Текст книги "Противу други своя (СИ)"

Автор книги: Борис Сапожников

сообщить о нарушении

Текущая страница: 35 (всего у книги 39 страниц)

– Передайте генералу Делагарди, – заявил князь Мосальский, конечно же, присутствовавший на переговорах, – что ваш король будет встречать войско, когда то покинет стены Кремля. Если же генералу недостаточно королевской печати и подписи, то он может приватным порядком покинуть Кремль и отправиться в гости к князю Скопину. В городском имении князя сейчас гостит и ваш король. Безопасность и возвращение в Кремль без каких-либо препятствий князь ему гарантирует.

– Я передам ваши слова генералу, – кивнул Таубе, и на этом переговоры закончились.

Делагарди и самом деле решил покинуть Кремль. Наверное, бумаге он поверил не до конца, поэтому на следующий день прямо из большого шатра у Фроловских ворот, где не первый месяц уже велись переговоры, генерал отправился прямиком в Белый город. В моё городское имение.

– Не думал, что буду встречать тебя как гостя, – усмехнулся я, глядя как путешествовавший по Москве в сопровождении отряда конных копейщиков Делагарди спешивается и передаёт поводья слугам.

– А ты, Михаэль, как я вижу, – усмехнулся в ответ Делагарди, – целую делегацию для встречи со мной собрал.

– Иначе не мог поступить, Якоб, – пожал плечами я.

Кроме меня в имении присутствовали ещё и князь Дмитрий Пожарский, и отец Авраамий, и князь Хованский Большой, и, конечно же, все мои противники в ополчении – Куракин, Роща Долгоруков и Василий Шереметев. Именно они, противники мои, мне были нужны больше всего, чтобы ни у кого не возникло даже тени подозрения, что я сговариваюсь со шведским королём и генералом Делагарди. И так мне дружбу с ним поминают к месту и куда чаще ни к месту, лишь бы уколоть.

Конечно же, я усадил всех обедать в просторной горнице на втором этаже большого дома. Во главе длинного стола рядом со мной сидел шведский король, которому успели даже пошить достойную одежду взамен сильно поистрепавшегося костюма, в котором он был пленён и в нём же проехал весь путь от Твери до Москвы. Рядом сидел Делагарди, выглядевший бледным после столь долгого сидения в осаде, а костюм его, похожий на платье короля, смотрелся особенно убого, несмотря на то, что был аккуратно зашит и залатан всюду, где ткань совершенно протёрлась. За ним сидели Роща Долгоруков, князь Андрей Куракин и Трубецкой, как можно ближе к королю и генералу Делагарди, чтобы слышать каждое слово, которым мы обменяемся за столом. Хованского с Пожарским и Литвиновым-Мосальским усадили напротив них.

– Рад приветствовать ваше величество, – произнёс Делагарди, – пускай и при столь печальных обстоятельствах. Мы в Московском замке, – так он называл Кремль, – совершенно отрезаны от всего мира и не получаем никаких новостей. Даже слухи не проникают за его стены. Однако я пока не увидел вас, ваше величество, я просто не мог поверить написанному. Наша армия разбита, а вы пленены. Это, как мне тогда казалось, просто невозможно.

– Увы, Якоб, – покачал головой Густав Адольф, – невозможное стало возможным в этой невозможной стране. Быть может, оно и к лучшему, что брат мой не станет тут царём. Бедняга Карл Филипп, наверное, ума бы лишился раньше чем начал править этой страной и этими людьми. Мы здесь чужаки, Якоб, поэтому долг наш как можно скорее покинуть и этот город, и всю эту страну.

– Тогда, ваше величество, – кивнул ему Делагарди, – завтра же я выведу своих людей из Кремля. И ещё до Дня Реформации[3] мы будем в Гросснойштадте, а оттуда вы можете отправиться в Выборг и свободно вернуться в Стокгольм.

– К сожалению, – вступил в разговор я, – пока его величество останется в Москве. Тебе же, Якоб, и твоим людям вольно будет покинуть город и отправиться в Великий Новгород, а оттуда куда угодно.

