Текст книги "Противу други своя (СИ)"

Автор книги: Борис Сапожников

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 39 страниц)

Моего слова и обещания уже сейчас платить хоть какое-то жалование оказалось вполне достаточно. Англичане пока двигались своим отрядом, но уже скоро их разбросают начальными людьми и унтерами-урядниками по полкам нового строя.

Я опасался, что появление англичан повлияет на испанцев Тино Колладо, однако тот отнёсся к ним равнодушно.

– Может и еретики, – пожал он плечами, узнав от меня новость о прибытии англичан в войско, – да только в их ереси от доброго католичества уж точно побольше, чем лютеровой или кальвиновой. У них ведь там на островах всё как у людей, и храмы, и епископы, только глава не Папа, а король. Папа этого, конечно, не простит никогда, но какое нам до этого дело. Он у себя в Риме, а в мы здесь, в Московии, воюем. С кальвинистами или лютеранами рядом, может, и не стали бы мои парни драться, а с этими – бог с ними.

Такая вот религиозная терпимость.

И вот теперь пришёл черёд проверить наше войско в первом настоящем сражении. Да ещё и как оказалось сражении весьма странном, потому что сторон в нём вполне может оказаться сразу три.

– Свеи не сегодня-завтра начнут обстреливать воровской гуляй-город из больших пушек, – заявил Ляпунов, – и к вечеру, наверное, разобьют достаточно, чтобы напасть. Вот тут-то и надо их бить.

– По-подлому, значит, – мрачно заметил Пожарский, недолюбливавший Ляпунова, хотя формально князь был у него в подчинении, ведь Зарайск, где Пожарский был воеводой, входил в рязанскую землю. – Исподтишка.

– Главное, победа, – отмахнулся Ляпунов, – а после ужо напишут всё как надо. Да и ежели мы со свеями сцепимся ужо Заруцкий-атаман пошлёт своих казачков на нас, не упустит такой возможности.

– Верно, – кивнул я, – не упустит. Потому надо нам, когда свеи пробьют оборону гуляй-города и на штурм двинутся, повести в атаку пешие полки. Будет им лучшая проверка боем. Ну а коли Заруцкий нам в тыл ударит, так есть твои, Прокопий, да муромские и владимирские и тульские дети боярские, чтобы удар тот отразить.

Пока я не хотел пускать в дело конных копейщиков, отличившихся лишь под Тулой, где князь Лопата Пожарский сумел крепко поколотить пытавшихся снова перехватить обоз с пищалями и замками для ополчения. Да и конные пищальники должны оставаться без дела до поры, их время ещё придёт. Быть может, под Торжком, а может и в другой битве. Сейчас сказать этого было нельзя.

– Так оно лучше, – согласился Пожарский. – Враги даже если разом ударят по нам, заедино действовать не станут, потому как и друг другу они враги тож. Стрельцы из гуляй-города не выйдут, а с воровскими казаками уж твои дети боярские, Прокопий, справятся.

Ляпунову в грядущем сражении была отдана под начало все поместная конница. Спорить он дальше стал, чтобы не быть обвинённым в трусости.

– Как бы то ни было, – заявил я, – а битве быть жаркой и потому надо быть ко всему готовыми. Свеи для всех нас враг новый, а кто таков этот Мансфельд никто не ведает. Потому даже если казаться будет, что победа уже наша, надобно всё одно быть начеку.

– Отчего тогда стан не укрепляем? – поинтересовался воевода Хованский-Бал, чей дальний родич командовал псковскими детьми боярскими в воровском войске.

– Нет более в том нужды сугубой, – покачал головой я, – как была, когда с ляхами да литвой бились. Теперь самолучший гуляй-город свеи из больших пушек разнесут, потому в поле с ними надо сходиться, и в поле бить, а не ждать их в стане. Другой у нас враг и воевать с ним надо иначе.

На том и закончили наш военный совет, чтобы готовиться к странной битве на три стороны, где все три друг другу враги, не смотри, что и мы, и воровские люди православные. Резать друг друга с остервенением это нам ничуть не помешает.

