Текст книги "Противу други своя (СИ)"

Автор книги: Борис Сапожников

сообщить о нарушении

Текущая страница: 30 (всего у книги 39 страниц)

Тактика не слишком изощрённая, скорее простая, зато надёжная, а такие редко подводят.

Под гром барабанов и нервные, взвизгивающие трели флейт шведская армия пришла в движением. Теперь уже не один только авангард наёмного генерал Лесли, шёл в атаку, но все пешие и конные полки разом. Тысячи и тысячи солдат шагали мерно, в ногу, под команды унтеров, слушая барабаны. Их выучка отличалась в лучшую сторону от московитской, их ряды были ровны и унтерам почти не приходилось прикладывать усилия, чтобы поддерживать этот почти идеальный порядок. Казалось, даже наконечники пик у шведских солдат и наёмников движутся строго под барабанный бой. Кавалерия до поры оставалась в тылу, лишь на флангах скакали размашистой рысью многочисленные хаккапелиты. Они не отличались деловитостью шведских и немецких рейтар, скорее походя на их московитских товарищей, однако лучшего флангового охранения придумать было нельзя.

К так и не взятым Лесли передовым редутам и люнетам две армии подошли почти одновременно. Шотландский генерал, повинуясь приказу короля, отвёл свои потрёпанных людей вместе с финскими полками, в тыл. Теперь на московитские укрепления готовилась обрушиться вся мощь королевской армии. Оттуда палили пушки и уцелевшие стрельцы, однако особого урона наступавшим их огонь нанести не мог. Слишком велико расстояние. В атаку же пока Густав Адольф солдат не посылал, ждал, когда подтянутся все полки и отдельные роты, отставшие на марше или оставленные глубже в тылу. И лишь когда все были на месте, король махнул рукой, указывая на выстроившееся московитское войско.

– Скопин допустил ошибку, – произнёс король, – разделив свою армию, и теперь я заставлю его дорого за неё заплатить.

Повинуясь его жесту, пехотные полки мерной поступью двинулись в атаку. Казалось, к московитам шагала сам смерть.

Они остановились в двух десятков шагов от московитов. Пикинеры немного раньше – пока не от кого прикрывать мушкетёров, а потому и подставляться под вражеские пули резона нет. Мушкетёры же, шведские, немецкие и бог весть какие, вышли вперёд, ровным строем, под барабанный бой и надрывные трели флейт. Остановились напротив московитов, как на параде, держа ровный строй. Московиты не спешили стрелять по ним, что показывало похвальную выдержку их пехоты. Лишь из укреплений продолжали палить, и огонь оттуда стоил жизни многим наступающим. Особенно когда пушки раз за разом стреляли картечью, что словно свинцовая метла проносилась по рядам солдат, оставляя на земле раненных и умирающих. Но и это уже не могло остановить шведов. Они продолжали свой планомерный, размеренный натиск. Уже не катящийся с горы камень, но настоящий пресс, который сокрушит что угодно, дай ему только время.

Под команды унтеров мушкетёры выстроились в паре стенкастов от врага, и принялись раздувать фитили. С той стороны раздались команды на той жуткой смеси московитского и немецкого, на которой говорили вражеские унтера, и московитские аркебузиры повторили действия шведов. Обе стороны готовились дать самый страшный одновременный залп. И судя по всему одним таким залпом ни московиты ни шведы уж точно не собирались ограничиться.

Все экзерциции, как называли движения стрелков, не важно мушкетёров ли или аркебузиров, в бою, московиты со шведами проделывали, глядя друг другу в лицо. Эти лица заросшие бородою у московитов и с гладко выбритыми перед боем щеками и щегольскими усами у шведов и немецких наёмников роднили чёрные следы от пороха, пятнавшие их. Их пальцы ловко управлялись с замками, пороховницами, натрусками и фитилями, несмотря на кажущуюся корявость их, вечно как будто чуть согнутых и вроде бы неловких. Не боясь подпалить бороду московитские аркебузиры подносили фитили к самым губам, бережно раздувая их, ногтем сбивали нагар прежде чем закрепить фитиль на жарге-серпентине. Мелкие огоньки падали в их бороды и тлели там, распространяя запах жжёного волоса. Но московиты не обращали внимания на такую мелочь – не сгорит борода от пары угольков с фитиля.

