Текст книги "Противу други своя (СИ)"

Автор книги: Борис Сапожников

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 39 страниц)

Штурмовать лагерь никто не полез, и потому большие пушки, увезённые из Москвы по приказу Делагарди и перехваченные Мансфельдом под Вышним Волочком, так и не выстрелили ни разу, их даже гвоздить не стали. Никто не рискнул забивать оловянные гвозди в запальные отверстия заряженных пушек. Останься в лагере хоть кто-то из настоящих пушкарей, быть может, орудия и загвоздили бы, но настоящие канониры уехали на первых фурах, их слишком берегли, чтобы рисковать ими, а простые солдаты побаивались настолько больших пушек, видали, что с ними случается, если что-то идёт не так. Поэтому оставив орудия как есть, солдаты заслона поспешили укрыться за последними телегами и фургонами, покидавшими лагерь. Им пришлось тяжко, потому что татары налетали на них куда чаще и активней, ведь собственные всадники и новгородские союзники до хвоста обоза добирались редко. Куда жарче бой шёл в голове обоза, и там они были нужнее, так что хвосту приходилось полагаться на пехоту.

Рязанцы уже в третий раз пытались остановить обоз, когда к Прокопию Лапунову подъехал приведший-таки из Торжка подкрепление Хованский.

– Со мной псковские люди, – заявил он, – и вологодские тож. Долгоруков рукой ещё мается, сам в бой не идёт, но людей мне своих отдал.

– Как бы поздно не было, Иван Фёдорыч, – выдохнул Ляпунов.

– Собирай своих рязанцев здесь, – предложил Хованский, – а я с другого края ударю, как завяжетесь как следует.

Предложение смысла не лишённое, вот только Ляпунов Хованскому не доверял.

– Брось, брат, – положил Прокопию на плечо руку Захар, – даже если не ударят псковичи с вологодцами с другого краю, что с того? Нажмём с одной стороны, не с двух, разницы-то теперь уже и нет, почитай.

Скрепя сердце Прокопий согласился. Отряд его меньшого брата по широкой дуге обошёл обоз, держась подальше от выезжавших вперёд новгородских детей боярских, и собравшись в единую силу, все рязанские люди под командованием Ляпуновых обрушились на обоз с правого крыла.

Их встретили новгородцы с хакапелитами, снова завязалась жестокая и кровавая конная рубка. Почти не стреляли, ни из луков, ни из пистолетов, сразу били в сабли, дрались насмерть. Кони плясали и кусались, всадники отбивали удары и били в ответ, старались достать любого, хоть в спину, хоть по затылку, а нечего подставляться. Навалившись всей силой рязанцы прижали хаккапелитов с новгородцами к самым фургонам и телегам обоза. Оттуда по ним принялись палить сидевшие на козлах рядом с возницами мушкетёры. Толку от их пальбы было немного, но всё же рисковать получить пулю никто не хотел и самые горячие головы удавалось остудить, иногда насовсем. Оружие перезаряжали сидевшие в фургонах мальчишки из лагерной обслуги, в основном это были дети тех же солдат, чьи матери были маркитантками или просто солдатскими жёнами и ехали в фургонах.

– Где рейтары? – подлетел к ехавшим в середине обоза между крепкими фурами Мансфельду с Одоевским командовавший новгородской конницей Бутурлин-Клепик. – Почему мы одни дерёмся? Враг же с одной стороны навалился всей силой!

– Это ловушка, – ответил ему Одоевский, видевший всё не хуже Мансфельда и опередивший свейского воеводу, которому слова Бутурлина переводил дьяк. – Как только уберём рейтар, на нас тут же накинутся. Держись, Клепик! И финскому воеводе передай, чтоб держался.

– Стальная рука[1] ранен, – ответил Бутурлин, – в обоз унесли, вряд ли выживет. Я всеми командую теперь, финны вроде понимают меня и слушают, да только долго ли.

Не став слушать ответа, если бы Одоевский хотел бы ему что-то сказать, он развернул коня и вернулся в круговерть кавалерийской рубки.