[1]Насад, насада, носадъ (др.-русск. насадъ, насада) – речное плоскодонное, беспалубное судно из дерева с высокими набитыми бортами, с небольшой осадкой и крытым грузовым трюмом. Имело одну мачту и парус. Известны с XI века, использовались для перевозки грузов и войск. В XV—XVI вв. использовались русским войском в войнах с Казанским ханством. До XVIII в. насады строились на Каме и Вятке, поэтому их называли камскими и вятскими, где их использовали для сплавки леса вплоть до Астрахани, откуда уже не возвращали, а продавали на слом или для других целей

Глава двадцать вторая

Ай да Мансфельд, ай да…

Ночью в шведском лагере начался большой переполох. Конечно же, казаки не пожелали сидеть в гуляй-городе без дела и учинили вылазку. Несколько десятков их перемазавшись для верности дёгтем, так что только белки глаза остались не зачернены, проползли приличное расстояние, разделявшее гуляй-город и шведский лагерь. Сперва всё шло как по маслу, ужами привычные к такому делу казаки заползли на валы, насыпанные перед позициями пушек, нацеленных на гуляй-город и готовых открыть огонь с первыми лучами солнца. У каждого казака с собой кроме пистолета да ножа (сабель не брали, потому что неудобно с ними, а если до съёмного боя дойдёт, то считай дело провалено) было по молотку и оловянному гвоздю, чтобы заколотить их в запальные отверстия самых больших пушек государева наряда, взятых Делагарди из Москвы.

Но, конечно же, командовавший шведами Мансфельд дураком не был, и возможность подобной вылазки предусмотрел. Орудия откатили с позиций в самый чёрный час ночи, когда глаза слипаются у всех, и почти сразу после казаки полезли на валы. Вместо них успели поставить деревянные муляжи, заготовленные заранее, при свете солнца никогда не спутаешь даже издали, а вот в ночной тьме – не отличишь вовсе.

По валам ходили перекликаясь часовые, называли пароль-отзыв на шведском, финском или немецком и шагали дальше. Миновать их нечастую цепь казакам удалось без труда. Скатившись с валов, они нашли друг друга, и тут же ринулись к самым большим пушкам. Настоящие были укрыты тентами от самых больших обозных фур, да и те пришлось по несколько вместе сшить, чтобы хватило и под ними не вырисовывались слишком уж подозрительные контуры больших пушечных стволов и громоздких лафетов.

– Гвозди́, – велел старшой, первым поднося гвоздь к запальному отверстию самой большой пушки.

– Погодь, старшой, – остановил его тихий окрик товарища. – Это ж липа.

– Липа? – не понял тот, обернувшись, и услышал стук пальцев по дереву. Стучал казак не по лафету, а прямо по пушечному стволу.

– Как есть липа, – снова постучал по древесине пушечного ствола казак, – а может и сосна.

– Не, – покачал головой другой, – сосна иначе звучит. Прав ты, Харламп, липа.

– А чего часовых не слыхать? – вскинулся третий казак.

– Ходу! – шёпотом крикнул всем старшой, бросая гвоздь и левой выдёргивая из-за пояса пистолет.

Но было поздно.

Под тентами, скрывавшими от посторонних глаз настоящие пушки хоронились несколько десятков финских солдат. Лучших в резне, которую в русской земле зовут съёмным боем. По команде он выскочили из укрытий и ринулись на казаков. Те вскинули пистолеты, но финны опередили их, пальнув первыми. У них-то оружие уже было в руках. Да и казацкие ножи не слишком хорошо служат против коротких тяжёлых шпаг, которыми были вооружены финны. Сдаваться никто никому не предлагал, сразу пошла стрельба и резня. Без лишних слов и криков в ночной тьме резались насмерть люди, убивая друг друга с диким рыком, становясь более подобным зверям, нежели тварям разумным.

– На валы! – кричал уже во всю мощь лёгких старшой. – За валы! Уходим, браты-казаки!