И вот под команды с двух сторон «Muskete abdrucken! Schiest!», и «Прикладывайся! Пали!», оба строя окутались плотным пороховым дымом. Как будто над землёй повисло грязно-белое облако. А внутри него, почти невидимые с позиций, откуда за ними наблюдали полководцы, умирали люди. Валились на землю, сражённые пулями, вздрагивали, словно их пробила судорога по всему телу или вытягивались внезапно, как на параде, и падали. Сперва даже крови немного было, дыры от пуль в одежде и даже телах исходили дымком, словно какой-то шутник прямо внутри человека решил трубку с табаком покурить. И уже когда раненный или же убитый наповал, что бывало куда реже, падали наземь, под ним начинала стремительно растекаться лужа тёмной крови.

Но унтера с урядниками по обе стороны не спали, они криками, отборным матом на всех известных языках, а когда и крепким кулаком, заставляли солдат становиться на место убитых, и перезаряжать оружие. Важно выстрелить быстрее врага, но строй стреляет со скоростью самого нерасторопного из солдат, а потому очень важно как можно скорее зарядить пищаль или мушкет, чтобы все разом по команде пальнули во врага. И снова загремели слитные залпы с обеих сторон, и облака порохового дыма окончательно скрыли поле боя. Оттуда торчали лишь древки пик, как будто всё поле боя обратилось в жуткий голый лес, затянутый каким-то колдовским туманом. Воистину, то был туман войны.

* * *

«День ко полудню шёл, а съёмного бою боле не бысти…», такие слова записал в своей книге келарь Троице-Сергиева монастыря Авраамий, и они были чистой правдой. Не один час пищальники вели перестрелку со шведскими мушкетёрами. Мужественно стояли под огнём пикинеры, которые могли тогда лишь умирать. Раскаляясь палили из редутов пушки, а вместе с ними уцелевшие после штурмов стрельцы. Никакого подкрепления я туда не слал, несмотря на все увещевания и укоры того же Пожарского и иных воевод. Не перед этими укреплениями будет главный бой, но за ними, именно на этом строился весь план. Именно из-за этого умирали в тех редутах и люнетах стрельцы, добывая нам время до начала главного сражения.

Мы почти ничего не видели на поле боя, так густо затянуло его пороховой гарью. И ведь ни ветерочка, даже самого слабого, чтобы согнать её в сторону хоть ненадолго. Воздух как будто застыл, стал твёрдым и само Солнце остановилось в небесах. Потому что когда прошли те часы, что обозначил отец Авраамий в своей книге, мне казалось, что минул уже не один день с начала сражения.

Наша пехота показывала отменную выучку, ни в чём не уступая шведской и наёмной. Пищальники палили густо и метко, но и враг в долгу не оставался, и потому пороховые тучи, затянувшие позиции наших передовых отрядов, скрывали, наверное, великое множество трупов и раненных, кому не суждено будет пережить этот день. В тыл ползли немногие, но кто выбирался, тех подхватывали люди из посохи и тащили в стан, чтобы там им оказали хоть какую-то помощь. Спасут немногих, но хоть кого-то.

Сейчас всё было куда жарче, чем под Торжком, когда дрались с Мансфельдом. Уж король Густав Адольф точно не допустит ошибок, как его дерзкий генерал. Потому и идти на риск, устраивая почти очевидные ловушки, как делал тогда, я не спешил. Густав Адольф мог и просто не поддаться на провокацию, а мог и кинуть в расставленную мной ловушку такую силу, что нам её просто не сдержать. Поэтому пока я вёл себя достаточно пассивно, отдавая инициативу врагу. Главное, не упустить момент, и вовремя взять вожжи в свои руки, а точнее вырвать их из вражеских. А уж хватка у Густава Адольфа крепкая.

