Текст книги "Противу други своя (СИ)"

Автор книги: Борис Сапожников

сообщить о нарушении

Текущая страница: 38 (всего у книги 39 страниц)

– Брат меня старшой отправил к тебе, – честно ответил гость. – Предлагает он тебе воеводой стать первым на всей Руси в обмен на поддержку сына своего. Коли и ты поддержишь его, так и собору, считай, конец, назавтра же можно венчать на царство Мишу.

– Бывал я уже первым воеводой, – усмехнулся я, – и сам ведаешь, поди, чем то закончилось. Сперва ядом меня попотчевали на крестинах, а после, когда не нужен вроде стал, в Литву отправили. Нет у меня больше веры в доброго царя.

– Я про то же брату говорил, – согласился ночной гость, – да он твердил, что ты вроде телка, воевода – не царь. Тебе бы только повоевать, а для правления бы слаб умишком.

– Два года назад, – мрачно заметил я, – быть может, и слаб был, да только годы те меня многому научили. Крепко та наука мне шкуру выдубила, потому и нет у меня более веры таким, как брат твой. Чаю, мало отличается он от инока Дмитрия, что готовится нынче в Соловецкую обитель отправиться, грехи замаливать да о жизни своей думать.

– Выходит, прав я был, а не брат, – усмехнулся мой гость. – Вот что скажу я тебе, Михаил, когда в Кремле сидели, я в опале был в думе боярской, потому как не желал королевича свейского на престоле. Тогда держал я сторону брата и хотел, чтоб Миша наш стал царём. Да только время нынче такое, что и со всеми твоими стараниями, Михаил, нет покоя на Руси святой. И ляхи, и свеи не угомонятся, как ты ни старайся, а ты раз с ополчением управился, так и со всей страной сладишь.

– Ты пришёл ко мне среди ночи, Иван, – снова с большим трудом подавил зевок я, – чтобы рассказать каким я хорошим царём стану? Только за этим?

– Нет, Михаил, – ответил гость. – Пришёл, чтобы знал ты одно, за тебя голос мой будет, когда решать собор станет, кому быть царём на Руси.

– Затем и пришёл, чтобы сказать мне это, – усомнился я.

Наверное, от усталости я высказал свои сомнения вслух, повторив ошибку, с которой начал разговор с Ляпуновым. Однако как и рязанский воевода, мой ночной гость, казалось, ничуть не был раздосадован моими словами. Или по крайней мере виду не подал, слишком опытным политиком он был. Да и поди пойми в темноте, что у человека на лице написано.

– Затем пришёл, чтобы подтвердить сомнения свои в братниных думах, – ответил гость, – чтобы самому на тебя глянуть, да поговорить с тобой, прежде чем решение принимать.

А вот тут он точно кривит душой. Пока старший брат его был в опале, мой ночной гость сам оставался главой всей семьи. Но став отцом царя да ещё и заняв ту должность, на которую вроде не претендовал, старший брат его займёт место главы рода прочно, так что не подвинуть его до самой смерти. А уж здоровьем он отличался отменным, тут ещё неизвестно, кто кого переживёт. Воспользовавшись же своей репутацией, можно сказать, диссидента, который был в оппозиции всей остальной Семибоярщине, мой ночной гость вполне может оказаться куда ближе к трону, нежели если б царём стал его племянник. Расчёт тонкий и вполне достойный такого человека, как пожаловавший ко мне словно тать в нощи Иван Никитич Романов.

Мы распрощались и я проводил его до самых ворот имения. Предложил охрану, ведь в ночной Москве не так уж безопасно и без сильного отряда верных дворян лучше в темноте по улицам не ездить. Однако Иван Никитич в моих людях не нуждался, у него своих хватало. Крепких и неплохо вооружённых челядинцев, каким самое место в конных сотнях.