Тем временем Хованский наблюдал за сражением с безопасного расстояния. Скрыть даже такую массу всадников, как у него, оказалось достаточно просто. Свейский обоз шёл медленней устало бредущего человека, и всадники Хованского ехали с ним вровень, держась при этом на приличном расстоянии, так что из обоза их было не увидеть.

– Дальше поле ровное, – сообщил ему один из дворян его отряда, он был из вологодских и имени его Хованский не знал, – в самый раз ударить. Там и рязанцы навалятся как следует, да и нас уж точно приметят свеи.

Навалиться конечно можно, да только нужно уже. Ведь свейский воевода не будь дурак не стал убирать рейтар с левого крыла обороны. А кидать немногочисленных своих и не особо надёжных вологодских детей боярских на свейских и немецких рейтар, Хованский не хотел. Раз враг удара ждёт, так и отбиться может, а лить ещё кровь православную псковский воевода не горел желанием.

Что бы он ни говорил в Торжке Долгорукову, бросаться на свейских рейтар сейчас было глупостью. Враг взял на вооружение русскую тактику, уходил прикрываясь телегами. Хованский отлично видел сидевших на козлах свейских стрельцов с пищалями. Обоз пускай и медленно, но двигался вперёд, несмотря на все старания рязанцев Ляпунова.

– Сейчас трубить атаку надобно, – напомнил о себе вологодский дворянин, – иначе свеи приметят нас.

– Не надо атаку трубить, – отмахнулся Хованский, – не взять нам обоза. Пошлите к Ляпунову гонца, чтобы и он уходил.

Решение сложное, малодушное, и за него, скорее всего, придётся потом отвечать перед Скопиным, а то и всем их Советом всея земли. Но лить напрасно православную кровь Иван Фёдорович Хованский, воевода без города, не захотел.

Узнав от гонца, что с другого крыла атаки не будет, Ляпунов в сердцах сплюнул под копыта коня, и велел уходить. Он сделал всё, что мог, и, Господь свидетель, вряд ли кто-то сумел бы сделать больше него. Не справился – за то будет держать ответ перед воеводой, но ему будет что сказать и он принялся обдумывать это почти сразу как вышел из боя.

Три разного размера колонны двинулись в разных направлениях. К Вышнему Волочку тащился шведский обоз, вокруг которого до самой темноты носились татары, то обстреливая фургоны и прикрывавших их усталых всадников, то пытаясь изловить хоть кого-нибудь. В сторону Торжка же возвращались рязанские люди Ляпунова и вологодские с псковскими Хованского, и встречаться им друг с другом сейчас было уж точно нельзя.

[1] Так Бутурлин понял фамилию командира хаккапелитов Стальханке, что дословно и переводится как стальная рука

Глава двадцать седьмая

В тупике

После взятия Китай-города у Делагарди вместе с боярами, запершимися в Кремле, не осталось другого выхода кроме как сдаваться. Тем более что я был готов отпустить моего былого боевого товарища с миром, с оружием и знамёнами, пускай уходит к Густаву Адольфу, как ещё примет его молодой сын прежнего сюзерена, бог весть. Вот только, когда я сообщил это князю Литвинову-Мосальскому, тот прямо заявил в ответ, что если Делагарди покинет Кремль, мы обречены.

– Это будет нашим самым страшным поражением, Михаил, – князь как обычно обращался ко мне по имени, ведь по месту был не так уж и ниже меня, а вот годами превосходил прилично.

– Потому, – кивнул я, – что Делагарди моим другом считают.

– Потому, – наставительным тоном ответил он, – что покуда собинный дружок твой вместе с остальными свеями сидит в Кремле с нашими боярами-изменниками да блюдёт трон для Карла-королевича, до тех пор наше ополчение и существует. Потому как ежели не будет врага, так и ополчаться не на кого.