Но уходить им не давал враг. Финны резались жестоко, не щадя себя, рубили и кололи прямыми клинками, нанося глубокие раны казакам, не имевшим на себе, конечно, никаких броней. Не лыком шитые казаки кидались в свалку, катались с врагами по земле, стремительно растоптанной в кровавую грязь, вонзали ножи в податливую плоть, вырывали оружие из вражьих ослабевших пальцев. Но драться такими клинками привычки у них не было и потому казаков всё равно одолевали.

Лишь Харламп да старшой сумели забраться на валы, но там их встретили собравшиеся в отряд часовые. Они благоразумно не лезли в безумную свалку на пушечных позициях, и успели вовремя перехватить бегущих казаков. Едва те взобрались на вал, как справа по ним дали слитный залп сразу из трёх мушкетов. Больше в ряд наверху вала было на встать. Харламп рыбкой нырнул в темноту, старшому же повезло меньше. Две пули из трёх угодили в него, раздробив левое плечо и глубоко войдя в грудь. Он скатился внутрь шведского лагеря и умер прежде чем до него добрались враги.

Харламп же бежал со всех ног к гуляй-городу, неся весть о которой там уже знали. Резню у пушек, конечно, из царского стана, конечно, слышно не было, даже громкие окрики старшого, то уж пару залпов, что дали шведы вслед удиравшему Харлампу, увидели и услышали все.

Утром же по приказу Мансфельда настоящие пушки выкатили на место и открыли пальбу по гуляй-городу.

* * *

Как только большие пушки начали палить по воровскому гуляй-городу, мы с князем Пожарским и Ляпуновым отправились на разведку, чтобы поглядеть на них. С собой взяли, конечно же, и Валуева, командовавшего в ополчении пушкарским приказом и Славу Паулинова. Посадить вредного пушкаря на коня оказалось сложнее всего, он отпирался, говоря, что первым делом свалится с «этакой скотинины» и костей после не соберёт.

– Ну тогда коляску для тебя заложим, – в сердцах выпалил Валуев. – Поедешь боярином, только без шубы да шапки.

Только такие почти оскорбительные слова привели Паулинова в чувство, и он сел таки на самую смирную кобылку, какую смогли подобрать для него конюхи. Из-за Паулинова ехали небыстро, рысью он скакать не умел, плюхался на седло, отбив себе весь зад. О чём не преминул всем сообщить. Что вокруг него князья да бояре беспоместного сына боярского ничуть не смущало.

Однако когда мы подъехали-таки к тому месту, откуда можно было разглядеть шведский лагерь и большие пушки, палившие по воровскому гуляй-городу, Паулинов оказался незаменим. Мы все вглядывались в зрительные трубы, пытаясь понять, что за пушки вывез из Москвы в Новгород по приказу своего короля Делагарди. Но Паулинову хватило пяти минут рассматривания, он как будто вовсе на слух все орудия опознал.

– Из самых больших там или Инрог или Онагр, – заявил он, опуская зрительную трубу и прислушиваясь к выстрелам вражеских пушек. – И три поменьше будут, но тоже большого наряда, наверное, Скоропея, Сердитая и Злая, очень уж похоже бьют, одну от другой не отличишь даже.

Я не мог отличить друг от друга выстрелы разных пушек, поэтому доверился уху опытного пушкаря.

– И скоро свеи разберут по брёвнышку гуляй-город? – спросил я у Паулинова.

На самом деле, целью нашей разведки был ответ на этот вопрос. Какие пушки у шведов не так уж важно, тем более что стреляют они пока не по нам.

– Вряд ли совсем уж разнесут, – пожал плечами тот. – Это ж проломные бомбарды, их ядра против крепостных стен, камень ломать. А тут дерево да земля, в них ядро вязнет. Вот были б свеи поумней так взяли пару больших мортир, Егупа старого или ту, что Чохов с Проней Фёдоровым для первого вора Гришки сделали. Так закидали бы гуляй-город из них, и делу конец, воровские стрельцы с казаками сами бы в поле выбежали, теряя портки.