Из-за его визита я провёл долгие часы без сна, раздумывая над тем, не был ли визит Ивана Никитича провокацией со стороны его старшего брата Филарета. На подобную тот был вполне способен. Вот только цели её я никак понять не мог, неужто воровской патриарх и в самом деле обо мне такого дурного мнения, что считает, меня можно купить чином царского воеводы. Конечно, недооценивать противников ни на войне ни тем более политических играх нельзя, однако и переоценивать их не стоит – это бывает также опасно. С этой мыслью и я уснул, правда, спать мне оставалось всего несколько часов. Пускай очередное заседание собора начнётся только в полдень, вставать мне придётся с первыми петухами. Слишком много дел.

Глава тридцать седьмая

Земля же Михаила взвела на царский трон

После, когда начали следствие по этому делу и принялись расспрашивать, причём зачастую под пыткой, так уж принято в этом веке, самовидцев и всех, кто имел к событиям хотя бы косвенное отношение, виновником чаще всего выставляли князя Трубецкого. Именно к нему сбредались казаки, покинувшие псковскую землю после увоза их царя и побега Заруцкого с Мариной Мнишек и Ивашкой-ворёнком. Вроде бы Трубецкой распространял слух, что он стоит за казацкого царя и готов привечать у себя всех казаков, готовых поднять сабли за законного государя. Но после, собирая у себя казацкую старши́ну, он за чаркой-другой-третьей хлебного вина рассказывал, что казацкий царь-то вовсе не Псковский вор, что Заруцкий обманул всех, а сам сбежал со своей «прекрасной полячкой», что Ивашка сынок вовсе не царёв, а самого Заруцкого. И подводил к тому, что надо бы его в цари выкликать. Да только это не вязалось с теми событиями, что потрясли Москву и положили конец Земскому собору.

У меня не было никаких доказательств, и последующее следствие ни к чему не пришло, однако уверен к этим событиям приложил руку Филарет. Без него они бы точно не пошли так, как пошли, и потому, несмотря на отсутствие свидетельств, менять мнение не собираюсь. Как мне кажется, кто-то рассказал ему если не о притворстве Ляпунова, то уж том, чем закончился на самом деле ночной визит Ивана Никитича Романова ко мне в московский дом, и поняв, что московский престол уходит из рук его сына, Филарет начал действовать отчаянно, хватаясь за последнюю соломинку, которая оставалась у него. И та соломинка в самом деле могла переломить спину быку, каким был и без того перегруженный интригами и местническими спорами Земский собор.

Буквально на следующий день после нашей встречи с Иваном Никитичем Романовым, когда я не выспавшийся покидал своё имение, то лишь на полпути к Успенскому собору понял, что вокруг меня вдвое больше дворян. Не только моих во главе с Зенбулатовым, рядом с ними смоляне – крепкие дети боярские на хороших конях, в прочных бронях и с пистолетами в ольстрах. Возглавлял их воевода Шеин. Сам Михаил Борисович редко ездил вместе со мной на собор, чтобы не подчёркивать наше знакомство. А то выглядело это каким-то кумовством. Мы ведь не родственники и даже не свояки, и показывать всем такую общность интересов всем вокруг, было дурным тоном. Но, как выяснилось, не сегодня.

– В чём дело? – спросил я у ехавшего рядом со мной Шеина. – Зачем столько народу с нами?

– А ты у человека своего спрашивай лучше, – усмехнулся, правда, не слишком весело смоленский воевода. – Он тебе всё получше меня расскажет.

Я обернулся к Зенбулатову, потому что кого ещё мог иметь в виду Шеин, говоря о моём человеке, и тот начал отвечать, не дожидаясь вопроса.

– Казаков больно много шатается по Москве, – прямо заявил он. – В бронях, с саблями и пистолями.

– Их и прежде много было, – пожал плечами я, не понимая, куда клонит Зенбулатов.

Казаки наполняли Москву. Многие приехали из Пскова после того, как тамошнего вора выкрал Хованский. Они принесли новость о том, что атаман Заруцкий с самыми верными людьми бежал из города, говорили, что подался на Волгу, аж чуть ли не в Астрахань. Теперь же оставшись не у дел, казаки искали себе дела. Кто-то уходил на Дон, другие же подавались в Москву, где вершатся большие дела, и казачья старши́на не хотела оставаться в стороне. Не желали казаки, чтобы обо всех судили по одному лишь Заруцкому, который держался за воровскую жёнку да сынка непонятно чьего. А многие из кандидатов в цари или же просто влиятельных бояр, вроде Трубецкого или Долгорукова, кого казаки знали и где-то даже уважали, прикармливали их атаманов просто на всякий случай, чтобы иметь под рукой побольше пускай и не слишком верных людей.