О татарах всё ещё рыскавших по окрестностям Твери и Торжка в поисках разбежавшихся после битвы шведских солдат, я умолчал. Да и не будут они такой уж угрозой для сильного и организованного корпуса Делагарди. Пускай те и ослабли от голода, однако представляли собой весьма серьёзную силу, да и многие мурзы увели свои чамбулы, набрав много ясыря, который теперь надо гнать в Азов, чтобы сбыть туркам. Зачем же рисковать и связываться с сильным, единым войском, какое поведёт из Москвы Делагарди.

– И до какой поры я вынужден буду гостить у вас? – напрямик спросил король, хотя с самого первого нашего разговора ещё по дороге из Твери ответ был ему известен.

– До тех пор пока ваше величество на Земском соборе не отречётся от притязаний на московский престол за своего меньшого брата Карла, – ответил я. – А также не разорвёт от его имени присягу, принесённую большими людьми и боярами Великого Новгорода и дворянами и детьми боярскими всей новгородской земли.

Дьяки, стоявшие рядом с теми из гостей, кто немецкого не понимал, быстро переводили слова, сказанные Делагарди, шведским королём и мной. Я ведь вынужденно говорил по-немецки. Пускай Делагарди худо-бедно понимал бы меня, говори я на русском, то уж Густав Адольф точно нет.

Делагарди задумался над моими словами. Ел он на обеде немного, отлично понимая, что такое объесться после головки. Помереть от заворота кишок ему совсем не хотелось. Однако вид у генерала, когда он глядел на князей с воеводами, поглощавших блюда с истинно русским аппетитом, запивая всё мальвазией, стоялым мёдом и квасом, был самый что ни на есть страдальческий. Из солидарности с ним, не иначе, Густав Адольф тоже был весьма умерен в еде. Едва дождавшись конца обеда, Делагарди откланялся и поспешил обратно в Кремль, пообещав уже на следующий день, покинуть его.

И своё слово генерал сдержал. В полдень следующего дня Фроловские ворота Кремля отворились, но первыми из них вышли вовсе не шведы. Сперва пешими шагали те, кого Делагарди держал там фактически в заложниках. Впереди всех, конечно же, выступали в долгополых кафтанах, расшитых золотом, и высоченных горлатых шапках, думные бояре. Совсем немолодого и измученного недоеданием князя Мстиславского вели под руки двое крепких челядинцев. Остальные шли сами в сопровождении челяди и немногочисленных, но хорошо вооружённых дворян. На лицах у всех читались следы недоедания, а у большей части настоящего голода. Конечно, не такие страшные, какие видел я в освобождённом Смоленске, однако и тут видно было, что даже бояре, явно не привыкшие к такому, вынуждены были крайне скудно питаться.

Отдельно обратил я внимание на Романовых. Они шли, конечно, все вместе. Филарет в митрополичьем облачении, рядом брат его Иван Никитич, и тут же инокиня Марфа, в прошлом супруга Филарета, который тогда звался ещё Фёдором, и их сын совсем ещё юный Михаил. Тот самый, кого в моей истории выберут на Земском соборе царём. Честно говоря, особого впечатления он на меня не произвёл. Ему вроде лет шестнадцать должно быть, но выглядел он моложе, и совсем уж робким каким-то, словно готов за материну юбку спрятаться. Хотя может таким Михаил казался из-за недоедания, а насчёт прятаться мне и показаться могло.

Выйдя из Кремля бояре и их сопровождающие отправились в город по своим имениям или ещё куда. Наверное, многие предпочтут вовсе покинуть наводнённую войсками Москву, и винить их за это нельзя. Куда опасней те, кто тут же решат заявить о себе на Совете всея земли, ведь имеют на это право, как бы удивительно это ни было. Для князя Скопина, точнее того, что осталось от его личности во мне, это было вполне нормально, несмотря на едва ли не ненависть к этим предателям, решавшим кому бы шапку Мономаха продать подороже или же как бы её на свою голову пристроить. Местничество – никуда от него не денешься, какие приговоры всей землёй ни принимай.