Да уж, выдержать огонь тяжёлых мортир, сидя в крепости со стенами из возов, было невозможно. Они ведь прямо на голову падать будут. А уж с какой выдумкой подходят к мортирной стрельбе в этом столетии я знал не понаслышке. Одни калёные ядра чего стоят, или хуже того, смердючие, полые ядра, начинённые такой отборной дрянью, что даже Паулинов, признавшийся, что по молодости снаряжал их, не стал рассказывать. Да его и не пытали особо, никому таких подробностей знать не хотелось.

– Но не может же гуляй-город выдержать обстрел пушек большого наряда, – удивился Пожарский, глянув на Паулинова с явным недоверием.

Князь, вопреки образу, сложившемуся по советским ещё учебникам истории и старому фильму, который смотрел как-то раз по телеку, не был так уж снисходителен даже к однодворцам вроде Паулинова, не говоря уж о простых ратниках из посохи. Конечно, никакой заносчивости или презрения в нём не было, однако и запанибрата он ни с кем не держался, как показывали в чёрно-белом кино.

– Конечно, не выдержит, княже, – согласился с ним Паулинов, – да только по брёвнышку его даже такими пищалями, – как старый артиллерист Паулинов часто называл пищалями длинноствольные пушки, именно так они записывались в книгах пушкарского приказа, – не разнести. Разобьют несколько возов, может, даже с десяток, а после останется свеям только на удачу ядра внутрь гуляй-города кидать. Валу земляному все ядра нипочём, в нём застрять их и десяток может.

И всё же что бы ни говорил Паулинов, но тяжёлые пушки, те ли, что он опознал на слух или иные, нанесли очень большой ущерб гуляй-городу. Не прошло и часа как вбитые в землю колья и рогатки были переломаны, щиты, прикрывающие сцепленные возы, разбиты, многие возы перевёрнуты, а иные скатились с вала, открывая бреши в обороне. Ещё час и картина стала совсем плачевной. Не был гуляй-город рассчитан на мощь по-настоящему тяжёлых пушек, предназначенных, чтобы сокрушать городские стены.

Наконец, пушки замолчали, и мы вернулись в наш стан.

– Теперь ясно, отчего не стал ты его укреплять, – кивнул мне по дороге обратно Пожарский. – С пищалями большого государева наряда не поспоришь, ежели таких же нет.

А у нас, к сожалению, не было настолько мощных пушек.

В стане я первым делом велел выходить на позиции пехоте, коннице же отдан был приказ седлать боевых коней, но в сёдла не садиться, ждать. Конечно, загоны давно ушли во все стороны, ожидая начала сражения, а скорее всего уже сталкиваясь в коротких, но предельно жестоких кавалерийских рубках со шведскими и казацкими отрядами.

Я успел вывести пехоту вовремя. Шведы как раз покидали свой лагерь под гром барабанов и слышные даже сюда пронзительные трели флейт. Пешие ратники ополчения сумели выстроиться прямо как на учении в Нижнем Новгороде. Ровные квадраты пикинеров, прикрытые на флангах стрельцами. Небольшие отряды поместной конницы в основном из рязанских и смоленских людей прикрывали общие фланги войска. Между квадратами пехоты катили полковые пушки, вроде и смешные с ядрами в четверть фунта всего, да только как начнут палить, швыряя свои невеликого размера снаряды, смешно никому не будет.

– Знамёна! – велел я.

И над ровными квадратами пехоты развернулись полотнища больших знамён. Их шили в Нижнем Новгороде специально для ополчения, и не вынимали из чехлов до сегодняшнего дня. И вот над головами ратников словно по небу поплыл суровый лик Спаса Нерукотворного, и Исус Навин с Архистратигом Михаилом, и лев с единорогом, подарок Строгановых. Это были стяги нашего ополчения, под которыми нам погибать и побеждать всем вместе.

* * *

Генерал Мансфельд опустил зрительную трубу, не веря глазам своим. Откуда у московитов столько первоклассной пехоты? Ей же просто неоткуда взяться в этой дикой стране, которая оправдывала всё, сказанное про неё королём в самом начале похода. Московиты до сих пор воюют как монголы, полагаясь лишь на конницу, почитая её главной ударной силой, пехотой же пренебрегают почище тех же поляков. Исключение, конечно, эти их стрельцы, но они дерутся только в укреплениях, а никак не в поле.

