Текст книги "Противу други своя (СИ)"

Автор книги: Борис Сапожников

сообщить о нарушении

Текущая страница: 34 (всего у книги 39 страниц)

– Мы можем и дальше спорить, – заявил Густав Адольф, – покуда я не свалюсь с седла. Силы уже оставляют меня. Я готов отдать вам меч, но лишь вам и никому другому.

– Что ж, – кивнул я, – быть по сему.

И протянул руку за королевским оружием. Тот снял перевязь с рейтарским палашом и протянул её мне. Лишь после этого Густав Адольф обмяк на руках поддерживавших его товарищей, как будто из него весь воздух выпустили разом.

– Помер что ли? – с недоверием глянул на него Шереметев.

– Везите короля в Тверь, – велел я. – Жив он, да только совсем ему скверно теперь сделалось. Как бы и вправду не отдал…

Я глянул на нахмурившего брови отца Авраамия и осёкся.

– К Господу душа его отправится когда-нибудь, – высказался келарь Троице-Сергиева монастыря, – пускай бы и на суд, а оттуда уже не вечные муки.

Я только кивнул в ответ, проводив взглядом отправившийся в сторону Твери отряд Шереметева.

– Вот отчего свейское войско сердца лишилось, – кивнул вернувшийся уже из вражеского тыла князь Пожарский, теперь там командовал Репнин и справлялся с этим весьма удачно. – Конечно, коли не просто воевода, но сам король их не то убит не то полонён, куда уж дальше сражаться.

– Особенно когда в тылу ценное конное войско, – добавил я, не желая умалять вклада в победу, внесённого Пожарским и Репниным.

– Я только кое-чего в толк взять не могу, – задумчиво потёр бороду отец Авраамий. – Ведь не сразу же Шереметев короля свейского в полон взял, как так вышло, что у него копьё-то целым осталось.

Над этим вопросом стоило задуматься и весьма серьёзно, потому что ответ на него мог мне очень и очень не понравиться.

[1] 31 мая

* * *

Как ни странно, а дал мне ответ сам Шереметев. Уже в Твери меня нашёл отец Авраамий, и довольно вежливо, но очень настойчиво попросил о разговоре с глазу на глаз. Дел у меня, несмотря на то, что после сражения прошло уже несколько дней, было по горло, пускай большую часть их я и перекладывал на других, однако и самому тянуть приходилось такой воз, что мне бы пуп не надорвать. Да только раз уж впрягся, оставалось кряхтеть, но тащить.

– Дмитрий Михалыч, – кивнул я Пожарскому, – ты за меня побудь, покуда я отцом келарем переговорю. Сам знаешь, он бы не стал сам приходить да просить о такой встрече, ежели б не важность чрезвычайная.

Наверное, сыграло свою роль и уважение князя к бывшему воеводе, пускай тот давно был пострижен в монахи, но дела воеводского не забыл, а потому не стал бы дёргать меня без сугубой надобности. Конечно, и сам Пожарский загружен был по самые уши, вопросов решать надо было настоящее море, но возражать не стал.

– Не думаю я, – сказал я напоследок, – что так уж надолго дело то затянется.

Оно и в самом деле оказалось недолгим, но очень уж неприятным.

Келарь Авраамий обитал не у Белой Троицы, а рядом с сильно пострадавшими деревянными церквями Вознесения и Богоявления. Жил он в тесной келье, в которой прежде ризы хранили, как сам отец Авраамий мне и поведал.

– Тесно у меня тут, княже, – сказал он, – да как говорится, в тесноте да не в обиде.

Как оказалось, в келье нас ждал Иван Шереметев, сидевший на топчане, служившем отцу Авраамию кроватью. Увидев, что мы входим, Шереметев тут же поднялся на ноги, и в келейке стало совсем уж тесно. Казалось, мы просто заняли внутри всё место.

– Оно мне привычней, – добавил Авраамий, – как на Соловках себя чувствую, там келья моя первая, пожалуй, ещё поменьше была. Ты, княже, садись, а то головой дыру в потолке провертишь, он тут хлипенький. А Иваном ужо постоит, верно?