Как только мост и площадь перед Фроловскими воротами опустели, оттуда начали выходить шведы и наёмники. Все пешие, даже рейтары Краули, коней давно уже съели. Впереди шагал Делагарди, одетый так же как и вчера. Его встречали почти те же, кто обедал с ним у меня. Мы сидели верхом, однако как только первым спешился Густав Адольф, последовали его примеру. Делагарди был мне теперь врагом, однако говорить с ним, сидя в седле и глядя сверху вниз на пешего, я не стал бы никогда. Я уважал генерала и не собирался вытирать об него ноги.

– Ваше величество, – раскланялся с королём Делагарди, – по вашему приказу мой корпус покидает Московский замок.

– Ваш корпус, генерал, – выступил вперёд шведский король, – с нынешней минуты объявляется лейб-драбантским полком. Вам же присваиваю чин капитан-лейтенанта драбантов. Остальные чины распределите по своему разумению и доложите мне.

Дьяки быстро переводили слова Делагарди и короля тем, кто не понимал по-немецки. Они снова говорили на этом языке, потому что знатоков шведского у нас было не слишком много. Об этом мы условились с королём ещё по дороге.

– И что это значит-то? – спросил у меня стоявший рядом Пожарский.

– Драбанты у свеев – это вроде личной дружины, – пояснил я. – Всегда при короле.

– Значит, никуда они из Москвы не денутся, – заметил проницательный Минин. – Придётся теперь и их кормить.

Тут он был прав, раз шведский король у нас на содержании, то и его драбанты вместе с ним – никуда не денешься. В этом меня Густав Адольф сумел переиграть, потому что ещё по дороге мы условились, что он может держать при себе драбантов. Я считал, что он говорит о тех двух кирасирах, которые вывезли его из боя под Тверью, однако Густав Адольф ловко воспользовался нашей договорённостью и обеспечил себя войсками прямо в Москве. Ловко, ничего не скажешь.

[1] Герой, видимо, по незнанию неверно приводит цитату Джона Ф. Кеннеди, которая звучит так: «У победы тысяча отцов, а поражение всегда сирота»

[2] Сокращение от латинского Gustavus Adolfus Rex – король Густав Адольф

[3] 31 сентября по Григорианскому календарю

Глава тридцать пятая

Кто тут в цари крайний?

Вот в чём Земский собор не сильно отличался от элекционного сейма в Великом княжестве Литовском, так это интригами, подкупами и провокациями. Уж их-то хватило с лихвой, наверное, даже побольше чем в Литве мне пережить пришлось. Там-то никто на мою жизнь не покушался. Правда, в Литве я был чужаком и всё делали Радзивиллы и Сапега с Острожским, решившие продвинуть меня в великие князья. Здесь же я уже начал действовать сам, и действовать активно.

Хотя бы потому, что при разговоре с отцом Авраамием мы напрочь забыли о ещё одном кандидате в цари, который мог предъявить свои права почти так же как Псковский вор или его жена Марина с сынишкой Иваном. Это был мой свергнутый с престола и постриженный в монахи против воли дядюшка Василий Шуйский. Его вместе с ненавистным мне братом Василия Дмитрием я повстречал, когда мы с отцом Авраамием отправились в Великую лавру, как тогда называли Чудов монастырь, чтобы встретиться с патриархом Гермогеном.

Честно говоря, мне было немного страшно идти к заточённому в монастыре старцу, которого многие уже почитали за живого святого. Да и я, честно говоря, был в их числе. Атеистом или агностиком, кем я числил себя в прошлой жизни своей, легко быть в двадцать первом веке, в семнадцатом же столетии всё видится совсем иначе. Вроде и люди те же, и страсти их ведут такие же, кого-то великие, кого-то мелочные, но в этом веке все так или иначе оглядываются на Бога, как бы ни верили в него, и в церковь, кирху или костёл куда чаще ходят за чудом нежели по необходимости или же из веяний моды, как это было в моём времени. Даже если и молятся формально, и на исповедь редко ходят, и к причастию не торопятся, а всё же верят по-настоящему, зная где-то внутри, что Господь есть. Как и святые, вроде патриарха Гермогена.

К счастью, со свергнутым царём и братом его мы повстречались после того, как я посетил патриарха, иначе встреча наша могла бы закончиться если не для Василия, то уж для Дмитрия точно весьма плачевно.