– Какие будут распоряжения? – поинтересовался у него, кажется, во второй уже раз уппландский полковник, чьи солдаты сейчас шагали через поле к разбитому лагерю московитов вместе с наёмниками.

– Разворачивайте солдат против этих, – указал трубой как жезлом в сторону новых врагов Мансфельд. – Они куда опасней тех, что сидят в этом лагере.

– Но их казаки, – осторожно заметил уппландский полковник, – могут ударить нам во фланг, если мы подставим его.

– Будь они союзниками друг другу, – кивнул Мансфельд, – или хотя бы не такими смертельными врагами, какие они есть, то вы правы, это был б слишком большой риск. Но эти московиты уже сколько лет режут друг друга, вряд ли такая мелочь как общий враг их остановит. Те, кто сидит в лагере, не станут помогать другим, попомните моё слово.

– Казаки, как говорят, – напомнил ему командир нюландских рейтар, – склонны к самоуправству и плохо слушают приказы даже собственных командиров.

– Уговорили, – усмехнулся ему Мансфельд. – Берите свой эскадрон и хаккапелитов, прикроете фланг нашей армии от удара из лагеря.

Тот кивнул в ответ и поспешил к своим людям. Лучше так, чем терпеть этого распоясавшегося немецкого выскочку, который считает, что сумеет одним махом прихлопнуть сразу два московитских войска. И даже пренеприятный сюрприз в виде пехоты его ничуть не смутил.

– Этот герцог Скопин, – принялся рассуждать Мансфельд, – как будто науку принца Оранского воспринять сумел. Он ведь его построения копирует, не так ли?

Генерал глянул на своих штабных и те покивали в ответ. С наукой победителей непобедимых прежде испанских терций Вильгельма и Морица Оранских, они были знакомы очень хорошо. Голландские полководцы были своего рода кумирами для молодого короля, и чтобы удержаться в его армии надо было знать о них всё.

– Для терций пик мало, – согласился с Мансфельдом всё тот же уппландский полковник. – Но их мушкетёры, как вы верно заметили умеют драться только в укреплениях, а тут у них даже рогаток с собой нет.

– И кавалерии мало, – добавил командир прусских наёмников Додо Книпхаузен, – что нехарактерно для этого народа.

– Горн мне все уши прожужжал про хитрость этого герцога Скопина, – ответил ему Мансфельд, – с него станется держать конницу подальше, чтобы кинуть её в бой в последний момент.

– Он как будто хочет проверить в деле свою пехоту, – заметил уппландский полковник, переводя окуляр зрительной трубы со своих людей, перестраивающихся для отражения новой атаки, на ряды московитской пехоты. – Генерал, – заявил он, – с вашего позволения я отбываю к полку. Со своими людьми я смогу сделать больше, нежели находясь здесь.

И не дождавшись даже формального согласия Мансфельда пустил коня рысью, чтобы поскорее оказаться среди своих людей.

– Недолюбливают они нас, – заметил Мансфельд, обратившись к Книпхаузену, – считают, что умеют воевать не хуже нашего, а его величество слишком полагается на иностранцев. Но наш сюзерен полностью прав, доверяя войну нам, германцам, Горн ему навоевал. Плескова не взял, при Гдове не сумел победить, а ведь там его величеству пришлось обнажить меч, чтобы остановить атаку с тыла.

– Это он сделал скорее по собственной инициативе, – решил поправить его Книпхаузен, которому излишняя дерзость королевского любимчика Мансфельда казалась всего лишь заносчивостью и наглостью, не лучшими качествами для полководца. – Вряд ли в этом вообще была какая-либо необходимость.

Тут генерал был согласен с товарищем, но говорить ничего не стал. Они снова обратили внимание на поле боя, где уже очень скоро должны были сойтись массы пехоты. Шведской и московитской.