Явно чувствовавший себя не своей тарелке Шереметев только кивнул в ответ.

Я уселся на топчан, Шереметев же привалился плечом к стене, жалобно треснувшей под его весом, но выдержавшей его. Отец Авраамий же достал трёхногий табурет и опустился на него.

– Тебе, княже, табурет не предлагаю, – усмехнулся он, – не выдержит от тебя.

– Ты, отче, скажи лучше для чего на разговор звал, – ответил я. – Дел у меня больно много, чтоб вот так на топчанах рассиживаться.

– Да не мне разговор начинать, – покачал головой отец Авраамий. – Вон Ивану есть тебе что сказать. Не жмись, сыне, в углу, говори князю Михаилу, что ты мне говорил, в чём мне каялся.

– Я, Михаил Васильич, грешен, – приложив руку к груди, выдал Иван Шереметев, – зело грешен, ибо мздоимством и воровством токмо отметился да так, что ежели половину припомнят мне, то совсем скверны дела мои станут. Да и по всему роду ударит это, ведь старшой наш, Фёдор Иваныч, нынче сидит в Кремле, и оттуда мной да меньшим братом моим Василием руководить пытается.

Пока я не слышал в этой исповеди ничего особо предосудительного. Не только у Шереметевых, но и у князя Трубецкого родич в Семибоярщине, и конечно же из Кремля пытается направлять роднёй в ополчении, чтобы вывести дело к собственной и родовой выгоде. Ну а признания в воровстве и мздоимстве меня вообще волновали меньше всего, о чём я и решил тут же сообщить Шереметеву.

– В таких грехах ты отцу Авраамию исповедуйся, – сказал я, – мне же выслушивать тебя недосуг.

– Он и пришёл ко мне на исповедь, – невесело усмехнулся келарь Троице-Сергиева монастыря, – сперва как и тебе, княже, в грехах малых каялся, а потом перешёл к главному. Так ведь, сыне? Я у тебя той исповеди не принял, потому как скрыть ты свой грех от меня пришёл за тайной исповеди. Так что говори ужо Михаилу Василичу, в чём передо мной каялся.

– Я ведь отчего копьё, коим короля свейского поразил, – снова начал издалека, но как бы с другой стороны Шереметев, – целым сохранил. Не на врага оно было, а тебе в спину им целил. Всё время дрался ты рядом со мной, а я всё отстать норовил да половчей его тебе загнать меж лопаток. Битва бы всё списала.

– И отчего же, – прервал я молчание, надолго повисшее после признания Ивана Шереметева, – решил ты не меня в спину, но свейского короля в грудь ударить?

– Да уж больно он ретив был, – пожал плечами Шереметев.

Он так глядел на меня, будто думал, что я прямо сейчас выхвачу саблю и снесу ему голову. Не то, чтобы мне такая мысль не приходила в голову, но я сразу же отбросил её, ведь убивать даже открывшегося предателя вот так нельзя. После проблем будет куда больше, нежели он мне создать их может.

– Ловок был тот король свейский, – продолжил Шереметев, видя, что я прямо сейчас убивать его не собираюсь. – Вот оно как-то само собой и вышло, что я его копьём, что на тебя готовил, и ударил в грудь. Ну и после саблей по шлему.

– Почему же решил исповедаться в грехе своём отцу Авраамию? – продолжал допытываться я. – Ведь понимал же, не дурной, что от мне обо всём доложит.

– На тайну исповеди полагался, – во взгляде Шереметева, брошенном в сторону отца келаря сверкнул гнев, – а оно вона как вышло.

– Само собой, – почти рассмеялся ему лицо отец Авраамий. – Да пришёл ты ко мне потому, сыне Иван, что стал я осторожно расспросы среди конных копейщиков учинять насчёт тебя и копья твоего. Вот и испужался ты, что выведу тебя на чистую воду и примчался якобы исповедаться, чтоб уста мне тайной исповеди запечатать. Да только того не ведаешь, что коли исповедь не от сердца идёт, а с корыстным умыслом, то нет никакой тайны в ней и священник ничем не связан.