Когда служка отворил тяжёлую дверь, ведущую в келью патриарха, я сперва подумал, что мы не застанем Гермогена живым. Было не то чтобы раннее утро, но старец лежал на узкой койке под окошком, более напоминавшим бойницу, откуда на лицо его падал тонкий луч света. Восковая бледность, заострившиеся черты лица, закрытые глаза, – всё говорило о том, что перед нами не живой человек.

– Мощи… – просипел служка за нашими спинами. – Мощи нетленные…

Мы с благоговением вошли в келью, где сразу стало тесно. Не была она рассчитана на двух крепких человек, один из которых ещё и натурально великан. Как ни сутулился, а даже не макушкой, но затылком задевал потолок. Пришедший с нами князь Пожарский остался снаружи, места ему уже не хватило.

– Жив… – услышали мы слабый голос, принадлежать он мог только патриарху. – Жив покуда… Но зовёт меня Господь… Слышу глас трубный…

Патриарх повернул к нам лицо, оно немного ожило, но всё равно смотреть на него было жутковато. Как будто и в самом деле покойник с тобой говорит.

– Ты это, Михаил, – обратился прямо ко мне патриарх. – Почти слеп я уже, но иного такого богатыря нет в Святой Руси. – Голос его окреп, более не напоминая замогильный шёпот. – Сердце моё радуется, что вижу тебя, пускай и мой смертный час. Когда тебя едва Господь не прибрал, я был при тебе, а нынче – ты ко мне пришёл. Дал мне Господь увидеть тебя и возрадоваться.

Видимо, такая долгая тирада исчерпала все силы Гермогена. Он снова уставился в потолок, и только по едва заметному движению груди под рясой можно было понять, что патриарх ещё дышит.

– Ступай теперь, Михаил, – произнёс он, наконец. – Мне с Авраамием перемолвиться надобно. Но прежде подойди, Михаил, опустись на колени, дай благословлю тебя на дело великое и ношу неподъёмную. Такую, что только с тяжестью Креста сравнить и можно.

Я смиренно опустился на колени перед койкой патриарха и он осенил меня крестным знамением. Тонкие губы его шептали какие-то слова, но прислушиваться я не стал. Захотел бы, патриарх произнёс их так, чтоб я услышал.

Выйдя из кельи Гермогена, я собственно и наткнулся на двух монахов, в ком сразу признал своих дядюшек, свергнутого царя Василия с братом его Дмитрием. Они уже наседали на Пожарского, однако как только я вышел из кельи патриарха, тут же переключились на меня.

– Вызволяй нас, Миша, – первым заговорил Дмитрий. – Уж расстарайся для родичей – не чужие ведь люди мы.

– Нету у монахов роду, – ответил я. – Потому как с Господом вы теперь вместе, а не с кровными родичами.

– Против закона постригли меня, – ответил на это Василий, – потому не монах я, но царь московский. Законный царь. Ты, Михаил, Москву освободил, свеев погнал, за то тебе честь и хвала великая. Теперь же вели поскорее нас обоих вывести отсюда, мне государство поправлять надобно, а не в монастыре пребывать. Я покуда сидел тут в келье много всего передумал и знаю, как оно лучше царствовать далее.

– Нацарствовался ты уже, дядюшка, – жёстко ответил ему я. – Ополчение собирать пришлось, чтобы разобраться с царствованием твоим. Так что послушай меня, брат Василий, ежели дорога тебе жизнь твоя, да и тебе тоже, брат Дмитрий, так сидите в монастыре тихо, как мыши под веником. Потому как ежели вспомнят о вас обоих, только хуже будет. Да почаще вспоминайте схимника Стефана, – имя это всплыло само собой, а за ним потянулся след – мирское имя того самого схимника Симеон Бекбулатович, недолго бывший великим князем всея Руси по прихоти Грозного царя, – и как бы вам в Кирилло-Белозёрской обители, а то и вовсе на Соловках не оказаться.

– Забываешься, Миша, – попытался говорить со мной в прежнем тоне Дмитрий. – Помни, кто тебя вырастил, кто на коня посадил, кто вознёс превыше других.