А вот об этом я как-то не подумал, точнее думал раньше, когда решалось куда идти и где бить шведов, чтобы не дать Густаву Адольфу откусить весь наш север вместе с Великими Новгородом и, возможно, Псковом. Но после битвы под Торжком всё изменилось, я и думал лишь о том, чтобы поскорее взять Москву, а там уж видно будет. И вот теперь видно благодаря князю Мосальскому всё очень ясно.

– К тому же, – добавил он, – покуда Делагарди сидит в Кремле и блюдёт место для его меньшого брата, король Густав Свейский не может лишь севером нашим удовольствоваться, он вынужден будет идти на Москву со всем войском. Иначе же, когда и Мансфельд ушёл из-под Торжка, и Делагарди покинет Кремль и уйдёт, король свейский сможет нашим севером заняться, а на престол для брата рукой махнуть. Мол, не вышло, как-нибудь после попробуем, а покуда надобно союзнику, то бишь Новгородской республике помогать. Там ведь тоже, отдельно от Москвы и раньше неё, крест целовали королевичу Карлу.

– Так ведь ополчение против него можно и туда повести, – заявил я, хотя и чувствовал себя едва ли не беспомощно.

– А много ли пойдёт? – спросил Мосальский. – Всем же важнее Земский собор, ради него шли, ради него воевали, чтоб снова царь был на Москве, а с Великими Новгородом да Псковом и после этого разобраться можно будет. В другой раз.

Я стиснул зубы так, что челюсти заболели. Впервые, наверное, с тех пор как очнулся в теле слабого ещё после отравления князя Скопина-Шуйского чувствовал такую беспомощность. Даже когда царственный дядюшка услал меня в Литву посланником о мире договариваться и выкуп за пленных шляхтичей брать, я не ощущал такой всепоглощающей слабости. Чего бы я ни хотел, как бы ни планировал дальнейшие действия, всё сейчас зависит от переговоров князя Мосальского с Делагарди. Точнее от того, насколько они затянутся. Потому что если Делагарди уйдёт, то и правда ополчению конец, и вместо продолжения войны начнётся подготовка к Земскому собору. А сколько она займёт, и сколько сам он идти будет, даже не представляю, но по заседаниям Совета всея земли, которому, наверное, до Земского собора ой как далеко, думаю, он будет продолжаться не один месяц. Кажется, и в нашей истории от изгнания поляков из Кремля до выбора царя прошло довольно много времени.

– Тогда затягивай переговоры до крайней возможности, – кивнул я князю Мосальскому. – Поглядим, как скоро свейский король придёт на помощь Делагарди.

Это если он вообще придёт, потому что может тянуть время сколько угодно. Ополчение нужно, когда враг на твоей земле, тогда ему и платить готовы и люди в него идут. Но стоит только врагу уйти, и нижегородские купцы тут же задумаются, а стоит ли и дальше содержать такое мощное войско, как наше, ведь достойного противника ему больше нет, и выходит деньги пропадают зазря. Уж что-что, а считать деньгу всякие, не только нижегородские, купцы умеют. Поэтому и затягивать переговоры до бесконечности не получится, ведь без денег ополчение долго не продержится, и люди просто начнут разбредаться по домам, что дворяне и дети боярские, что пешие ратники полков нового строя, про наёмников я и вовсе молчу. Как они умеют вознаграждать сами себя за службу, я хорошо знал, благодаря памяти князя Скопина, подкинувшей мне историю бунта шведских наёмников после Тверской битвы.

– Даже если свейский король к Пскову пойдёт, а не к Москве, – добавил Мосальский, – соединившись с битым Мансфельдом, можно против него выступить. Всё же Псков, пускай и стоит за третьего вора, а от Москвы не отступает, значит, и ополчению там воевать уместно.

Думаю, даже нижегородские купцы не поскупятся если мы продолжим воевать с Густавом Адольфом на севере, чтобы не дать тому взять Псков и вырвать из его цепких когтей Великий Новгород.

Вот только если наш противник будет умней, он просто потянет время, и тогда наше положение станет весьма плачевным. Ну а пока мы в тупике и полностью зависим от переговорных навыков князя Литвинова-Мосальского.