– А всё ж не стал ты сам ничего князю говорить, – напустился на него Шереметев, – меня заставил.

– Ежели б ты, сыне Иван, запираться стал, – пожал плечами отец Авраамий, – так и сам бы поведал всё. Но ведь и ты, покуда не было меня, сбежать мог, а остался. Отчего же так?

– Грех на мне великий, – тяжко вздохнул Шереметев, – и бежать с таким грузом из ополчения, значит, на весь род на ещё большую тень уронить, нежели дядька, что в Кремле со свейским воеводой сидит и подмётные письма нам с Василием шлёт оттуда. Он это Василия надоумил, а тот меня подговорил устроить убийство твоё, Михаил Васильич. Мол, как порядок-то на землю русскую вернётся, не посчитается никто после Земского собора с честью, в ополчении заслуженной, всё припомнят нам. Потому и надобно, чтоб король свейский воеводу из Кремля выручил да за брата своего меньшого крестоцелование принял наконец.

Самое неприятное, что резоны Шереметевых мне были вполне понятны. Не думаю, что они одни только об этом думают, из очевидных легко указать на того же Трубецкого. Вот только на кол их посадить всё равно не выйдет – времена не те у нас нынче. Быть может, Иоанн Васильевич Грозный, что один, что второй, природные цари, имели в глазах народа право карать и миловать по своему усмотрению. Я же, к сожалению, вынужден был постоянно лавировать между всеми этими Шереметевыми, Трубецкими, Голицыными и Долгоруковыми, ведь для них я был равным или лишь немного повыше родом, как с теми же потомственными боярами Шереметевыми, никогда князьями не бывшими.

– Ступай уж, Иван, – махнул я рукой, – дело ты хоть и скверное замыслил, а вышло оно сам видишь как. Само собой или Господним попущением, то уж пускай отец Авраамий ответ даст. А мне недосуг с тобой дальше лясы точить, сам, поди, знаешь, сколько дел в ополчении.

Шереметев вышел из тесной кельи отца Авраамия, и там как будто сразу стало легче дышать. Ничего не мог я поделать с этим предателем, что целил мне в спину копьём да попал в Густава Адольфа. Вроде как с одной стороны Иван Шереметев герой сражения под Тверью, конечно, самого свейского короля полонил, а на деле… Да только кто ж правду знает, кроме нас троих. Да и не нужна никому эта правда, пускай уж остаётся героем.

– Доброе дело, – кивнул мне отец Авраамий, глянув на меня так, словно я выдержал какую-то его проверку.

– Может и доброе, – пожал плечами я, – да только враг Иван открытый, за ним пригляд будет, а сколь таких, что целят в спину мне.

– Господь попустит, – прищурился отец Авраамий, – и они на исповеди окажутся.

– Твои слова, отче… – рассмеялся, правда, не слишком весело я.

Попрощавшись с отцом Авраамием я вернулся в воеводскую избу. Когда твердил, что у меня дел невпроворот, ничуть не кривил душой. К примеру, этот разговор обойдётся мне в почти бессонную ночь, что, само собой, не улучшало моего настроения.

Глава тридцать четвертая

На пути к Собору

Я представлял себе Земский собор чем-то вроде литовского Великого сейма, куда собирается вся знать, присылая своих депутатов со всех городов и весей. Он там собирался несколько недель, и я не верил, что раньше осени мы сможем начать хоть что-то. Однако Земский собор, тем более в такой ситуации, какую породила не один год идущая Смута, оказался делом куда большим. Россия ведь куда больше Литвы, и народа здесь живёт намного больше, поэтому и представителей ждать пришлось почти до Рождества. Ведь этот собор должен не просто выбрать царя – этого слишком мало, как показала хотя бы история моего царственного дядюшки, для всей России оказавшегося боярским царём, которого бояре же и сверли при первой возможности. Нет, это будет настоящий Земский собор, который подведёт черту подо всей Смутой, завершит её или хотя бы положит начало этому завершению, потому что и после окончания его будет столько работы, что только рукава засучивай.