– Да только теперь, – настаивал Зенбулатов, – они всё больше вокруг Кремля собираются. Саблями с самого утра гремят и вроде даже кричат, что очень уж долго собор идёт, пора народу и земле царя давать.

– И про какого царя говорят? – сразу же спросил я.

Зенбулатов явно отправлял людей по городу, причём даже без моего приказа. Просто мои дворяне и даже челядь ходили по Москве, фигурально выражаясь растопырив уши, а по вечерам докладывали обо всём Зенбулатову. Если были новости, которые мне стоило узнать, он сообщал мне, к примеру, что Заруцкий якобы в Астрахань сбежал, я узнал именно от него.

– Да одни Ивашку-ворёнка выкликают, – ответил Зенбулатов, – и говорят, что вовсе никакого собора не надобно. Но таких мало. Больше тех, кто за молодого Михаила Романова кричат. Мол, он царь природный, Грозному по первой супруге его свояк, а когда Анастасия Романовна царицей была всё вроде хорошо было. Потому и хотят казаки его в цари.

Тут я вспомнил, что и в моём варианте истории казаки сыграли какую-то роль в избрании на московский престол Михаила Романова. Какую именно и что они сделали припомнить, как ни старался не мог, однако понимая буйный нрав казаков, и так понятно, что им ничего не стоит ворваться в Успенский собор и потребовать немедленного голосования и выбора такого царя, что их устроит. Будучи сплочённой воинской силой они вполне могли устроить подобного рода диверсию, и потому действовать надо быстро.

– Выбери двух человек, – разом скинув сонную одурь, которая из-за заполночных разговоров владела мной до сих пор, принялся командовать я так, словно оказался на поле боя. Да почему же словно, сейчас Москва стала полем боя политического, и я не должен допустить, чтобы он стал реальным, когда на улицах прольётся кровь. Это до Варшавы и её жителей мне дела не было, Москва совсем другое дело, вооружённого конфликта на её улицах я хотел бы избежать или по крайней мере приложить все усилия, чтобы погасить его как можно скорее и обойтись самой малой кровью, – и отправь их к ратникам с долгими списами и к конным самопальщикам. Пускай собираются как можно скорее и идут к Успенскому собору со всем оружием. С казаками дорогой не задираться. Идти большими отрядами, чтобы казаки не посмели напасть.

Вряд ли не слишком хорошо организованные казаки решатся атаковать серьёзный отряд тех же пикинеров и тем более конных самопальщиков. А вот на одного-двух человек напасть ватагой вполне могут. Этого я тоже хотел бы избежать.

Чем ближе к Кремлю, тем в самом деле больше по улицам шаталось казаков. Они вовсе не походили на запорожских черкасов, донцов не особо-то и отличишь от детей боярских, никаких тебе оселедцев, как у сечевиков, почти все в кольчугах или юшманах, иные в тегиляях прямо на голое тело, но все при саблях. Выступают гоголями, словно они сами Москву у шведов отбили, да и пьяны почти все. На людях бутылки и прочую тару попроще прячут, всё же имеют хоть какое-то уважение, но я замечал, как казаки то и дело ныряют в переулки или забредают в тупики, почти сразу же выходят оттуда с довольными лицами, стирая с усов капли хлебного вина. Вряд ли он что-то другое там пьют.

Дорогу нам уступали, всё же с сильным отрядом детей боярских связываться казаки не рискнули бы. Однако в спины нам то и дело нёсся когда откровенно издевательский смех, а когда и угрозы.

– Совсем обнаглели, – процедил сквозь зубы Шеин. – Половина из них с вором в Тушине сидели пока нас ляхи в Смоленске осаждали, а теперь тоже в спасители отечества лезут.