Я лично участвовал в них лишь при самой первой встрече. Состоялась она, как и во время памятных мне переговоров с Сигизмундом Прусским, тогда ещё курфюрстом, после занявших немало времени прелиминариев, предварительных переговоров, где обсуждалась сама процедура, а в нашем случае ещё и решалось, кто сами переговоры будет вести. Поэтому сперва к Фроловским воротам Кремля вместе с князем Мосальским, присутствовавшим для представительности, но не сказавшим не слова, ехал келарь Авраамий, как представитель церкви взявший на себя роль переговорщика. По крайней мере, на начальном их этапе.

Когда было оговорено где и как будут вестись переговоры, приехали и мы с Пожарским и остальными воеводами ополчения, а из Кремля выехал во главе отряда хорошо знакомых мне шведских рейтар Делагарди вместе с Иваном Романовым и Фёдором Шереметевым, представлявшими на переговорах Боярскую думу. Встречаться решено было в большом шатре, установленном у Фроловских ворот, рядом с ним постоянно находились два десятка шведских рейтар и столько же наших ратников. Для этой цели я выбрал, конечно же, конных копейщиков, возглавляемых князем Лопатой-Пожарским, смотревшимся весьма импозантно с гусарским крылом на седле.

– Ты с Литве, смотрю, совсем ополячиться успел, даже гусар собственных, гляжу, завёл, – дружеским, почти не наигранным тоном, приветствовал меня Делагарди, когда мы вошли в просторный шатёр. Пускай нас здесь было почти полтора десятка человек с дьяками и толмачами с обеих сторон, но тесноты всё равно не ощущалось. – Лучше б нам и дальше вместе Сигизмунда колотить, а не воевать друг с другом, – добавил он с совсем уж подлинной грустью в голосе.

Мы были друзьями, настоящими друзьями, а не просто боевыми товарищами, которые на время встали вместе против одного врага, понимая, что завтра могут оказаться по разные стороны. Точнее оба отлично понимали, что очень скоро окажемся врагами, отчего дружба наша всегда горечью отдавала, и чем дальше тем сильней. И вот во что она вылилась. Я должен держать Делагарди в Кремле, заставлять его и его людей голодать (честно говоря на Семибоярщину и их людей мне было откровенно наплевать, пускай хоть все скопом с голодухи передохнут), чтобы иметь возможность и дальше вести войну с его королём. Королём, который вполне возможно не особенно-то и торопится на выручку кремлёвскому гарнизону.

– Коли бы взяли вы лишь то, что по Выборгскому договору, вам причиталось, – ответил я, – так может и не пришлось бы воевать. Раз царь отдал, так тому и быть. Но когда мы в Выборге переговоры вели, никто не говорил, что ваш королевич на московский престол сядет, а ты в Кремле со своими людьми держать ему место будешь.

Себя я не мог оценить, ведь так или иначе, а видел своё лицо, а вот Делагарди изменился за прошедший год с лишним после нашей последней встречи в Москве. Рыжие волосы как будто потеряли часть своей огненной яркости, на висках их уже припорошила ранняя седина, а ведь он не так уж сильно старше меня, пускай уже и генерал. Времена такие, в командующие выбиваются быстро.

– Наотмашь бьёшь, Михаэль, – невесело усмехнулся он. – Заслужено, конечно, да только это ты у нас теперь птица вольная, великий князь литовский, etcetera. Я же такой вольностью похвастаться не могу.

– Я – тоже, – совершенно серьёзно ответил я.

– Я служу своему королю, – высказался Делагарди, – а кому служишь ты, Михаэль?

– Всей земле русской, – заявил я, – и уж поверь она куда более требовательный хозяин нежели любой сюзерен.

Говорили мы на привычном обоим немецком, и потому не знавшие этого языка бояре и воеводы с обеих сторон косились на нас едва ли не с подозрением. Несмотря даже на то, что толмачи быстро переводили наш разговор слово в слово.

