всего вызванной отравлением алкалоидами спорыньи при употреблении в пищу продуктов, приготовленных из муки из зёрен ржи и некоторых других злаков, заражённых рожками (склероциями) сумчатого грибка спорыньи пурпурной

[3] Имеется в виду 7 100 год от сотворения мира, он же 1592 год от Рождества Христова, 04 февраля этого года завершилась осада Пскова Стефаном Баторием

[4] Новгород по традиции именовался старшим братом Пскова, правда, скорее всего, в самом Пскове в то время об этом лучше было не вспоминать

* * *

Конечно же, после отбытия Палицына ничего не развалилось, хотя шло всё равно туго. Пока не прибыли знакомые по Смоленскому походу воеводы приходилось всем заниматься самому, едва ли не лично кататься к мастерам, что делали древка для долгих спис, что ковали кирасы и шлемы для первых рядов пикинерских баталий, осматривать их работу, критиковать и ругаться. Очень много взвалил на свои плечи Кузьма Минин. Посадский староста заведовал всем, что касалось громадного ополченческого хозяйства, шитьём кафтанов, рубах, портов и отдельно сапог на всех, а вместе с сапогами прочей кожаной справой да конской сбруей и подковами. Стиркой и починкой всего, ведь после каждого дня занятий что пеших копейщиков, что многочисленной конницы, чинить приходилось почти всем и очень много всего. Бабам платили за работу, заваливая их ею так, что почти все нижнегородчанки трудились от света до света, успевая лишь каким-то чудом вести хозяйство, и принося в дом немалую деньгу. Семьи снабжали в счёт их труда всем необходимым, но готовить, стирать и убираться в доме и на дворе приходилось всё же женщинам, и когда они всё это успевали оставалось только гадать. Правда, большинство мужей об этом и не догадывались, но им-то многим предстоит уйти из Нижнего Новгорода вместе с ополчением и кровь за Отечество пролить. И крови той будет много.