* * *

Я в очередной раз подавил острое желание толкнуть боевого коня каблуками и выехать на поле боя. Не было сил и дальше торчать в тылу вместе с другими воеводами и глядеть на то как сходится в поле пехота с пехотой. Сегодня самое настоящее боевое крещение моих ратных людей с долгими списами, солдат нового строя, и если они не сдюжат против шведской и немецкой пехоты, то грош мне как воеводе цена, как и всем моим замыслам. Брошу всё к чёртовой матери и уйду в монастырь, в том же Суздале, буду сидеть в соседней келье с князем Пуговкой, молиться да согревать душу мыслями о супруге, матери и дочери, что неподалёку в обители живут.

Усилием воли выкинув из головы эти дурные мысли, я снова приник к окуляру зрительной трубы. Не знаю, доведётся ли мне сегодня взять в руки проверенный палаш, клушинский трофей, пока конница в дело не вступала. Только-только заговорили полковые пушки, которые катили между строями пикинерских рот. Управлялись с ними по два солдата, обычно из стрельцов, им это привычней. По команде ротного головы, как звали командира роты, куда входила сотня пикинеров и два десятка стрельцов, они останавливались, быстро палили по врагу и тут же принимались заряжать пушку, а зарядив почти бегом катили её следом за ушедшей вперёд ротой, чтобы по новой команде быть готовыми пальнуть сразу же, не мешкая.

У шведов было преимущество перед нашими полками, они перестроились, прикрыв правый фланг, которым их армия стояла сейчас к гуляй-городу, сильным конным отрядом (никаких детей боярских, только закованные в сталь рейтары и более лёгкие всадники-хаккапелиты), их полковые пушки стреляли почти без остановки. И как только у них стволы не перегреваются! Невеликие ядра их врезались в плотный строй пикинеров, после каждого попадания оставляя на земле одного-двух человек, они уже не поднимутся, даже если живы. После таких ран не встают. Однако несмотря на потери пешие полки ополчения продолжали наступать. Они шли на изготовившегося принять их удар врага, и теперь всё решит их упрямство, потому что в столкновении пикинеров, как правило, побеждает именно самый упрямый, а вовсе не сильный. Потому что если тебе хватит упрямства упереться ногами в землю и скорее по колено в неё уйти, нежели сдвинуться хоть на полвершка назад, тогда победишь. А лишь дашь слабину – пиши пропало, и сам не убережёшься, и товарищей подведёшь.

– Наши близко уже, – проговорил князь Пожарский, – чего это свеи пик не опускают?

– Стрельцов своих пустить хотят прямо перед нашим носом, – ответил я, легко прочтя манёвр шведского командира. – Чтобы прямо в лица нашим ратникам пальнули.

– А наши стрельцы, сталбыть, – сделал вполне оправданный вывод из моих слов князь, – ждут, когда свейские побегут вперёд, чтобы перед ними выскочить. Только поспеют ли?

– Скоро увидим, – сказал я.

Сам этим вопросом задавался, и ответа на него у меня не было. Его мне как раз и дадут стрельцы.

Пикинеры шли медленно, несмотря на потери. Порядок в рядах и шеренгах держали, пускай и не идеальный, но строгий, разваливаться на ходу, как в первые дни муштры, роты уже не норовили. Стрельцы медлили, не торопясь выбегать перед строем, ждали врага, чтобы после нестись как угорелые и опередить их с залпом. Очень важно было выстрелить первыми. Это объяснял мне ещё Делагарди, говоря, что менее стойкие всегда должны стрелять первыми. Это воодушевляет солдат, но куда важнее, что после вражеского залпа, особенно если противник более крепок и опытен, они могут уже и не собраться. Шведский командир понимал всё не хуже нас, потому и не торопился пускать своих мушкетёров вперед. Получать даже торопливый залп не хотелось никому. Теперь важнее у кого нервы крепче окажутся. Кто первым кинет перед пикинёрским строем своих стрелков, тот и проиграл. По крайней мере в первой части боя.