– Место казака на границе, – ответил ему я. – Там ему привольно, есть враги, есть друзья, его кош и есть дуван, который раздуванить[1] надо. Когда же казаки в Москву лезут, ничего хорошего для них самих из этого не выходит.

Стрельцы во главе с воротником, стоявшие у Фроловских ворот Кремля, пропустили нас. Однако видно было, что брёвна, чтобы перегородить вход далеко не уносили, да и самих стрельцов было куда больше, а воротник словно в былые времена держал под рукой страшенную затинную пищаль.

– Им тут только пушки не хватает, – мрачно заметил Шеин, когда мы миновали ворота.

Мне было бы спокойней, если бы пушка там и в самом деле была.

[1]Дуван – слово, которое у казаков означало добычу, которую приносили из походов. Также так называли сходку для дележа добычи

* * *

Сдав коней своим людям, которые далеко не уходили от Успенского собора, мы с Шеиным вошли под его своды. Сегодня там собрались едва ли не все его участники, хотя до полудня было ещё больше часа. Кажется, всем не нравилось то, что творится в городе, и бояре вместе с земскими выборными решили прийти пораньше.

– Раз почти все тут, – объявил со своего места Пожарский, – то, благословясь, начнём сегодня пораньше.

Никто не возражал, и приняв благословение архимандрита Варлаама, Земский собор начал работу.

– Сперва хочу сказать всем, – обратился ко всем участникам сразу Пожарский, – что уже который день идут от земств разных челобитчики с наказами. Сами они раз опоздали в соборе участия не принимают, но наказы передают.

– И что в тех наказах писано? – тут же поинтересовался со своего места князь Куракин.

– Разное, – пожал плечами Пожарский, – но всё больше отчего-то за молодого Михаила Романова пишут, чтобы ему над нами царём быть. Пишут царь он природный и от Грозного идёт, пускай и через первую супругу его, Анастасию Романовну.

– Так если земля за Михаила, – поднялся со своего места Андрей Васильевич Трубецкой, – как нам, Земскому собору, противу неё идти. Надобно в цари младого Михаила Фёдорыча избрать да поскорее за ним в Кострому отправить людей, что венчать его на царство.

– Экий ты быстрый, Андрей Васильич, – усмехнулся князь Литвинов-Мосальский, – уж сразу и венчаться на царство. Одни земства наказы пишут за Михаила Романова, а другие здесь, на соборе, за Михаила Скопина голос поднимают. Выходит, не вся земля за Романова-то.

– Так надо уговориться, – нашёл что ответить Трубецкой, – чтобы и наказы за голоса считать.

Тут возразить Мосальскому было нечего и он промолчал.

Я думал, что снова начнутся привычная грызня и крики, однако прежде чем кто-то успел рот раскрыть, двери собора распахнулись и внутрь сбежал карауливший снаружи воротник.

– Бояре! – выкрикнул он. – Беда, бояре! Казаки в Кремль вошли, с саблями идут к собору, кричат, что своего царя сажать на престол хотят.

Вот и началось. Надеюсь, мои люди оказались достаточно расторопными, и успели предупредить пикинеров с конными самопальщиками. Иначе скоро в Кремле станет очень жарко.

– Кому-то надобно встретить их прежде чем в собор ворвутся, – заявил Фёдор Иванович Шереметев.

При этом он покосился почему-то в мою сторону. Шереметевы после того, как стало ясно, что самому Фёдору Ивановичу в цари не пробиться, объединились с Романовыми и едином фронтом вместе с Куракиными, Долгорукими и Трубецкими стояли на избрание царём молодого Михаила.

Однако прежде меня и даже Пожарского встал со своего места отец-келарь Авраамий.

– Игумену не следует на пороге храма угоманивать казаков, – заявил он попытавшемуся тоже подняться архимандриту Варлааму. – Мы с митрополитом Ростовским, – со значением глянул на Филарета Авраамий, – сами с ними переговорим.