– Помню я и то, кто меня отравил на пиру, – заявил я, – кто после победы над Жигимонтом Польским в Литву услал, кто жену мою на сносях пребывающую похитить велел. Много чего помню я, брат Дмитрий, и лучше бы тебе мне о том не напоминать.

Я демонстративно отвернулся от свергнутого царя с его братом и обратился к князю Пожарскому.

– Вели взять сильный отряд верных детей боярских, – сказал ему я, – пускай сопроводят брата Василия с братом Дмитрием в Соловецкий монастырь. А там передадут отцу игумену, чтобы посадили их поближе к схимнику Стефану, бывшему царю Симеону, дабы гордыню смирили и помнили, чем деяния их обернуться могут.

Память князя Скопина подкинула мне ещё один интересный факт, того самого Симеона Бекбулатовича, ещё не постриженного в монахи, а пока ещё только лишённого удела и сидевшего в ссылке у себя в вотчине, ослепили по приказу Бориса Годунова.[1]

Кажется, слова мои произвели на обоих монахов сильное впечатление. Как мне кажется, и свергнутый царь, и особенно брат его, считали меня едва ли не неразумным дитятей, которым оба могут вертеть как хотят. И тут оказалось, что дитятя, который уж точно для них расстарался и свеев из Кремля выгнал, да ещё и побил их крепко, конечно же, за-ради того только, чтобы вернуть Василию московский трон, вовсе не собирается снова становиться на их сторону и следовать всем приказам, как делал это всего пару лет назад. Слишком уж многое изменилось с тех пор, и быть послушным орудием в руках этих двух человек я точно больше не собирался.

Поэтому они сейчас глядели на меня глазами родителей, внезапно осознавших, что их сын уже достаточно взрослый человек, чтобы самому принимать решения, не спрашивая никого, а просто поставив их в известность. Ну а мне и в известность ставить не пришлось, просто велел отправить обоих куда подальше, наверное, тем самым жизнь им спас. И близко не помню, как сложилась судьба обоих в той версии истории, которая была моим прошлым, но вряд ли история обоих, да и князя Пуговки тоже, закончилась хорошо.[2]

Вряд ли я мог так уж вольно управляться с монахами, однако в этом деле я рассчитывал на помощь отца Авраамия. Его вес после беседы с патриархом Гермогеном с глазу на глаз уж точно должен сильно возрасти и он сумеет надавить на здешнего игумена, чтобы отдал двух довольно опасных монахов. А уж на Соловках разберутся как с ними быть.

[1] Никоновская летопись говорит: «Враг вложи Борису в сердце и от него (Симеона) быти ужасу… и повеле его ослепити». Однако так ли это было на самом деле, неизвестно

[2] Постриженные в монахи царя Василий Шуйский и брат его Дмитрий вместе третьим братом Иваном-Пуговкой, были вывезены Жолкевским из Москвы сперва в Смоленск, а оттуда в Варшаву, где Василий с Дмитрием умерли. Князь Иван же служил Романовым, был боярином и даже управлял Московским судным приказом

* * *

Следующей проблемой для Земского собора, пускай он только ещё начинал собираться, и Совет всея земли рассылал грамоты по всем городам, созывая людей на него, был третий вор. Мне совсем не хотелось, чтобы его представители на соборе мутили воду, ведь даже им легко будет найти сторонников «царя Дмитрия». Уж они-то сразу начнут кричать, что никакого собора не надобно, царь и так есть, ему лишь прибыть в Кремль надо да сесть на престол. Всего-то делов – и нечего весь этого огород с Земским собором городить.

Поделать с этим вроде ничего и нельзя, пускай на третьем уже по счёту самозванце клейма ставить некуда, да только для многих, вроде того же Заруцкого или псковского воеводы Хованского, он единственный шанс избежать не то что опалы, но мучительной смерти. Уж за воровскую службу не пощадят даже такого человека как Хованский, скорее даже наоборот, придадут его страшной смерти другим в назидание, сделав козлом отпущения в чистом виде. Поэтому они будут держаться за «казацкого царя» крепко, и не выпустят его из рук, сжав пальцы мёртвой хваткой. Вот эту-то хватку я и хотел разжать, для чего мне очень пригодился один старый знакомец, как нельзя лучше подходящий для такого рода дел.