– Да сколько ж можно торчать тут, Михаил⁈ – в сердцах выпалил Пожарский, вконец раздосадованный моей бездеятельностью. – Ведь стоим тут, а там, – махнул он рукой вперёд на затянутое пороховым дымом поле боя, – горстка наших со всей свейской ратью дерётся.

– И держит та горстка, – заметил я спокойно, – всю свейскую рать.

– Так ведь держит потому, что в съёмный бой свей не идёт, – высказал очевидное Пожарский.

– А почему, Дмитрий Михалыч, не идёт? – спросил я. – Отчего лишь палят по нашим его пищальники, и только.

Князь понимал это не хуже моего. Слишком велики будут потери при съёмном бое, покуда наши передовые отряды стоят крепко. Конечно, я отправлял Алябьева с его конными самопальщиками туда, где даже сквозь пороховые облака видно было колебание нашего войска, или откуда слали спешно гонцов с вестью, мол, держимся из последних сил. Конные самопальщики покрывали расстояние, отделявшее их позицию от позиций передовых отрядов, за считанный минуты, и тут же спешившись принимались палить по врагу. Иногда этого хватало, чтобы солдаты полков нового строя приходили в себя, ровняли строй и стараясь не отставать от самопальщиков, принимались палить во врага под команды урядников. Но чем дальше, чем чаще самопальщикам Алябьева приходилось сражаться, покуда те самые урядники и сотенные головы приводили солдат в чувство, останавливая тех, кто уже собирался бежать, когда крепким словом, а когда и кулаком в зубы, иных едва ли не пинкам возвращали в строй. И лишь после того, как порядок восстанавливали, солдаты занимали место самопальщиков, а те на рысях отправлялись обратно. Иной раз лишь для того, чтобы получить новый приказ и мчаться как можно скорее туда, где вот-вот затрещит наша линия.

Всё же пока мы держались, несмотря на потери, и я бы дорого дал за то, чтобы знать, что происходит сейчас в штабе Густава Адольфа.

* * *

А шведский король в это время едва не дыру взглядом в линзах своей зрительной трубы не проглядел. Он почти не отрывался от неё, несмотря на боль в перекошенном из-за постоянно зажмуренного левого глаза лице и рези в правом глазу. Он глядел и глядел на поле боя, отказываясь понимать, как московитская пехота продолжает держаться под ураганным обстрелом его мушкетёров. Да, они опираются на редуты с люнетами, которые сами по себе нонсенс в дикой Московии, однако и при этом, Густав Адольф считал, что московиты не продержатся против его солдат дольше четверти часа. Они же просто не знают, что такой обстрел со столь смертоносной дистанции. Однако они держались и даже отвечали слитными залпами, оставляя в рядах шведской и наёмной пехоты внушительные прорехи. Падали наземь, сражённые вражескими пулями отнюдь не одни лишь московиты. К глубокому сожалению его величества.

– Теперь я понимаю Мансфельда, – решительно заявил король, опуская-таки зрительную трубу и давая отдых глазам, – и в большей степени даже Книпхаузена. С этими сумасшедшими московитами могут драться разве только поляки. Лишь они ещё настолько безумны.

– Нужно ждать, ваше величество, – высказался, как можно осторожней генерал Горн. – Мы давим на передовые отряды московитов всей нашей силой, пройдёт время и их упорство обернётся против них.

– Каким же образом? – поинтересовался не без доли ехидства в голосе король.

– Наше давление переломит им хребет, – заявил Горн. – Они не смогут и далее обороняться, и побегут, но не на одном участке, а сразу всюду. Вот тогда и придёт время для кавалерии. И этот момент близок.