Противиться ему Филарет не решился, так и в трусости обвинить могут, однако видно было, ни малейшего желания вставать на пути у рвущихся в Успенский собор казаков у него нет. И всё же служители церкви направились к выходу, а следом за ними пошёл и князь Пожарский, да и я в стороне не остался. Так вчетвером и вышли на закрытое крыльцо западного портала собора. К нему уже шла настоящая толпа казаков, как и на улицах они все были в бронях, с саблями и пистолетами, многие сразу видно пьяны, иных даже товарищи поддерживали, чтобы не повалились наземь.

– По какому праву вторгаетесь вы Кремль, казаки⁈ – не став приветствовать их, сильным и хорошо поставленным голосом провозгласил отец Авраамий.

– И тебе поздорову, отче, – рассмеялся шагавший одним из первых, явно заводила среди казаков. – А пришли потому, что бояре, навродь тех двоих, что за рясами вашими прячутся, нонче Родину сызнова запродать хотят! Нету казаков на соборе, не позвали нас! Вот и пришли мы сами, своей волей, и воля наша, казацкая, такова, чтоб без долгих игрищ ваших боярских нынче же до вечерни нам и всей Руси Святой царя дать!

Прежде чем отец Авраамий нашёлся как осадить казака, я вышел вперёд, и спустился с крыльца, встав прямо перед заводилой.

– Не прячется никто в соборе за поповскими рясами, – нависнув над довольно рослым, но всё уступавшим мне ростом, казаком, заявил я, – а не позвали вас, казаков, на собор потому как нельзя отличить воровских от тех, кто отечеству честно, верой и правдой, служил.

– Мы ляхов били! – заорал мне прямо в лицо казак. – Свеев били! Допрежь того, как ваше ополчение пришло!

– Вы за воров стояли, – срезал его я, – и били тех, на кого клика воровская вам укажет. Что при Тушинском воре, что при Псковском. Где атаман ваш, донцы? Где Заруцкий? Отчего нет его промеж вас?

– Сволочь ты боярская! – ещё громче заорал казак, и попытался рвануть саблю из ножен, но я опередил его, сомкнув кулак на его ладони, обхватившей рукоять.

– Меня ляхи саблями рубили, свеи палашами, – ответил я ему прямо в лицо, потому что стояли мы теперь считай вплотную, – и не от казацкой сабли мне смерть принять.

– А раз не от сабли, – раздался сбоку голос, – так вот тебе!

Тут я почувствовал сильный удар в правый бок, куда-то в район печени. Остро отточенное лезвие ножа распороло опашень, но после клинок лишь проскрежетал по кольцам прочной кольчуги, которую раз за разом едва ли не заставлял меня надевать Зенбулатов. Сегодня он в этом был особенно настойчив, а я невыспавшийся не имел сил ему сопротивляться. И кольчуга спасла-таки мне жизнь.

От меня попытался рвануть прочь и скрыться в толпе какой-то казак, но на его руке сомкнулись пальцы отца Авраамия. Бывший кольский воевода за годы, проведённые в монастыре, не растерял былых навыков и успел поймать моего несостоявшегося убийцу. Буквально за руку на горячем прихватил.

– Злое и воровское дело затеяли вы, казаки, – отпустив заводилу, буквально отшвырнув его от себя, заявил я. – Убийцу ко мне подсылаете, зная, что не останусь я в стороне!

Я перехватил отчаянно вырывавшегося убийцу, и словно щенка подтащил поближе к себе.

– Кто таков⁈ – рыкнул ему прямо в лицо, и пускай в руке у него ещё был нож, он даже не подумал, что может ткнуть им меня в шею, уж точно кольчугой не защищённую. – Отвечай, собака, и Иван ты родни не помнящий⁈

– Да Стенька Обрезок это! – выкрикнул кто-то из толпы казаков, надо сказать присмиревших после покушения на меня.

– Из воровских он, – заявил отступивший на пару шагов заводила, как будто желая оправдаться передо мной, показать собственную невиновность. – Заруцкий его отличал за подлость, потому как Стенька тот за копейку серебряную младенца в колыбели удавить готов.

Интересно, откуда бы это знать заводиле, но я не стал задавать таких провокационных вопросов.