Поэтому я решил как можно скорее покинуть злополучный шатёр и вернуться в войско, поручив переговоры Мосальскому с Хованским, уж эти-то не подведут. Тут у меня сомнений не было ни малейших.

* * *

Его величество король Швеции Густав Второй Адольф Ваза глядел на генерала Мансфельда словно на проштрафившегося фенриха. Тот стоял, вытянувшись во фрунт и старательно ел глазами начальство. Никак оправдываться и ничего говорить вообще он не собирался. Король и так всё знает, зачем же лишний раз воздух сотрясать. Подлец Одоевский на встречу не пришёл, приказывать ему даже король не имел права, потому что Нойштадтская республика формально была союзником Швеции, а никак не её вассалом, и правил здесь на правах князя принц Карл Филипп. Вот только прав у князя в Гросснойштадте было не слишком уж много, на что его величеству весьма прозрачно намекнули местные нобили, называющие себя без затей лучшими людьми.

– Ты понимаешь в какое положение поставил меня, Иоахим? – когда король злился на Мансфельда, он всегда очень чётко по-немецки проговаривал его имя, не называя его на шведский манер Йохимом. – Мало того, что потерял большие пушки, которые я готовил для штурма Плескова, и положил едва ли не треть армии сперва в бою, а после при отступлении, так ты попросту сломал мне все планы на эту кампанию.

Генерал не очень понимал его величество, ведь и без тех орудий, что отправил из Москвы Делагарди, которые Мансфельд перехватил под Вышним Волочком, у его величества было чем штурмовать Плесков. Свои проломные бомбарды имелись, не хуже московитских, и король привёз их в Нойштадт. Хотя после того, как генерал как следует изучил недавнюю осаду этого города польским королём Стефаном Баторием, весьма для этого короля неудачную в итоге, у него возникли известные сомнения в том, что его величеству вообще удастся взять Плесков. Правда, неприступных городов не бывает, вопрос лишь в цене взятия, а её уплатить может далеко не всякий военачальник и даже король.

– Моего артиллерийского парка не хватит, чтобы взять Плесков, – подтвердил все подозрения Мансфельда король, – я рассчитывал на тяжёлые пушки из Москвы. Теперь я не могу идти на Плесков, мне придётся идти к Москве, выручать Делагарди и сажать на московский престол Карла Филиппа.

– Плесков хорошо укреплён, – с сомнением произнёс Мансфельд, – однако тех пушек, что вы привезли с собой, будет довольно для успешной осады.

– Насколько долгой, Иоахим? – глянул на него как на ребёнка Густав Адольф, хотя сам король шведский был несколько моложе генерала. – У меня кончаются деньги, Иоахим, быть может, ты подскажешь, где их взять?

– Разве местные нобили не готовы воевать со своим соседом? – удивился генерал. – Мне казалось их вражда настолько сильна, что они готовы глотки друг другу перегрызть, а уж если воевать чужими руками, то ещё лучше.

– Сломить конкурента они нойштадтские купцы будут рады, – кивнул король, – но они не дураки и понимают, что Плесков я возьму себе, так что они ничего с этого не выиграют. Будет тот же конкурент, только под моей персональной опекой. Им крайне невыгодна война с Плесковом и его взятие моей армией, поэтому лишившись московских пушек, я не смогу взять города достаточно быстро.

– Но кто там остался? – удивился Мансфельд. – Ведь большая часть дворян ушла с их герцогом Хованским, кто будет сражаться за город?

– Не дворянским ополчением обороняют города здесь, Иоахим, – покачал головой король. – В Плескове остались тамошние милиционные части, которые называют городскими стрелками или как-то так. Ты видел как они умеют сражаться из-за возведённых из дерева и земли укреплений, а уж как они станут драться в городе, остаётся только гадать. И проверять теперь их крепость я не рискну, потому что не уверен, что смогу быстро разбить стены Плескова теми пушками, что привёз с собой. Да и казаки станут более чем серьёзной проблемой для нашей армии во время осады. Ты ведь помнишь, Иоахим, наше прошлое отступление из-под Плескова. Оно было не менее тяжёлым нежели твоё из-под Хандельсплатца.[1]

Король помолчал, приводя мысли в порядок. Молчал и Мансфельд, ему говорить вроде и нечего было. Однако его величество не спешил отпускать своего генерала.