Пока же кавалерия не принимала участия в битве вовсе. Всё сражение уже не первый час велось лишь пехотой и артиллерией. Причём ни разу ещё офицеры не отдали приказ идти в рукопашную, потому что по настоянию Горна его величество до сражения распорядился как можно дольше вести именно перестрелку и лишь после того, как вражеские порядки будут расстроены, слать в атаку пикинеров. Король понимал, что решение это верное, ведь рассечённое московитскими укреплениями поле боя не давало места для полноценного наступления пехотных батальонов, где пикинеры подкреплены мушкетёрскими командами. Они просто не могут достаточно быстро пройти между вражеских редутов, даже когда те будут взяты, и слишком надолго окажутся зажатыми между ними. Такая скученность делала их идеальной мишенью для атаки московитской кавалерии, а уж на что та способна шведы знали слишком хорошо.

– Я не вижу даже малейших признаков, – возразил ему король, – которые показали бы, что московиты близки к поражению.

– Ваше величество, – указал на поле боя Горн, – прямо сейчас вы можете видеть прямое свидетельство этого.

Король снова поднёс к глазу зрительную трубу и посмотрел в указанном генералом направлении. Там как раз шла какая-то возня в московитских боевых порядках, как будто в и самом деле они готовы дрогнуть и побежать. Он уже хотел отправить туда пару рейтарских рот и прикидывал какой полк для этого подойдёт лучше всего. Однако тут в поле зрения его величества попали знакомые, уже оскомину набившие московитские всадники. Их чёртовы драконы! Они снова оказались на месте вовремя, спешились и поддержали огнём пошатнувшуюся пехоту. За это время унтера навели порядок среди московитской пехоты, и вскоре на этом участке бой продолжился с прежней силой. Драконы же как и во все прошлые разы сели на коней и помчался обратно в тыл.

– Они словно не ведают усталости, – вздохнул король. – Воистину московита проще убить наповал нежели с ног свалить. Кажется, они даже мёртвыми будут стрелять и драться.

– Драконы всё чаще затыкают дыры, – заметил Горн с определённым оптимизмом, – пока им это удаётся, но как долго это продлится. Да и как бы ни было они выносливы, им уже приходится с ног сбиваться, чтобы успеть едва ли не сразу в несколько мест сразу. Вот поглядите, ваше величество, прямо сейчас драконы скачут не в тыл, а на другой фланг.

И он указал на новое место, где начиналась знакомая возня, означавшая потерю порядка среди московитов. Порядок снова был восстановлен, однако едва ли не слишком поздно. Командир остготландских пикинеров двинул своих людей в атаку на расстроенные боевые порядки врага. Подлетевшим буквально в последний миг драконам пришлось палить почти без порядка, и не залпами, а кто во что горазд, лишь бы плотным огнём остановить пикинеров. И им это, к сожалению, удалось. Неся потери остготландцы вынуждены были отступить. Снова началась ожесточённая перестрелка.

– Вот видите, ваше величество, – в обычно сдержанном голосе Горна проявился лишь намёк на радостные нотки, – московиты продержатся недолго. Дыр в их обороне всё больше.

– Рейтарам и кирасирам, – объявил король, – садиться на боевых коней, и ждать приказа. Корнетам проверить трубы.

Эти слова означали, что атака кавалерии последует через считанные минуты.

Прошло куда больше времени, однако прав всё же оказался генерал Горн. Московитская оборона начала рушиться, словно карточный домик. Уже никакие драконы не могли залатать всех дыр. Сразу в нескольких местах в атаку на редуты пошли пикинерские роты, огонь московитских аркебузиров настолько ослаб, что они могли наступать не опасаясь потерь.

Солнце перевалило за полдень, однако в августе день ещё долог, и битву ещё можно выиграть сегодня. Для этого, как считал его величество, нужен последний сильный натиск. Удар всей кавалерией. И генерал Горн с ним был в этом полностью согласен. Возражал один лишь Книпхаузен, вот только слушать его не стали.

– Горн, – решился всё же настаивать он, – поймите, московитам только это и нужно. Нельзя сейчас отправлять в атаку кавалерию, нужно и дальше давить пехотой. В ней наша главная сила.