И тут на площадь выехали наконец конные самопальщики. Осталось их в Москве не слишком много, многие города хотели заполучить себе отряды детей боярских со съезжими пищалями, однако для того, чтобы рассечь толпу казаков, не слишком хорошо организованную, вполне хватило. А покуда казаки пытались понять, что происходит, заиграли хорошо знакомые мне рожки, к крыльцу Успенского собора с двух сторон почти бегом вышли две роты пикинеров. Они потеснили казаков, как будто нечаянно отделив заводил, оставшихся на крыльце, сами же встали тремя рядами, уперев пики в землю. Вот только на то, чтобы поставить их в положение «против пехоты» у ратников с долгими списами уйдут считанные мгновения.

Почти тут же словно из воздуха на крыльце образовались дворяне из свиты Пожарского и моей вместе со смолянами Шеина. Вроде и другие были, но их близко к нам не подпускали теперь.

– Этого в железо и на пытку, – велел я, передавая своим людям несостоявшегося убийцу моего Стеньку Обрезка, если его на самом деле так зовут. – А вы, казаки, скажите-ка, круг был у вас?

– Был круг, – кивнул заводила, – как не быть. Без круга ничего не решается.

– И отчего же пришли вы тогда, казаки, – спросил у него отец Авраамий, – а не выборных с круга отправили, как заведено?

– Да кричали на круге, – начал заводить сам себя предводитель казаков, – что воровство вы соборе творите, что иноземного королевича над нами всеми поставить желаете, а пуще всего, что казаков всех похолопить желаете, потому как неугодны мы вам, боярами!

– А и надо вас похолопить! – встрял Филарет. – Потому как бунтовщики вы все!

Сказал он это достаточно громко, чтобы услышали казаки на площади, и тут же среди них начались крики. Руки потянулись к самопальщикам, чтобы стащить их с сёдел, те пустили в ход плети, но так скоро и до сабель дойдёт. Филарет явно хотел, чтобы пролилась кровь, хотя ничего доказать не получится. Он ведь обиду от казаков претерпел великую и теперь ею всегда отговориться сможет.

– Выборных людей от вас, казаки, – ожегши Филарета, несмотря на то, что тот был куда выше его в церковной иерархии, взглядом, заявил отец Авраамий, – примут на соборе.

– Но только коли остальные из Кремля вон выйдут, – добавил князь Пожарский.

– А выборных вы прямо в соборе или на этом же крыльце порешите, – усмехнулся другой заводила, отделённый от остальных казаков.

– Или все казаки войдут в собор, – настаивал на своём первый, – или кровь сейчас же прольётся! Не желаем мы, казаки, чтоб воровство вы во храме божьем творили. Без нашего пригляду не будет верного выбора царя.

– А сами-то вы за кого, казаки? – спросил я, обращаясь как будто сразу ко всем, собравшимся на площади.

И тут они пошли кричать кто во что горазд. Одни были за казацкого царя, наверное, не знали, что тот уже в порубе, в железа закован, другие за сына его Ивана Дмитриевича, но куда больше было тех, кто за Михаила Романова, сына патриаршего, кричали.

– Ежели не его выберут, – прямо заявил тот заводила, что хотел меня саблей рубануть, – так быть новому бунту казацкому. Вот наше слово, и никаких выборных не надобно.

– Противу всей земли пойти готовы, казаки, – глянул ему прямо в глаза отец Авраамий, Филарет же предпочёл отмолчаться. – Коли не по-вашему, так пускай вся Русь святая горит синим пламенем. Так выходит, казаче?

– А что если и так, отче, – ответил ему заводила, не отводя взгляда, и во взгляде казака я видел смерть. – Лучше бунт, чем холопство.

– Услыхали мы вас, казаки, – кивнул ему отец Авраамий, – и уходим в собор. Отправите ли с нами выборных?

– Слово казачье сказано, – решительно ответил заводила, – нынче же выдайте Руси святой царя. И знаете вы теперь, кого примут казаки.

Заводила обернулся к остальным и крикнул:

– Сказано слово казачье! – повторил он слова, сказанные нам. – Уходим отседова, казаки! Пущай нам к вечерне царя выдают бояре! Иначе бунт!