Граню Бутурлина держали в железах, как я и велел, но конечно не в тяжких, без ножных кандалов, да и на руках они были скорее номинальными. Бежать ему всё равно уже некуда, всюду так отметился, что, наверное, лишь у нас его судить станут перед тем как повесить или же на кол посадить, кто другой так церемониться с ним не станет. Его привезли ко мне в московское имение ночью, чтобы никто лишний о визите не знал. Из поруба, где сидел Бутурлин, его доставал верный Зенбулатов, взяв с собой лишь нескольких преданных мне дворян. Они привезли Бутурлина разве что без мешка на голове, хотя может и сняли его уже у меня в имении, а по Москве вполне могли и в мешке везти.

– Долго мне с тобой разговоры разговаривать недосуг, – заявил я с порога Гране, – и скажу сразу, коли хочешь жить, соглашайся на всё, что предложу тебе. Без условий и сразу. Откажешься, вернёшься в поруб суда ждать, а каков приговор будет, думаю, и сам знаешь.

– Уж ведаю, Михаил Васильич, – усмехнулся казалось никогда не терявший присутствия духа Бутурлин. – Но коли привёз ты меня к себе тайком и ночью, аки татя какого, знать и дело снова поручить желаешь воровское. Ты ж в них поднаторел, Михаил Васильич, как я погляжу. Горазд уводить стал у других людишек, да и серебришко тож.

Я бы отправил в Псков кого другого, быть может, и тульского дворянина Владимира Терехова, да только его там не знали так хорошо, как Граню. Да и не уверен я, что при всех талантах Терехов годится для моего, и вправду совсем уж воровского замысла. Тульский дворянин был человеком чести, а вот Граня – дело иное, и отказываться у него резона нет.

– То мои грехи и нести их мне, – отмахнулся я, – перед тобой ещё не оправдывался среди ночи. А дело у меня к тебе, Граня, такое. Коли хочешь жить, я могу отпустить тебя, но под условием, что ты поедешь во Псков и там отыщешь воеводу Хованского. Говорят, ты с ним уже свёл однажды знакомство, так что не сложно будет его возобновить.

– А ну как я выеду из Москвы, – усмехнулся Граня, – и дай боже ноги⁈ Ищи меня что ветра в поле.

– И Матвея подведёшь под монастырь? – спросил у него я. – И иных родичей места лишишь совсем. Хуже Курбского будешь тогда, Граня, тот ведь просто отъехал в Литву, а ты из-под суда сбежишь. Совсем это худое дело.

Но вовсе не в совести Грани Бутурлина было дело, совести у него, наверное, давно уже не было. Я видел как загорелись его глаза, когда я сказал, что есть у меня к нему предложение и когда не опроверг, что дело предстоит и в самом деле воровское. Природный авантюризм, а вовсе не совесть и не мысли о месте рода Бутурлиных, вот что погонит Граню снова в Псков. Я сумел заинтересовать его, как после Клушина, когда отправил в Калугу за воровскими тогда дворянами и детьми боярскими, среди которых был и родич его Матвей Бутурлин. Теперь же предложение моё ещё опасней, и тем сильнее оно заинтересовало Граню ещё до того, как я начал рассказывать в чём его суть.

* * *

Он снова мчался на ворованных конях, как когда-то из-под Царёва Займища к Калуге, теперь же из Москвы в Псков. Цепи с него сбили, вернули саблю, выдали кое-какого припаса, но всё это он предпочёл забыть, отдавшись стихии лихой скачки. Менял коней, чтобы не уставали слишком сильно, и так проехал ночь и ещё день, не слезая в седла, словно татарин. Остановился только в Волоке Ламском, когда уже ноги не гнулись и спина почти не сгибалась. Как ни был привычен к долгой скачке Граня, но не в таком же бешенном темпе. Заночевав в съезжей избе на окраине Волока, он ранним утром продолжил путь. Правда, выданный на дорогу кошель его сильно похудел, ведь за постой и прокорм не только себе, но и паре коней пришлось хорошо заплатить. Этак ближе к Великим Лукам придётся-таки от одного коня избавиться, прикинул себе Граня, потому как не потянет он после двух коней кормить. Чем дальше тем земля сильней разорена, и цена на хлеб и сено с овсом будет только расти. Князь Скопин был, конечно, очень щедр, да только всё равно серебра его хватит не так чтобы уж надолго.