– Кавалерия, – отрезал Горн, – намного эффективней будет действовать между редутов, которые вот-вот будут взяты. А после того, как будет преодолена первая линия московитской обороны, снова придёт время для пехоты.

– Нужно оставить здесь не только шотландцев и финнов, – сменил тактику Книпхаузен. – Они сильно истощены долгим переходом постоянными сражениями с татарами. Оставьте мне, – именно его король поставил командовать арьергардом, – хотя бы один рейтарский полк. Пускай бы даже остготладнцев, им ведь уже не раз крепко досталось.

– Они воспримут это как наказание, – покачал головой Горн. Он и сам было бы не прочь оставить в тылу не одних только потрёпанных в первых штурмах шотландцев с финнами, однако приказ его величества не допускал трактовок – все рейтарские полки идут в атаку. – Наказание незаслуженное. И поэтому Остготландский полк отправится в бой. Вам, Книпхаузен, придётся воевать теми, кого вам оставил король.

Книпхаузену оставалось лишь горестно вздохнуть, но и этого он себе позволить не мог. Он проводил взглядом гордых всадников в доспехах, рейтар из Упландского, Эстергётландского, Вестертгётландского полков, наёмников со всей Германии и Франции, набранных де ла Виллем, который писал письма из Нойштадта всем своим товарищам, приглашая их на службу к шведскому королю. Первыми, конечно же, скакали на могучих конях закованные в чёрную сталь кирасиры Остготландского полка, над их рядами плясал на древке флаг со слоном и девизом «Приехали топтать». И уж в этот-то раз кирасиры и твёрдо решили последовать своему девизу и растоптать врага.

Его величество вместе с Горном и большей частью штаба последовал за кавалерией. Конечно, сам кидаться в омут боя король не собирался, однако предпочитал находиться как можно ближе к сражению, чтобы иметь возможность реагировать на любое событие как можно скорее. Книпхаузен же с тремя ротами Нордландского полка, которыми командовал его товарищ Лапси, и вышедшими из боя шотландцами остался оборонять тылы и лагерь королевской армии.

* * *

Я и подумать не мог, что сражение на передовой линии обороны продлится столько времени. Почти целый день там шла ожесточённая перестрелка. Посоха только и успевала таскать туда всё новые и новые сумы с порохом и пулями, казалось, там сидит какой-то ненасытный зверь, что пожирает наши запасы. Кажется, сегодня расстреляли больше пороха и пуль, чем за весь Смоленский поход.

Конные самопальщики уже с ног сбились, латая дыры в обороне, и видно было скоро силы их подойдут к концу. Поэтому я отправил к Алябьеву завоеводчика, чтобы тот вернул его в тыл. Им ещё придётся повоевать сегодня, а значит кони у них должны отдохнуть хоть немного после той бешенной скачки, что задали им всадники на протяжении нескольких чудовищно долгих часов.

– С самопальщиками не справлялись уже, – покачал головой Пожарский, – а без них всё посыплется.

– Как начнёт строй сыпаться, – кивнул я, – велю пищальникам отступать. Солдаты с долгими списами их прикроют, коли свеи конной силой ударят. А там пускай все отступают. Будет здесь бой принимать.

– А укрепления? – удивился князь Хованский. – С ними-то как?

– Стрельцы оттуда уйдут вместе с пищальниками, – ответил я, – а пушки пускай бросают. Свеи их гвоздить даже не станут, времени на это не будет.

– А коли ратные люди со списами не сдюжат? – задал интересовавший всех вопрос Пожарский.

– Тогда раньше, нежели думал, – пожал плечами я, – здесь бой примем.

Слова последний я говорить не стал, однако что имел в виду все отлично поняли.

Лишённые поддержки конных пищальников самопальщики не выдержали напора шведов. Тех было больше, и даже то, что воевать им приходилось на узких участках открытой земли между передовыми редутами, не могло полностью компенсировать это преимущество врага. Пришёл тот момент, когда никакая ругань урядников уже не могла остановить людей, они были на грани, готовы просто бросать оружие и бежать. И прежде чем это не случилось, я отправил завоеводчиков к передовым укреплениям с приказом пищальникам отступать. Пикинерам же придётся прикрыть их, приняв на себя всю мощь готовящегося кавалерийского удара шведов.