– Мне не нужна была Москва, – поделился король с Мансфельдом, – особенно для Карла Филиппа. Хватит с него и герцогского титула в Нойштадте. Я хотел укрепиться здесь, на севере, выбить англичан, лишить их гавани и самой возможности торговать не через Балтику. Но теперь из-за твоей дерзости, Иоахим, я вынужден менять весь план кампании и идти к Москве, спасать сидящего в Кремле Делагарди. Ты не оставил мне выбора.

Раз Плескова не взять, то действительно оставаться в Нойштадте у королевской армии не было оснований. Своих припасов у короля явно недостаточно да и деньги кончаются, без существенных вливаний со стороны местного купечества не получится продолжать войну. А они деньги дадут только если армия уберётся из города подальше, если не к Плескову, так к Москве, ведь принявший присягу у «лучших людей» Нойштадта от имени младшего брата король не имел оснований и дальше торчать здесь. Теперь его ждала присяга в Москве, которую должны принести тамошние бояре, сидящие вместе с Делагарди в осаждённом Кремле.

– А раз виновен ты, – наставил на Мансфельда палец его величество, – то тебе и исправлять ситуацию. Оставлять без внимания Плесков я не собираюсь, а потому оставлю тебе два эскадрона хаккапелитов, и ты вместе со здешним герцогом Одоевским будешь учинять набеги на принадлежащие Плескову земли и городки, воевать с казаками Заруцкого и разорять округу. Правда, не перестарайся, я всё же имею виды на эти земли и выжженная пустыня мне там совсем не нужна.

– Значит, армию возглавите вы и Горн, – мрачно заметил Мансфельд, оставаться в тылу для него было самым страшным наказанием, а уж второстепенная война, по сути герилья, поддержка местных союзников, так и подавно, – а мне останется гонять казаков по окрестностям Плескова.

– Горн имеет определённый опыт войны вместе с московитами, – ответил король, – и он весьма ценен для меня. Кроме того, он пускай и хуже Делагарди, но знаком с герцогом Скопиным, командующим ополчением, что также важно. Но не допусти ты ошибки, я бы оставил кого-то другого здесь, не Горна, конечно, но генералы у меня найдутся. Однако я не желаю, чтобы ты, Иоахим, и дальше воевал как бог на душу положит, а не как я приказал. Я могу простить инициативу и дерзость, но не нарушение прямого приказа.

Каждое слово словно вколачивало гвоздь в гроб карьеры Мансфельда при королевском дворе. А ведь начиналась она так удачно, можно сказать, блестяще.

Отпустив Мансфельда, король устало сел в кресло. Он в тупике, и виноват в этом исключительно немецкий генерал. Была бы возможность, король отправил бы гонца в Москву, к Делагарди, чтобы выходил из Кремля и бросал эту авантюру с престолом для Карла Филиппа. Увести армию обратно в Швецию, сделав вид, что здесь ничего не было вовсе, начать переговоры с московитами, когда они выберут себе нового царя или же во время этого их общего тинга, где они будут политические проблемы решать. А самому заняться вплотную этой скотиной Кристианом Датским, решить окончательно вопрос с Кальмаром, который уступил-таки его батюшка король Карл. Быть может, с Сигизмундом Польским повоевать, чтобы совсем уж отбить у того охоту глядеть в сторону Швеции да и прихватить себе земель в какой-нибудь Литве, а то и в самой Польше. Но ведь хитрые московиты не выпустят Делагарди просто так, будут долго торговаться и тянуть время. Шведский гарнизон и союзные генералу бояре давно уже голодают, а теперь, когда вокруг Кремля сомкнулось кольцо блокады, там и до каннибализма дойти может. И не такое во время длительных осад случается, когда заканчиваются лошади, потом собаки, потом крысы и голуби. А после чем сильнее тянуть время, тем более сговорчивым будет Делагарди.