Две недели проведя в пути Граня проехал по Ольгинскому мосту к Власьевским воротам Пскова. На воротах дежурили пара стрельцов во главе с воротником, державшим при себе явно для важности затинную пищаль.[1]

– Кто таков? – поинтересовался у него воротник, смерив Граню профессионально подозрительным взглядом.

Бутурлин и в самом деле выглядел не лучшим образом, две недели в седле татарским манером с ночёвкой то в съезжих избах, то вовсе на голой земли, благо спать на кошме Граня и не отвыкал, сказались на его внешнем виде не лучшим образом. Самого себя со стороны он конечно не видел, но наверное походил сейчас более на шиша, чем на дворянина, несмотря на саблю на поясе. Времена нынче такие, что всякий шиш может с саблей ходить вместо ослопа, поди проверь, в какой разрядной книге он записан, когда в иных местах ни книг ни приказов не осталось.

– Сын боярский, – ответил воротнику Граня, глянув сверху вниз и лихо подбоченясь в седле. – Приехал послужить царю истинному. Али во Пскове это возбраняется?

– Не возбраняется, – кивнул воротник. – Да только ты, мил-человек, назвался бы казаком, тогда б сразу видно было, что правду говоришь. Для сына боярского больно ты убог.

– Я вот сейчас за твои слова, – погрозил ему свёрнутой кольцом плетью Граня, – угощу тебя как должно! Пропускайте уже, недосуг мне с вами языками чесать!

– Да проезжай, чего уж, – пожал плечами воротник. – Раз хочешь царю истинному послужить, для тебя Власьевские ворота́ завсегда открыты.

Удивившись той лёгкости, с какой удалось проникнуть в Псков, Граня толкнул уставшего коня каблуками и скакун послушно прошёл мимо воротника со стрельцами. Те и не глянули в его сторону. Не смотрели они и когда Граню окружил отряд казаков, по всей видимости, дежуривших неподалёку от ворот. Видимо, воротник к ним сразу же послал кого-то, наверное, мальчишку из прикормленных, и казаки уже знали, кого следует брать в оборот.

– Далече собрался, болезный? – глянул на него старшой казаков.

Как будто повторялись его приключения в Калуге, вот только на сей раз ставки куда выше. И это нравилось Гране Бутурлину, несмотря на опасность, которая грозила ему прямо сейчас.

– Царю законному служить, – ответил он.

– Добро коли так, – кивнул казак. – А как служить думаешь?

– Сабля у меня есть, – хлопнул по ножнам Граня, – да пара пистолей во вьюках лежат, да ещё самопал съезжий. Уж как-нито послужу царю.

– Ишь ты и сабля у него, и пистоли, и самопал съезжий, – откровенно потешался старшой казаков. – Так айда к нам, в казаки. Нам такие нужны. Царь-то у нас теперь казацкий.

– Я – сын боярский, – снова подбоченился Граня, – и как бы ни оскудел, а показачиваться не стану.

– Гордый значит, – усмехнулся старшой. – Ну так поехали с нами до воеводы, пущай он тебя к делу определит.

– А и поехали, – кивнул Граня. – Я не псковский, не новгородский, дороги к воеводской избе не знаю.

Казаки и в самом деле проводили его до воеводской избы. Видимо, одного-единственного сына боярского не сочли опасным. Тем более что приехал он открыто, не скрывал, что носит во вьюках оружие. Быть может, и в самом деле хотели его переманить в казаки, лихие люди там всегда в почёте. Да только с первого взгляда опытный старшой понял, не пойдёт к ним такой, гордый больно. Бить его при всём честном народе смертным боем не за что, в Пскове обстановка очень уж взрывная. С вернувшимся из ополчения князем Хованским пришло достаточно много дворян и детей боярских, и они вполне могли дать отпор казакам Заруцкого, и регулярно давали. Так что провоцировать их невесть из-за кого, поднося натурально факел с пороховой бочке, старшой уж точно не хотел бы.