Чем хороша война в этом столетии, так это тем, что скрыть манёвры почти невозможно. Вот и атаку шведской кавалерии я разглядел вовремя и успел не только спасти пищальников со стрельцами, которые отчаянно отражали натиск врага на редуты, но отправить на помощь пикинерам ещё пару свежих полков, где кроме ратников с долгими списами были ещё не принимавшие участия в бою полуроты пищальников.

Шведы шли красиво, ничего не скажешь. Даже через линзу зрительной трубы, куда видно далеко не всё, я мог оценить их красоту, как прежде оценил польских гусар. Конечно, рейтары были куда скромнее, но выглядели какими-то более опасными в своих тяжёлых доспехах, напоминавших рыцарские латы, воронёных или наоборот начищенных до зеркального блеска. Шлемы офицеров украшали богатые плюмажи. Каждый держал в руке по пистолету, готовый по первой же команде выстрелить во врага. Шли ровными рядами, словно пехота, придерживая коней, не давая им разрывать строй. Отчего-то мне показалось, что где-то там едет и сам король, он ведь дрался под Гдовом, когда Роща Долгоруков ударил в тыл его армии. Но сейчас вряд ли Густав Адольф пойдёт в атаку, не настолько шведский король безрассуден.

– Туго придётся там ратникам, – покачал головой Пожарский, рассматривавший шведских рейтар вместе со мной, теперь он уже не брезговал зрительной трубой, чтобы получше видеть всё.

– Им есть чем встретить врага, – отмахнулся я.

Сейчас меня занимало одно – все ли это кавалерийские силы врага. Если все, то пора приводить в действие самую дерзкую часть моего плана. Самую дерзкую и самую рискованную. Но лучшего времени, чем сейчас, не будет, это я понимал, а потому отвлёкся от наблюдения за шведскими рейтарами и отправил завоеводчика к Ляпунову. Пора его рязанским людям вместе с татарами отправляться в атаку.

Ляпунов подъехал ко мне, как и было условлено. С ним рядом скакали на бахматах пара татарских мурз. Рязанский воевода, которому снова пришлось самому вести людей в бой, скорее всего, намерено сел на самого крупного коня, какого ему смогли найти. Он возвышался над татарскими мурзами, скакавшими на низкорослых лошадках, то и дело поглядывая на них сверху вниз. Тех это, конечно же, злило, однако ничего поделать мурзы не могли.

– Пришло время вам ударить, – высказался я. Отправлять рязанского воеводу и татарских мурз в рейд просто прислав к ним завоеводчика, было бы натуральным оскорблением. Ляпунов, быть может, ещё и проглотил бы его, а вот татары – точно нет. С ними всегда нужно беседовать лично, иначе отдать приказ не выйдет, они его просто проигнорируют. – Собирайтесь всей силой, как ни есть, и идите по дальнему краю, чтоб враг не заметил. Разбейте охрану их стана, и весь королевский обоз ваш.

Последние слова я по большей части адресовал именно татарам, потому что услышав их, они прямо в сёдлах заёрзали, глаза их загорелись в предвкушении богатой добычи. Конечно, и рязанцы Ляпунова далеко не ангелы, уж они без трофеев не останутся, однако всё же воюют они не только за наживу. Татарам же до нашего отечества дела нет, им только добра побольше подавай.

– Не за-ради обоза, князь, – ответил Ляпунов и развернул коня, поспешив к своим людям. Татары не отстали от него, их невысокие бахматы легко нагнали воеводского коня и они снова ехали рядом. Уж татары-то точно за-ради обоза отправлялись в рейд.

Ну а я снова приник к окуляру зрительной трубы, стремясь понять, что же сейчас творится на окутанных облаками порохового дыма передовых редутах и между ними. А там творился натуральный ад.