И тут уж казаки с энтузиазмом подхватили последнее слово. Его выкрикивали всё громче, казалось буйные головы начнут бунтовать прямо здесь же, прямо сейчас.

Но как только заводил выпустили с крыльца Успенского собора, казаки подались следом за ними прочь с площади, да и из Кремля скорее всего. Ратники с долгими списами так и остались стоять, конные самопальщики же отъехали в сторону, разделившись на несколько сильных отрядов, пропуская мимо себя казацкую толпу.

* * *

Когда мы вернулись в собор и отец Авраамий пересказал, что случилось и чего хотят казаки, поднялся такой крик, что я едва уши не зажал, чтобы не оглохнуть. Князья, бояре, выборные от земств – все кричали одновременно, не слушая друг друга. Орали, как чайки на птичьем базаре. Снова трясли бородами, потрясали посохами, а высокие горлатые боярские шапки падали на пол собора и их, не замечая, топтали ногами.

Больше всего хотелось достать пистолет и пальнуть в воздух, чтобы угомонить всё это сборище. Вот только оружия у меня не было, и об этом оставалось только мечтать.

Пожарскому удалось навести порядок наверное через четверть часа, когда все устали наконец орать друг друга, и услышали его. Да и келарь Авраамий с Филаретом и архимандритом Варлаамом с их хорошо поставленным голосами помогли Пожарскому привести собор в чувство.

– Чтоб не было бунта и кровь не пролилась, – произнёс Пожарский, – надобно и в самом деле начать выбирать царя. Собор долго длится уже, и если сегодня казаки пришли, как самые буйные, то завтра могут и дворяне пожаловать. Им ведь тоже не нравится, что Земский собор идёт и идёт, а царя в России всё нет и нет.

– Под казаков всем миром ложиться! – воскликнул Роща Долгоруков.

Пускай он и был моим противником, а в коалиции с Романовыми и прочими Долгорукие были явно не на последних ролях, однако вряд ли Филарет посвятил его в свои дела полностью. Тем более что так Роща, имевший весьма серьёзные разногласия с теми же казаками, выглядел прямо-таки весьма и весьма убедительно. Так сыграть нельзя, князь явно говорил от души и от сердца.

– Собор не есть весь мир, – осадил его архимандрит Варлаам, который едва удержался от того, чтобы снова на всех епитимью построже наложить. Не глупый человек ведь, понимал, что на этом заседание Земского собора закончится, а значит казаки начнут бунтовать. Крови же на московских улицах он хотел уж точно не больше моего. – Потому надобно внять тому, что Господь, даже через каких безбожников и дымоглотов,[1] как казаки, показать нам желает. Пора заканчивать собор, и дать Святой Руси царя.

Выскажи такие мысли отец Авраамий, которого считали моим сторонником, наверное, нашлись бы возражающие против столь скорых выборов. Однако с авторитетом настоятеля Успенского собора никто спорить не рискнул.

Поднявшийся на ноги архимандрит Варлаам поднял руку для благословения и все встали вслед за ним, а после опустились на колени. Мы повторяли за ним слова молитв, которые он читал сильным хорошо поставленным голосом. Когда закончил, осенив всех на крестным знамением, расселись обратно, лишь князь Пожарский остался стоять.

– Раз приняли мы такое решение, – проговорил он, – так начнём же, господа собор. Кто скажет свой голос за князя Михаила Васильича Скопина-Шуйского?

– Я, – раздался знакомый голос, услышать который я, признаться, никак не ожидал, – князь Иван Шуйский, прозваньем Пуговка. Говорю ото всех Шуйских, что ни есть на Святой Руси, а тако же как земский выборный от города Суздаля и всей округи его.

Он ни разу не встретился мне в Москве, наверное, жил в старом доме князя Дмитрия, куда я ездил говорить с его женой, моей предполагаемой убийцей, и по совместительству моей кумой Екатериной Григорьевной урождённой Бельской, дочерью самого Малюты Скуратова. В Успенском соборе же он сидел как можно дальше от меня, скрываясь и не показываясь мне на глаза. Зачем он делал, не знаю, однако эффект его появление вызвало воистину как от разорвавшейся бомбы.