Но начаться он мог лишь когда Кремль будет свободен, иначе никак. Поэтому пока войско медленно тащилось из Твери, где мы оставили сильный гарнизон и всех пораненных в битве, к столице выехал небольшой, но сильный отряд, возглавляемый мной и князем Пожарским. Младший родич его, князь Лопата, остался командовать войском, и пускай был этим совсем не доволен, однако пойти против моего приказа и воли старшего в роду никак не мог. Ехал с нами и шведский король. Густав Адольф ещё недостаточно оправился от ран, полученных в Тверской битве, но подходящего возка, хоть как-то похожего на карету, для него не нашлось, а ехать обозной телеге он, конечно же, не захотел. Пришлось нам ехать шагом, хотя всё равно даже передовой отряд наш двигался не так быстро, чтобы это сильно замедлило наше продвижение. Конечно, отряд приехал в Москву куда быстрее главного войска ополчения, ведомого князем Лопатой Пожарским, но всё равно дорога заняла у нас не один день.

Дорогой мы вели долгие беседы на вечерних привалах, прежде чем уйти спать. Надо было принять множество решений, отчасти ещё и из-за этого мы взвалили всю тяжесть командования главным войском ополчения на проверенного князя Лопату Пожарского. Потому что сейчас пришло время думать не о насущном, а о том, как быть дальше, ведь разгром шведской армии под Тверью вовсе не решил всех вопросов, стоявших перед нам. Наоборот, вторжение Густава Адольфа позволило отсрочить их, и они снова встали во весь рост.

Первый, правда, оказался новеньким и весьма неожиданным, потому что, конечно же, никто и подумать не мог, что мы пленим шведского короля. Несмотря даже на то, что под Смоленском наши воеводы напали на короля польского и едва не взяли его в плен, никто особо не верил, что нечто подобное может повториться да ещё и закончиться при этом успехом.

Густаву Адольфу выделили собственный шатёр, тот чудом уцелел после рейда Ляпунова и татар, а спасшие короля во время битвы кирасиры (они звали себя именно так, отделяя себя рейтар и весьма гордясь этим) стали его верными слугами. Они по дороге ехали рядом с королём, готовые подхватить его, если он вдруг начнёт падать с седла. В первые дни после того, как наш отряд покинул Тверь, делать это им приходилось регулярно.

Дав королю прийти в себя, я пригласил его в гости в свой шатёр, разбитый ратниками, которыми руководил верный Зенбулатов. Он же взялся за организацию всего приёма, гоняя дворянских послужильцев, что были в отряде на положении челяди из-за худого рода и совсем уж низкого достатка, в хвост и в гриву. А те и рады были стараться, не хотели перед иноземным королём в грязь лицом ударить.

– Условия, – пожаловался я первым делом, когда мы Густавом Адольфом уселись за стол, – как видите походные, но это лучшее, что я могу сейчас предложить, к сожалению. В Москве, если не побрезгуете зайти ко мне в гости, узнаете настоящую цену моего гостеприимства.

– Я не хотел бы задерживаться у вас дольше необходимого, – ответил король.

Он был ещё бледен и, наверное, довольно слаб. Всё же тычок копьём в грудь и потом сильный удар по голове не проходят бесследно, и сколько ещё Густав Адольф будет мучиться от их последствий я себе даже представить не мог. Как ни странно, мне почти всегда удавалось выходить из боя лишь с мелкими ранами, которые не шли ни в какое сравнение с полученными шведским королём.

– К сожалению, ваше величество, – покачал я головой, – вам придётся подождать Земского собора, потому что там вам нужно будет дать несколько важных заверений.

– Каких именно? – сразу насторожился Густав Адольф.

Как человек неглупый он сразу понял, просто так его никто не отпустит. Много чем, и сперва, конечно же, московской короной придётся поступиться, вот только вопрос, чем ещё. Совсем уж терять завоёванное ему явно не хотелось, однако торговаться с Густавом Адольфом я не собирался. Оставлять за шведами даже малую часть русской земли было бы преступлением, особенно теперь, когда страну приходится по обломкам собирать.