В воеводской избе Граня уже бывал, и не так давно. Но конечно не стал говорить об этом. Старшой казаков переговорил с дьяком, тот кивнул и велел Гране ждать, когда позовут.

– У воеводы и без тебя дел полно, сын боярский, – ворчливым тоном заявил он. – А помест ждёшь, поди до подьячих, пущай запишут тебя как надобно с именем-отчеством да с городом. Да расспрос учинят кто таков. И коли есть те, кто за тебя во Пскове поручится, тоже говори сразу, потому всё одного понадобится.

Граня послушно отправился к подьячим и рассказал о себе всё. Самовидцев, кто мог бы за него поручиться не назвал, не было таких. Сперва хотел пошутить и сказать таким самого воеводу Хованского, но после решил, что не стоит так шутить. Не к месту шутка будет, и так его положение не слишком завидное, и то, что он сам в это дело ввязался, ничего не меняет.

– Ступай пока, – махнул ему дьяк, пробежав глазами расспросный лист, – завтра приходи. Сегодня недосуг с тобой воеводе разбираться будет, а лист твой завтра утром ему подам, так что раньше полудня не приходи.

С тем Граня и покинул воеводскую избу, пожалев, что не устроил представление как в прошлый свой визит во Псков со скачкой по улицам, едва не закончившейся дракой в казаками и стрельцами. Вот только нынче Псков, доведённый третьим уже по счёту вором до крайности был слишком опасным городом, чтоб подобные игры устраивать. Тут могут сразу саблей рубануть или из пистоля приголубить, не спрашивая кто таков.

Граня ходил по Пскову, водя коня в поводу, искал постоялый двор подешевле. Денег у него осталось не так чтобы много, если ожидание затянется хотя бы на пару дней, кошель, полученный от князя Скопина начнёт показывать дно, а будут ли здесь у него хоть какие-то деньги, Граня не знал. И чем дольше ходил он по городу, покинув Кром и пройдя сперва по Довмонтову, а после и Окольному городу, и видел всюду, что правление третьего вора сказывалось на Пскове вовсе не лучшим образом. Конечно, до Калуги, где посадские люди вовсе боялись по улицам ходить, ведь те полны были ляхов, литвы да казаков, цеплявшихся то друг к другу, то ко всем, до кого добраться могли, Пскову, слава богу, было далеко. Но и теперь видно разорение и запустение, постигшее город в правление очередного самозванца. Многие лавки стояли закрытыми, иные дома были совсем заколочены, и только в трактирах да кабаках и ещё в банях жизнь била ключом. Там пели песни, играли дудочники, то и дело шныряли туда-сюда непотребные девицы то ли на блуд, то ли после блуда. Не был, конечно, Граня моралистом, однако и ему такой вид города, был совсем неприятен.

За постой и прокорм единственного оставшегося коня ему пришлось отдать едва ли не половину оставшихся в кошеле денег. Да и то торговался он как жид на базаре, что аж самому противно стало. Но в ином случае вовсе без денег остался бы, наверное. Теперь он мог рассчитывать только на приём у Хованского, иначе придётся ему совсем уж туго. Быть может, даже к казакам податься, куда деваться-то, коли деньга к концу подошла.

Стоило Гране заявиться назавтра к воеводскую избу, как его тут же подхватили под белы ручки и проводили в отдельные палаты, вроде расспросных, хотя инструмента для расспроса не было пока. Вот только следов от его использования на полу и стенах не скроешь, очень уже гарь да кровь в дерево въедаются, не очистишь. За столом там вместо дьяка сидел сам князь Хованский, опальный воевода ополчения, вернувшийся в Псков служить третьему вору. Податься-то ему и главное людям его из Москвы после опалы и отказа в жаловании из казны ополчения было просто некуда. Не к свеям же, там Псков и всех дворян и детей боярских из его земель ворами считали после битвы под Гдовом.