Время работает и против самого московитского ополчения, однако куда сильнее оно влияет на шведов. Это король понимал отчётливо, и не мог позволить себе промедления. Соединившись с Мансфельдом и отослав немецкого генерала воевать под Плесков, его величество был обязан идти к Москве. Выручать засевшего в Кремле и стерегущего для принца Карла московский престол Делагарди. Выбора у его величества просто не оставалось.

[1] От шведск. Handelsplats – торговое место, так называет Густав Адольф город Торжок

Глава двадцать восьмая

Тверская война

Только вести из Великого Новгорода о том, что Густав Адольф, приняв в войско разбитую рать Мансфельда, покинул-таки город и двинулся к Москве на выручку Делагарди, смогла снова объединить ополчение. Тупиковая и двусмысленная ситуация, в которой мы оказались, взяв всю Москву, кроме Кремля, не шла общему дела на пользу. Многие в Совете всея земли требовали начинать созывать Земский собор, потому что земля и так уже вся здесь, а что в Кремле засели гады с интервентами, это не так уж и важно. На Великий Новгород, остававшийся всё ещё в руках шведов и Псков, упорно стоявший за третьего вора, этим людям было как будто наплевать. Словно и не входили эти города со всей округой в ту самую землю, что собираться должна будет.

– Ни Псков ни Новгород Великий, – распинался Куракин, стоявший за то, чтобы созывать как можно скорее Земский собор и начинать выборы царя, хотя там далеко не одним этим вопросов всё ограничится, – на ополчение и ломаной копейки не дали, нет оттуда людей в Совете всея земли. – Хованского, как и прочих земских воевод, перебежавших от вора Сидорки, конечно же, в Совет не взяли. – Так отчего ж о той земле надобно печься нам нонче? Надобно Земский собор поскорее созывать потому как земле без царя долго быть нет никакой возможности. Глядите, православные, кто только на Русь Святую со всех сторон не лезет с тех пор, как нет у нас царя? То ляхи и литва с езуитами, то казаки воровские, теперь вон свеи, аки аспиды впились в самое сердце земли русской. Но будет царь – будет с ним и порядок. Будет нам всем за кого воевать! Тогда вернём Новгород Великий да погоним вора из Пскова.

Вернёте, конечно, и погоните, как же! Да вы же способны утопить в говорильне что угодно. Да сих нет ясности по вопросу, а стоит ли звать кого-то из московской боярской думы на Земский собор. Ведь там же, в Кремле вместе со шведами сидят представители самых видных родов, не просто бояре, но князья, потомки удельных правителей, с которыми, что бы они ни наворотили, приходится считаться. Нет царя, нет и предательства, судить Семибоярщину как будто и не за что, потому что земле или народу изменить нельзя, времена не те, сейчас изменяют правителю, а смещённого и постриженного в монахи Василия Шуйского за царя никто не считает. Как ни смешно, но «боярский царь», как звали его в народе, именно с боярами-то ужиться и не смог. Да и живы ли они с князем Дмитрием – бог весть, ведь даже ряса чернеца может такого человека как мой дядюшка Василий не удержать от продолжения политической борьбы. Тем более что пострижены они с братом были насильно и, как говорят очевидцы, со множеством нарушений, поэтому ему есть за что ухватиться.

И сейчас заседания Совета всея земли, всё ещё проходившие в моём московском имении, совершенно не походили на военные советы. Правда, и на заседания хоть какого-то правительства тоже. Потому что здесь шли упорные препирательства по поводу того, сейчас собирать Земский собор или же обождать.

– Да чего ждать-то? – когда высказывали такую мысль взвивался Василий Шереметев или князь Куракин, говорили они примерно одно и то же, и даже фразы их были похожи. – Чего ждать, православные? Свейский король после Торжка не спешит на выручку Делагарди, а тот со дня на день выйдет со своими людьми из Кремля. Голод там уже такой, что коней всех подъели и друг на друга волками глядят. Говорят, Мстиславский с постели уже не встаёт, нет у старика сил, да и остальные шестеро не лучше.