* * *

Испанец Грегорио, которого дворяне звали уважительно Григорием Бахусом, а простые ратники запросто Гришкой Хмельницким, а то и вовсе Хмелем, быстрее остальных выучил русский язык, хотя бы в том объёме, чтоб нормально объясняться с теми, кем командовал. Сам он часто шутил, что всё благодаря выпивке, ведь заплетающимся спьяну языком говорить начинаешь так, что тебя всюду понимают. А уж он-то был в этом знаток каких поискать. Но несмотря на пристрастие к хмельному, урядником оказался отменным, и людей держал крепко. За что его уважали не только солдаты, но другие начальные люди, хотя и завидовали что уж греха таить.

– Стоять смирно, cabrones! – надсаживал глотку он. – Не дёргаться в первой шеренге! Кто оглянется, того сам пристрелю! – И чтобы не быть голословным, он демонстрировал всем заряженный пистолет.

А бояться оставшимся на время без прикрытия аркебузиров московитским пикинерам было чего. На них, прямо на роту, которой командовал теперь вознесшийся из простых кабо почти в капитаны Грегорио, разгоняясь неслись закованные в чёрную сталь шведские кирасиры. Над ними плясал на ветру небольшой флаг с чудным зверем элефантусом и девизом «Приехали топтать». Правда девиза никто в русском строю прочесть бы не смог, даже Грегорио, ведь он и по-испански читал с трудом. Но в том, что с ними будут делать эти всадники в чёрных доспехах, никто не сомневался. Враги несли лишь по одному пистолету, а значит никакого караколя не будет, пальнут и сразу ударят в палаши. Вон они у них какие длинные и тяжёлые – такими удобно рубить сверху вниз, раскраивая черепа и отрубая руки, которыми головы закрывают.

За десяток шагов кирасиры Остготландского полка вскинули пистолеты и залпом, настолько слитным, насколько это позволяет конный строй да ещё и на рыси, пальнули по московитским пикинерам. У тех даже в первом ряду почти никто кирасой похвастаться не мог, большая часть носила кольчужные доспехи, которые от пули с такой дистанции не спасают.

Многие в первом ряду попадали, сражённые шведскими пулями, но тут же под крики урядников, подгоняемые самим Грегорио, в котором сейчас ничего не осталось от запанибрата державшегося с ратниками Гришки Хмельницкого, их место занимали пикинеры из второго ряда. И лишь после залпа, когда кирасиры погнали коней галопом, Грегорио скомандовал: «Picas en la caballería!»,[1] причём забывшись в пылу битву, кричал он на родном испанском, но урядники его поняли и повторили команду по-русски. Тут же первый ряд опустился на колено, уперев задник пики в землю рядом с правой ногой, и перекинув правую руку через левую, что держала пику, ратники сжали пальцы на рукоятях сабель, висевших в ножнах. Правда, сабли были далеко не у всех, иным привычней были топоры на короткой ручке или вовсе увесистые дубинки, залитые свинцом. Сабель в ополчении на всех пеших ратников не хватало, вот и вооружались кто чем горазд. Всё равно главным их оружием была пика, а коли до съёмного боя дойдёт, то лучше драться тем, чем привык, там и дубинка хороша, раз с ней управляться умеешь. А уж умельцами в этом деле многие из ратников были великими, ни отнять ни прибавить.

Под треск древков долгих спис кирасиры вломились в ряды московитских пикинеров, и тут же в дело пошли тяжёлые палаши. Длинные клинки их собирали обильную жатву. Кирасиры, отыгрываясь за поражение на Валдае и бесславный бой у реки Кички, рубились отчаянно и жестоко. Сегодня не было места милосердию, они приехали убивать, и делали это от души. Рубили мечами, топтали конями, всеми силами пытались сокрушить московитский строй.