– Для начала придётся отказаться от претензий вашего брата на корону Русского царства, – начал я с главного. – Кроме того, отменить присягу, принесённую Великим Новгородом, и отказаться от всех претензий на него и все окрестные земли. Также шведские войска должны покинуть Великий Новгород и отойти к Выборгу.

– Как только наш гарнизон покинет Гросснойштадт, – ответил Густав Адольф, – его сразу же займут казаки вашего собственного самозванца.

– С нашим вором мы уж сами разберёмся, – усмехнулся я, – без вашей помощи. Она очень уж дорого обходится. Но первым делом, ваше величество, вы прикажете де ла Гарди покинуть Кремль.

– Вы решили полностью использовать меня, выжать досуха, – невесело бросил Густав Адольф.

– Грех было бы так не поступить, ваше величество, – пожал плечами я. – И уж точно, окажись, вы на моём месте, сделали бы ровно то же самое. Или я не прав?

Кривить душой он не стал, поэтому предпочёл отмолчаться.

– Если дело с де ла Гарди уладить можно быстро, – продолжил я, – то лучше всего и начать с него. Нужно отправить в Кремль надёжного человека, которому поверит де ла Гарди, и это должен быть кто-то из ваших офицеров. Лучше всех подошли бы Мансфельд или Книпхаузен, быть может, генерал Горн, но судьба их всех мне неизвестна. Никого из них не удалось пленить во время сражения.

Густав Адольф это отлично понимал, ведь в противном случае он ехал бы вместе с другими знатными пленниками, однако единственными соотечественниками, сопровождавшими его, были двое кирасир, спасшие короля во время битвы.

– Мне неизвестна судьба одного моего подданного, пропавшего во время сражения на реке Валдай, – ответил Густав Адольф, который тоже был заинтересован в решении вопроса с засевшим в Кремле Делагарди. Не самому же королю к нему туда лезть, его ведь наши бояре и не выпустить потом могут, он и им как заложник пригодится. – Его имя Пер Браге Младший, он командовал кирасирами Остготландского полка во время переправы и был ранен, возможно, ему удалось выжить и он попал в плен. Я не вижу другого человека, который бы подошёл на роль парламентёра и посредника в переговорах с генералом де ла Гарди.

– Я обязательно отыщу его, – заверил я короля, – если он жив, то будет в Москве, скорее всего, одновременно с нами. Вряд ли его успели услать совсем уж далеко.

– И моё условие, – решил отыграть хоть какие-то позиции король, – чтобы графа Браге освободили ото всех обязательств, какие бы он на себя ни взял. Он вернётся со мной в Швецию без какого-либо выкупа.

– Справедливо, – кивнул я.

Спорить по такой малости как выкуп за шведского офицера, пускай он и граф, я не стал бы никогда. Если уж взявшие с него слово станут упорствовать, я всегда сумею договориться с Мининым и выкуп выплатят из казны ополчения.

Тем же вечером я передал дьякам имя-фамилию этого Пера Браге Младшего, чтобы они как можно скорее разузнали, где он находится, и жив ли вообще. Слать гонца в Москву, в Разрядный и Иноземный приказы, которые ведали распределением пленников по городам, нужды не было. Наоборот гонец отправился к князю Лопате, ведь именно у него в войске ехал большой архив, посвящённый взятым в плен шведам, которых из Твери уже успели разослать по другим городам.

Ответ пришёл удивительно быстро, всегда через пару дней наш отряд догнал тот же гонец с грамоткой от войскового дьяка. Там значилось, что Пётр Брагин Меньшой отправлен был в Ярославль «со все пленённые князем Пожарским и ратью его конной свейскими начальными людьми». Следом я отправил гонца по маршруту, которым отправили пленников из Твери в Ярославль, чтобы вернул того самого «Петра Брагина Меньшого» и доставил с подобающим эскортом прямиком в Москву.

* * *

Если этот вопрос решить оказалось просто, то вот следующие потребовали куда больших усилий.

– Ты, княже, понимаешь, что битва твоя только начинается, – наставительно проговорил келарь Авраамий. – Побить свеев это только полдела, и пускай сделал ты его на славу, да только за главное теперь приниматься надобно.