Пока шли бесконечные заседания Совета, ополчение попросту разваливалось. Хватило прибытия рязанских людей Ляпунова, вернувшего брата вместе с побитыми под Торжком дворянами и детьми боярским обратно в Рязань, и псковичей с вологжанами, которых вели Хованский и ещё не до конца оправившийся от раны Роща-Долгоруков. Они приехали в разные дни, и я тут же благоразумно развёл их на разные стороны Москвы, чтобы не встречались вовсе. Ведь рязанцы были обозлены на псковичей с вологжанами, так и не вступивших в битву с отступавшими шведами и новгородцами.

– Не купился Мансфельд на уловку, – оправдывался Иван Фёдорович Хованский, который вёл не только своим псковичей, но и вологжан Долгорукова, – оставил заслон из рейтар с нашего края. А нам через него не пробиться было.

– Не пробиться, – скрипел зубами, едва не ругаясь матерно, что даже дворянину не пристало, Ляпунов, – да у вас кони свежи были, а рейтары рубились с нами не один час.

– Ты сам видал рейтар в бою, – отвечал ему Хованский без злобы, но и без оправдания в голосе, – даже на свежих конях поместным с ними не справиться.

– Мог бы кинуть их в бой! – рычал Ляпунов, стискивая сабельную рукоять так, что костяшки пальцев белели. – Попытаться! Рискнуть!

– И пролить ещё больше крови православной ни за что, – глянул ему прямо в глаза Хованский.

– А мы выходит ни за что её лили, – ответил на его взгляд таким же прямым взглядом Ляпунов. – Могли бы для вида наскочить разок, да и уйти себе. Оставить отступающий обоз татарам, авось кого на аркане приведут.

Если уж рассудить по чести, то так и следовало бы поступить. Раз не удалось остановить обоз сразу, так нечего и пытаться, лучше людей сохранить, ведь, уверен, шведы потеряли куда меньше народу нежели Ляпунов. Однако и поступка Хованского не осудить не мог, сколько было в нём осторожности, а сколько банальной трусости, не знаю, однако на первом же Совете я выступил против него.

– Псковский воевода, – обрушился я на Хованского, – мало того, что колебался, как тростник на ветру, то свеям служил, то вору третьему, то после к нам перебежал, так ещё и не выполнил приказа моего. За то предлагаю я лишить его и всех псковских людей содержания из казны ополчения нашего и распустить по домам. Потому как не надобен ополчению ни такой воевода ни такие ратники. Что скажете, господа Совет всея земли?

Решение опасное, хотя бы потому, что Хованский и его люди вполне могут вернуться в Псков и снова присоединиться к войску третьего вора и казакам Заруцкого. И их примут, потому что негде воровским людям более силы взять и на всяких ратных людей там будут согласны, пускай даже и на тех, кто столько раз сторону менял. Мы же Трубецкого приняли, в конце концов. И всё равно, даже если так случится, то лучше потерять псковских людей и Хованского, нежели раздувать пока ещё только тлеющие угли конфликта внутри ополчения. Вологжанам есть что сказать, их воевода ранен и остался в Торжке, вроде как пострадал за Отечество, а вот псковичей рязанцы уже готовы были на улицах резать, а с самого Хованского обещали едва ли не шкуру живьём спустить за предательство.

– И то верно, – первым поднялся Пожарский, – нечего таким в ополчении делать. Ежели и дальше псковские люди будут в ополчении нашем, то кровь православная пролиться может не в бою со свеями.

В каком именно бою она прольётся князь уточнять не стал, всем и так понятно, незачем лишний раз говорить.

– Ты сам, Михаил Васильич, – тут же подскочил сказать слово поперёк Куракин, – кровь православную жалеешь. Так за что же осуждать Иван Фёдорыча Хованского и псковских людей его? И отчего лишь их только, а вологодских, что пошли за ним, да также ушли, не осуждаешь и не гонишь?