Им отвечали ударами сабель и топоров, вот только против закованных в воронёную сталь, проламывавшихся через пики кирасир сабли с топорами и залитые свинцом дубинки работали плохо. Они просто отскакивали от их прочных доспехов, часто и царапин на них не оставляя. Кирасиры же отвечали жестокими ударами палашей, оставляя за собой кровавую просеку. Они рвались к отступающим аркебузирам, чтобы устроить среди них настоящую бойню.

– Держать строй! – надрывался Грегорио, орудуя своим полукопьём, которое предпочитал алебарде, положенной кабо, или бердышу, которыми орудовали урядники московитов. – Mantén la línea! – повторял он, забываясь, уже на родном. – Стоять, cabrones! Halten die Linie! – перешёл он на немецкий, а после повторял эту команду едва ли не трёх языках разом.

Дравшиеся бердышами урядники поддерживали его, орали команды с громким хаканьем нанося удары кирасирам. Потеряв разгон и силу таранного удара, те не сумели обратить в бегство московитских пикинеров. Несмотря на страшные потери, московиты каким-то чудом держались, и теперь уже потери несли сами кирасиры. Рубившихся почти на одном месте, отбивающихся от наседающих со всех сторон московитов, стаскивали с сёдел, порой просто руками. Сабли и топоры московитов рубили кирасир по ногам, ниже колена защищённым только толстыми ботфортами, а те не всегда выдерживали удар. Не говоря уже об урядниках с их страшными тяжёлыми бердышами, те вовсе могли могучим ударом ссадить кирасира с коня. Пускай броня его не была пробита, но свалившийся наземь всадник был считай что покойником, встать ему попросту не давали, убивая прежде чем он поднимется на ноги из кровавой грязи.

Кирасирам пришлось отступить. Как ни пылали их сердца ненавистью к московитам и жаждой искупить позор боя на реке Валдай, сломить врага им снова не удалось. Чёртовы московиты оказались куда крепче нежели о них говорили! Они дрались, как черти, гибли, но не сходили со своих мест в строю. Об этом после боя много говорили в армии Густава Адольфа, утверждая, что московита недостаточно убить, его нужно после умудриться свалить на землю, только так с ним можно окончательно расправиться.

Временный командир кирасирского эскадрона отдал приказ разворачивать коней, и корнет повторил его несколько раз. Труба пела звонко и громко, так что её слышали все на поле боя. Кирасиры отступили, отмахиваясь от московитских пикинеров палашами, и поспешили выполнить второй приказ временного командира, собравшись у знамени.

Первая атака рейтар нигде не дала результата. Московитские пикинеры устояли всюду. На валах, соединявших редуты, дралась уставшая шведская пехота, но даже лучшие её солдаты, не смогли прорваться через строй врага. Рейтары наскакивали в караколе, обстреливали вражеских пикинеров, почти лишённых прикрытия аркебузиров, однако тех поддерживали с флангов, из редутов и люнетов, не давая рейтарам чувствовать себя совсем уж свободно. Кое-где рейтары ни разу не ударили в палаши, обстреляв московитский строй, их командиры так и не решились скомандовать рукопашную.

Его величество был готов рвать и метать, однако сумел сохранить приличествующее королю ледяное спокойствие. Недаром же он звался Львом Севера, а лев всегда спокоен, никогда не проявляя лишних эмоций. Однако все, кто знал короля достаточно хорошо, понимали, что он не просто в гневе, он в ярости, потому что лицо Густава Адольфа побелело, приняв какой-то почти восковой оттенок, как у покойника. Иные люди от гнева краснеют, а Густав Адольф так бледнел, что казалось, он вот прямо сейчас свалится и уже не поднимется на ноги.

– Эверт, – голос короля как нельзя лучше подошёл бы покойнику, лишённый каких бы то ни было эмоций, – наши атаки не имеют никакого эффекта, а ведь перед нами лишь передовые отряды московитов. Вы говорили, они готовы сломаться и побежать, однако можете видеть своими глазами, они стоят как прежде, выдерживая атаки нашей кавалерии. Более того, – король сделал паузу, – нам не удалось взять ни одного редута.