– Гонец в Совет всея земли уехал уже, – пожал плечами я. – Там должны начать готовить Земский собор. Пускай Кремль и в руках врага, но скоро Делагарди оттуда выйдет, так что можно будет собирать народ и решать все вопросы.

– Ты ведь в литовской земле был, – наставительно произнёс отец Авраамий, – и ведаешь, что всем миром ничего не решишь. Надобно тебе, княже, уже сейчас к главному готовиться.

– Кому царём быть, – в очередной раз попытался увильнуть я, – пускай земля и народ на соборе решают.

– Тебя кричать в цари многие станут, – решительно заявил отец келарь, – и надобно тебе, княже, искать союзников в этом деле. Отнекиваться от престола мог Годунов, потому как ведал, после смерти Фёдора Иоанныча все к нему сами придут и шапку Мономаха принесут. Тебе же за престо побороться придётся.

– А если не хочу я, – почти с надрывом выпалил я. – Если страшно мне за всю страну ответ нести. Как быть тогда, отче?

– Ты, княже, уже взвалил себе на плечи всю Русь Святую, – ответил отец Авраамий, – когда не остался в Литве княжить, а вернулся домой, узнав о том, что творится у нас. Твоя это ноша, княже, твоя. И нести её тебе. Мне же, недостойному, надобно помочь тебе в этом, упрочить ношу на плечах, дабы кому иному не досталась.

То, как келарь Троице-Сергиева монастыря говорил о престоле, меня удивило. Озвученные им мысли были очень похожи на мои собственные. Отец Авраамий не пытался прельстить меня властью и честью, которую можно заслужить, но говорил о служении земле и народу. Такой понимал он царскую власть, такой же понимал её и я.

– А кто будет против меня? – спросил я, хотя окончательно не решил ещё, не откажусь ли на соборе от всех претензий на московский престол.

– Воровской митрополит станет сына своего выкликать, – начал перечислять отец Авраамий. – Он ведь вместе с братом сидит в Кремле сейчас, и там уж точно плетёт паутину, сам-то в патриархи метит. Святейшему Гермогену Господь долгий век отмерил, да скоро придёт ему конец.

Я понял, что он говорит Филарете, который был захвачен тушинцами в Ростове (не который на-Дону, а тот, что Великий), где он был митрополитом, и кого второй вор нарёк патриархом. После разгона тушинцев он вернулся к себе в епархию и твёрдо стоял на том, что никогда себя патриархом не звал, потому что жив ещё Гермоген, а у воров был натурально пленником. Вот только верилось в это с трудом, все слишком хорошо помнили боярина Фёдора Никитича Романова, который, чтобы избежать опалы ещё при Фёдоре Иоанновиче, постригся в монахи. Иначе бы ему не сносить головы, ведь дорвавшийся до власти Годунов никому бы шапку Мономаха не уступил, особенно двоюродному брату царя по матери. Лишённый возможности самому занять московский престол, Филарет, конечно же, всеми силами проталкивал туда своего сына Михаила. И делать это ему сейчас было куда проще, потому что он не сидел в польском плену, как это было в моём прошлом, а в Кремле вместе с братом, сыном и супругой, тоже постриженной в монахини.

– От свейского королевича мы твоими трудами, княже, избавимся, – продолжал отец Авраамий. – А вот Жигимонт может и не забыть, как сына его Владислава звали на царство к нам бояре. Правда, ему с Литвой ему разбираться надобно, однако, думаю, он своих людей пришлёт на собор, чтоб выкликнули Владислава на царство, и возможно среди наших найдутся те, кто поддержит его. Но хуже не они, княже, куда хуже, что из Пскова приедет Заруцкий с казаками и Хованский, Иван Фёдорыч, а с ними третий вор да Марина с сынком своим. Они уж точно кричать станут, что собора никакого не надобно, и царь уже есть – вот он, поглядите.