Я так и не понял, не сумел разглядеть, а рассказывали потом разное, кто же первым кинулся вперёд. Шведские мушкетёры или наши стрельцы. Мне всегда казалось, что с места они сорвались одновременно. Предупреждением стали просто дикие трели вражеских флейт, подавшие сигнал мушкетёрам. Шведы успели первыми. Они выстроились в двух шагах перед строем своих пикинеров и принялись с деловитым спокойствием профессионалов раздувать фитили на мушкетах. Стрельцы не сильно отстали от них, бегом промчались перед остановившимися ратниками с долгими списами. И тут же десятники, не дожидаясь команд сотенных, заорали со всю мощь лужёных глоток.

– Фитиль крепи! – И почти без перерыва, видя, что у всех горящий фитиль уже крепко сидит в жарге-серпентине, прокричали следующую команду: – Прикладывайся!

В ответ шведские мушкетёры, иные не дожидаясь команды своих унтеров, принялись вскидывать оружие, чтобы опередить-таки наших стрельцов. Но если их пикинеры превосходили наших выучкой, наверное, на голову, то наши стрельцы также превосходили их мушкетёров. Городовых в ополчении не было, а те кто остался воевать после моего разговора со стрелецкими головами, теперь выучкой ничуть не уступали приказным.

– Все разом! – хором, будто певчие на торжественной службе, прокричали десятники. Одну команду пропустили, но стрельцы были достаточно опытны, чтобы открыть полку и без команды. – Па-али!

И в ответ несколько тысяч горящих фитилей опустились на засыпанный на полку мелко перемолотый порох, подпалив его. Несколько тысяч прикладов ударили отдачей в плечи стрельцам, заставляя многих с непривычки всё ещё морщиться и чертыхаться сквозь зубы от боли. Несколько тысяч пуль ударили по шведскому строю с убойной дистанции. Тяжёлые свинцовые шарили били в грудь, в руки-ноги, если совсем не повезёт в лицо. Несмотря на вес и силу удара убивали редко, но и на ногах устоять после даже не самого удачного для врага попадания под силу было лишь самым могучим и выносливым. Многие валились, выпрямившись на мгновение, словно на параде. У иных на лицах застывало навек выражение почти детского удивления, они до самой смерти не могли в толк взять, что с ними нечто такое может случиться. Раненные падали, сжимаясь в комок, подтягивая колени к груди, словно снова в материнской утробе оказались, зажимали ладонями дыры, а меж пальцев их обильно текла кровь, впитываясь в холодную и сырую весеннюю землю.

Шведы не промедлили с ответным залпом, однако стрельцы, под команды начальных людей бросились прочь, и большая часть пуль досталась не им, а пикинерам. Жестокая логика войны диктовала свои законы. Многие из ратников с долгими списами погибли или получили тяжкие раны в первом же своём бою после залпа вражеский мушкетёров. Иные дрогнули и лишь то, что рядом были унтера из немцев (гишпанских, аглицких, что недавно попали в войско или же немецких), которых боялись пуще смерти и врага, удержало многих от паники и бегства. Им не дали опомниться, урядники приняли орать команды, заставляя пикинеров снова идти в атаку. Прямо на отступающих за своих товарищей шведских мушкетёров.

– Шевелись! – орал испанский унтер Грегорио, вопреки прозвищу своему с утра трезвый как стёклышко. – Шевели ногами, черти! Скоро до пик дело дойдёт!

Кричал он на той причудливой смеси немецкого с испанским с вкраплениями русских слов, которую худо-бедно стали понимать в полках нового строя. На этом же чудовищном наречии наёмники общались и между собой, если не могли найти общего языка, иными словами, когда оба немецкого толком не знали.

– Пики на пехоту! – почти сразу после этого скомандовал Тино Колладо, несмотря на высокий чин свой, полученный в ополчении, он находился среди своих людей, а не с нами в тылу.

Первые три ряда опустили долгие списы, оперев их на правую руку, а левую вытянув назад. Дальше идти стало сложнее. Шеренги начали сбиваться, задние ряды начали липнуть к передним. Это было настоящим адом для унтеров. Они орали со всю мощь глоток, растаскивали людей, восстанавливали порядок, и каким-то чудом им это удалось. Выровняв строй, пикинеры ещё медленней чем прежде двигались в сторону врага.