– Снова шуйское кубло к власти ползёт! – завопил Куракин. – Не бывать тому! Не бывать!

– Сядь! – рявкнул словно на поле боя Пожарский. – Довольно криков было, Андрей Петрович! Теперь надобно лишь слово говорить за того царя, какого желаешь на престоле московском видеть. Таков приговор был в первый день собора, и под ним подпись ты своей рукой оставил.

Куракин, пускай и был тоже княжеского рода и повыше Пожарского после опалы предков Дмитрия Михайловича при Грозном царе, однако сел на своё место, не возражая более. Ведь идти против меня одно, а против общего приговора, под которым сам же и подписался, совсем другое дело.

– Кто ещё скажет слово своё за князя Скопина-Шуйского? – угомонив Куракина, продолжил Пожарский.

– Я, – поднялся со своего места Шеин, – воевода смоленский, говорю слово за князя Скопина-Шуйского, как выборный ото всей Смоленской земли.

– Я, – встал следующим князь Литвинов-Мосальский, – говорю слово за князя Скопина-Шуйского от самого себя.

Никакой город или землю он не представлял, но и один его княжеский голос весил весьма и весьма немало.

– Я, – сменил его князь Лопата-Пожарский, – говорю слово за князя Скопина-Шуйского, как выборный от Зарайска и всей округи его.

– Я, – встал князь Барятинский, в котором я не был уверен до конца, хотя и не говорил с ним ни разу, откладывая разговор на потом, но этого потом благодаря казакам не случилось, – говорю как тверской воевода и выборный ото всей тверской земли.

– Я, – поднялся князь Хованский Большой, – говорю слово за князя Скопина-Шуйского от самого себя.

– Я, – не отстал от него родич, – говорю слово за князя Скопина-Шуйского как псковский воевода.

Представляться ещё и выборным от псковской земли он не стал, потому что это было бы очевидной ложью. Псков предпочёл остаться в стороне даже после выдачи самозванца и побега Заруцкого с Мариной Мнишек.

– Я, – теперь высказался Измайлов, – говорю слово за князя Скопина-Шуйского как владимирский воевода и выборный от всей владимирской земли.

Они вставали один за другим, отдавая голоса за меня, сами или как выборные от города с округой или от всей земли. Воеводы вроде Елецкого, Алябьева или Репнина, и простые дворяне и дети боярские, такие как Валуев, Матвей Бутурлин или Сунбулов, но пока не сказали своего слова те, кто должен был. У меня не было уверенности, что они всё же поддержат меня, несмотря на все разговоры поздно вечером или ближе к полуночи. И молчание их затягивалось, что влияло на сомневавшихся, которых в соборе было едва ли не большинство, и именно они и решат в конечном счёте, кому быть царём на Руси.

Когда же поток голосовавших за меня иссяк, князь Пожарский снова поднялся со своего места.

– Остались ли те, кто желает подать голос за князя Скопина-Шуйского? – спросил он в третий раз.

– Есть, – встал Ляпунов, – я Прокопий Ляпунов, рязанский воевода, отдаю свой голос за князя Скопина-Шуйского от себя самого и всей рязанской земли.

Кажется по приделу Успенского собора, где сидели все участники собора Земского, прошёл тихий вздох удивления. После того как Пожарской резко осадил князя Куракина, не посчитавшись с местом, никто больше кричать не стал. Однако даже сам вздох был показателем насколько удивлены оказались все тем, что молчавший прежде Ляпунов поддержал-таки меня.

Лицо Филарета исказилось от гнева, когда тот бросил взгляд на Ляпунова, пальцы его на митрополичьем посохе побелели, с такой силой сжал он кулак. Однако когда поднялся на ноги следующий, Филарет как мне показалось едва не грохнулся в обморок. Конечно, представить себе, что даже такой идейный оппозиционер, перейдёт от слов к делу, он уж точно не мог.

– Я, – произнёс густым, воистину боярским басом Иван Никитич Романов, – говорю слово за князя Скопина-Шуйского от себя самого.