– Сами не поедут, – покачал головой я, – побоится вор лезть в саму Москву, опасно для него. Да и Марина не глупа, чтобы ехать сюда да ещё и с сыном. Нет у них сил, чтобы оборониться, казаков Заруцкого да детей боярских Хованского для этого не хватит точно, даже если все они в Москву пожалуют. Скорее всего, один Хованский придет. На нём вины нет, он воевал в ополчении, а что изгнали его, так то наше решение было. Он в город вернулся, а что город воровской, тоже вины его нет. Про то уже с самого Пскова и больших людей тамошних спрашивать надо, а он воевода только. Со свеями опять же воевал так же как мы. Вот кто станет за третьего вора голос поднимать.

– Разумно, княже, – кивнул отец Авраамий. – Ну и наши остаются ещё – Трубецкой, Куракины, Голицыны, Воротынский, да и князь Черкасский тоже в стороне не окажется. Его мать ведь сродственница царицы Марии Темрюковны.

Эти никогда не объединятся вокруг кого-то одного. Скорее, будут вносить неразбериху, голосуя против всех других, и затягивая тем самым Земский собор до крайнего предела. Не полноценные конкуренты, скорее помеха, но очень и очень серьёзная, с которой придётся считаться.

– А Пожарский? – спросил я. – Он ведь тоже из Рюриковичей, пускай и младшей ветви.

– А князь Дмитрий Михалыч на тебя насмотрелся, видимо, – позволил себе улыбнуться отец Авраамий, – и вряд ли сам себя выкликнет. И не вижу я того, кто бы мог выкликнуть его, потому как воеводой его видеть желают, а вот царём – нет.

– Разве со мной не также, отче? – удивился я.

– Так, княже, да не так, – глянул мне прямо в глаза отец Авраамий. – Потому как не князя Дмитрия Михалыча, но тебя в своих письмах святейший патриарх поминает.

Я снова вспомнил лицо старца с надтреснутым, но удивительно сильным голосом, читавшим надо мной молитвы. Собственно, это первое, что увидел я в этом времени. Не мог я подвести такого человека, ведь именно на меня, если верить отцу Авраамию, желает положиться патриарх Гермоген. Не мог, просто не имел права я обмануть ожиданий такого человека.

* * *

Граф Пер Браге Младший приехал в Москву даже немного раньше нас. Его перехватили где-то под Переславлем-Залесским и без объяснения причин, ведь гонцы из моего отряда их и не знали, они имели лишь описание внешности да имя того, кого нужно доставить в Москву, отделили от остальных пленников и повезли в Москву. Ехал невеликий отряд, которым командовал тульский дворянин Владимир Терехов, человек надёжный и проверенный уже не один раз, быстро, поэтому обогнал нас и Пер Браге на несколько долгих дней остался в моей столичной усадьбе, не ведая ничего о своей судьбе. Ни Терехов, который ни на каком языке кроме русского не говорил, никто иной объяснить ему ничего не мог, и молодой граф мучился неведением до самого прибытия нашего передовой отряда.

Наверное, это ожидание стоило молодому человеку первых седых волос. Поэтому первым, кого он увидел, когда наш отряд прибыл-таки в Москву, был его сюзерен. Я вместе с Густавом Адольфом вошёл в просторную светлицу, которую прежде занимала мама, и Пер Браге, оказавшийся человеком сильно моложе меня годами, подскочил на месте, словно его за верёвочки дёрнул невидимый кукловод.

– Ваше величество, – отвесил он учтивый поклон. Одет Браге был в не так давно весьма приличный, но сильно потрёпанный, залатанный и подшитый во многих местах костюм, почти таких же были на короле и на сопровождавших его офицерах, – вы одержали победу над московитами и заняли их столицу. Ведь так, ваше величество?

Молодой офицер, всей душой веривший в своего короля, не допускал и тени сомнений в том, что дела могут обстоять как-то иначе.

– Увы, мой юный Браге, – покачал головой король, – я такой же пленник, как и ты. Мы проиграли, армия полностью разгромлена, можно сказать, что она перестала существовать вовсе.

Граф Браге как встал так и опустился обратно на скамью, уронив руки. Казалось, из него разом выпустили весь воздух. Он кажется даже меньше стал.

Я же отметил, что прав был тот, кто сказал, что у победы много отцов, а у поражения – лишь один.[1] Браге говорил о том, что победу одержал король, а вот поражение понесли уже все разом.