Шведам же осталось лишь по команде опустить пики, поставив их в ту же позицию, и ждать. Никакой сшибки, никакой беготни, всё медленно и плавно, как в изысканном придворном танце, на какие я насмотрелся в недолгую бытность свою великим князем литовским.

Конечно, через линзы зрительной трубы я не видел того, что происходит на поле боя в деталях, но вполне мог представить себе, что сейчас творится там, где сошлись фронтом пикинерские полки.

Сойдясь на расстояние около двух саженей солдаты остановились и принялись работать пиками. Не тупо тыкать, лишь бы задеть врага, но пытались фехтовать, отводить в сторону вражеское оружие, чтобы товарищ из заднего ряда сумел достать-таки противника. Во всю работали алебардами и протазанами шведские унтера, им отвечали ударами таких же алебард урядники из наёмников, наши же, русские, предпочитали знакомый бердыш, ничем алебарде не уступающий. Рубили древки, отбивали в сторону острия, стараясь одним махом зацепить побольше, наваливались всем весом, удерживая сколько возможно. Но каждую минуту стальные наконечники пики собирали свою кровавую жатву. От них не спасали даже прочных бахтерцы и юшманы, которые как-то сумели достать некоторые ратники первых рядов. Сталь наконечников легко прошивала кольца панцирей, входя в податливую плоть и окрашиваясь алым. Наши в ответ били в кирасы, целя в незащищённые места, куда учили бить на ежедневных учениях заморские учителя. И вот теперь их наука шла впрок тем, кто готов был ей учиться и был прилежен, а не просто тыкал в соломенное чучело, не целясь. Стальные наконечники входили под мышки, в горло, редко у кого из шведских пикинеров прикрытое стальным горжетом, иногда и в лицо попадали, превращая его в кровавое месиво. Даже с неопасной рано в лицо человек чаще выпадает из боя, роняет пику или мушкет, пытаясь ладонями остановить хлещущую кровь или приладить на место кусок кожи.

В этом противостоянии всё решала стойкость. Кто так дольше простоит, кто сможет ударить, надавить, ткнуть больше, тот и победит. И пока, к чести ратников нашего ополчения, они достойно держались против шведской пехоты. Долго ли это продлится, не знаю, но уже сейчас у меня был повод для гордости.

* * *

Два полковника, нюландский и уппландский, командовали сейчас всем боем. И если командир пехоты постоянно носился вдоль строя, следя, где бы выставить подкрепления и кого нужно срочно сменить, то рейтарский полковник страдал от безделья.

– Хотел бы сидеть сложа руки, – с досадой говорил он уппландскому полковнику, – пошёл бы в пехоту. Мы же можем ударить по их флангу! Вот прямо сейчас врезать и смять эту московитскую пехоту.

– Ты слал гонцов Мансфельду, Олаф, – напомнил ему тот, – и ответ получит вполне однозначный.

– Прикрывать наш правый фланг от возможной атаки из вражеского лагеря, – развёл руками нюландский полковник по имени Олаф. – Возможной, Фердинанд, только возможной. А тут прямо перед нами явная возможность выиграть сражение! А я должен сидеть без дела с лучшей кавалерией, какая только найдётся в этом проклятом Богом краю.

Насчёт кавалерии опытный Фердинанд не мог согласиться, потому что знал каковы в бою русские. Под Гдовом его уппландским мушкетёрам крепко досталось и от казаков, и после от конным дворян. Однако спорить с ещё не дравшимся против московитов командиром рейтарского эскадрона порывистым нюландцем Олафом он не стал. У них есть приказ, и его надо выполнять, а не обсуждать.

Чтобы и дальше не слушать сетования рейтарского командира Фердинанд коснулся полей шляпы и поспешил на другой фланг. Дел в бою у него было по горло, и на разговоры тратить время он себе позволить не мог.

– Готовь рейтар, – велел лейтенанту Олаф, – финнов оставим заслоном против тех московитов, – добавил он, махнув рукой на лагерь, – а рейтары ударят по флангу их пикинеров.