– Но для чего тогда меня привезли в Москву? – удивился Браге.

Густав Адольф взглянул на меня. Отвечать на такие вопросы самому королю было уже зазорно, поэтому-то он и взял меня с собой, и с самого начала повёл разговор на немецком, чтобы я понимал каждое сказанное слово.

– Вы, граф, – ответил я пленному офицеру, – отправитесь в Кремль, к генералу де ла Гарди с письмом от его величества. В нём будет содержаться приказ немедленно сдать крепость и впустить внутрь наше войско.

Интересно, что за то время, что я с большей частью ополчения воевал со шведами под Тверью, к Москве шли новые и новые отряды из самых разных городов. Так что под стенами Кремля стояло уже вполне серьёзное войско во главе с Трубецким и Рощей Долгоруковым. Князь Хованский Большой тоже занимал в нём прочную позицию, однако его голос совсем терялся на фоне главы стрелецкого приказа и вологодского воеводы. Князь Литвинов-Мосальский веса в военных вопросах особого не имел, а переговоры его с Делагарди уже никому не были нужны, поэтому он и вовсе оказался не у дел. Нельзя сказать, что встретили нас с Пожарским в Москве совсем уж агрессивно, однако явно без особой любви. Так что сперва я даже задумался, что стоило бы, наверное, не отделяться от главного войска. Да только задним умом все крепки.

– Если такова воля его величества, – поклонился Браге, – то я могу лишь склониться перед нею.

Может, воля его величества была вовсе не такова, да только теперь её – эту самую волю – Густаву Адольфу мы попросту навязали. Это понимал и граф Браге, человек он был явно неглупый, однако не мог не высказаться по этому поводу.

Не прошло и нескольких дней, как граф Браге появился в большой палатке, где вели переговоры князь Мосальский с генералом Делагарди. Вот только мой бывший боевой товарищ почти не посещал их, отправляя вместо себя полковника Таубе, а то и вовсе капитана Колвина, показывая своё отношение к затянувшимся переговорам. В тот день из Кремля выехал всё же Таубе. Он сильно отощал, ведь в крепости давно уже считали каждую крошку еды, и ходили слухи о разрытых могилах, а кое-кто шептался о тайном жребии, что кидали солдаты, кому идти на охоту на местными, чтобы на ужин у солдат было мясо, а гавкало оно раньше, мяукало или кричало «Помогите» никому не интересно.

– Граф Браге, – удивился Таубе, – какими судьбами вы здесь? Неужели его величество спешит на помощь нам и скоро будет в Москве?

– Увы, – покачал головой Браге, – его величество уже здесь, в Москве…

– Отчего же увы? – не понял его Таубе, от удивления даже не слишком вежливо перебив собеседника.

– Оттого, – ещё мрачнее прежнего проговорил граф, – что его величество, как и я, пленник московитов. Нашу армию разбили под городом Тверь, по словам его величества армия просто перестала существовать. Полный и окончательный разгром.

Он помолчал немного, давая самому себе и своему собеседнику пережить горе поражения, и продолжил:

– По этой причине его величество, – произнёс Пер Браге, – письменно велел генералу де ла Гарди покинуть Кремль.

Граф протянул полковнику Таубе письмо, на воске, которым оно было запечатано, красовалась корона и монограмма из литер G. A. R.,[2] вписанных друг в друга.

– Думаю, – приняв письмо, произнёс Таубе, – генерал де ла Гарди будет настаивать на том, чтобы его величество присутствовал на следующей встрече.

За один раз решить такой вопрос как ему казалось было невозможно. Вот только я затягивать переговоры и дальше не хотел, поэтому князь Литвинов-Мосальский имел на этот счёт весьма строгие указания от Совета всея земли. Как бы ни сильны были мои противники в ополчении, однако слава победителя в Тверском сражении и пленителя самого свейского короля сыграла решающую роль. Пока её ореол окружал меня, я мог практически диктовать условия Совету. Конечно, долго это не продлится, но коротким периодом, когда у меня были развязаны руки, я пользовался по полной.