Текст книги "Противу други своя (СИ)"

Автор книги: Борис Сапожников

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 39 страниц)

Снова пауза, но уже короче, потому что нужно держать внимание.

– Патриарх Гермоген, – обратил он внимание на другое, – ввергнутый в узилище в Чудовом монастыре, аки митрополит Филипп при Грозном царе, шлёт во все концы грамоты с верными людьми. И вот что он в них пишет всему миру и всей земле русской.

Никакой грамоты у Авраамия не было, он начал цитировать по памяти, но таков уж был авторитет обители, откуда он прибыл и самого патриарха, что никто не усомнился в правдивости каждого его слова.

– Вы видите, как ваше Отечество расхищается, как ругаются над святыми иконами и храмами, как проливают кровь невинную… – Авраамий сделал короткую паузу, как будто собираясь с мыслями. – Бедствий, подобных нашим бедствиям, нигде не было, ни в каких книгах не найдёте вы подобного.

Он снова замолчал, но теперь уже надолго, заставив всех думать над словами заточённого в узилище патриарха.

– Сколько ещё вы будете медлить, православные? – спросил он, ни к кому конкретно не обращаясь, а потому каждый принял его слова на свой счёт. – Сколько ещё будете позволять врагу, аки волку, аки льву рыкающему, рвать нашу Отчизну на части? Сколько ещё дадите прорастать семени крапивному, рождающему новых воров? Когда встанете с печи, аки богатырь?

Имени богатыря Авраамий упоминать не стал, жива ещё память была о почти полном тёзке, носившем имя Илейка, выдававшем себя ради разнообразия не за царевича Дмитрия, как прочие, но за Петра Фёдоровича – сына царя Фёдора Иоанновича, у которого никаких сыновей не было и в помине.

– Готов народ подняться да ополчиться против врага, – выступил вперёд, встав рядом с Авраамием князь Долгоруков, – да только нет у нас вождя, за кем бы все пошли, как один.

– Есть у вас вождь, Григорий, – ответил монах, – только признать вы его не желаете. Пускай сам он скажет, – обернулся он ко мне, – что молвил патриарх наш, когда ты, Михаил, чудесным образом на смертном одре в себя пришёл?

Я отлично помнил и старое, костистое лицо соборовавшего меня патриарха и его слова, однако сам произнести их не мог. Язык не поворачивался.

– Язык проглотил, княже? – усмехнулся Авраамий. – Али забыл, то простительно тебе, ибо едва ты Господу душу не отдал тогда. А сказал наш патриарх вот что. – Он снова как будто преобразился, прямо как в тот момент, когда по памяти читал воззвание Гермогена. – Слава Те, Господи, Святый Боже, Святый Крепкий, – Авраамий снова сделал эффектную паузу и закончил: – Спасена Отчизна.

И снова в Совете воцарилась тишина так, что слышно было как кто дышит и переминается с ноги на ногу.

[1] Служилые делились на две категории: тех, кто служил по отечеству, и тех, кто служил по прибору. По отечеству служили бояре и «дети боярские»(дворяне). Они составляли костяк вооруженных сил государства. Получали за свою службу земельные наделы и денежное жалование. По прибору служили: посадские, свободные люди и «гулящие» люди (в Русском государстве в XVI-XVIII веках так называлась категория нетяглого населения). В число служилых людей по прибору входили: стрельцы, пушкари, затинщики, воротники, казаки городовые и станичные (кормовые и поместные). Правительство платило этой категории жалование деньгами или землёй, иногда натурой. Разрешало им заниматься мелкой торговлей и ремёслами

[2] Год в Русском царстве до Петра I начинался с 01 сентября, поэтому события романа «На Литовской земле» в основном происходят в прошлом 7119 году

Глава девятая

Дела московские

Они собрались тайно, потому что узнай об этом даже самые надёжные люди, кому вроде и можно доверять, то кое-кому не сносить головы. Быть может, казацкий атаман Иван Заруцкий ещё и сумел бы прикрыться товарищами, вырваться и уйти, но у его собеседников на это не было ни малейших шансов. Слишком уж крепко проросли они на Москве, обзавелись дворами и бросить всё им было бы куда сложней. Да и родных под удар подставлять не собирались ни князь Трубецкой, командовавший стрелецким приказом, ни Захарий Ляпунов, прибывший в Коломну говорить от имени своего старшего брата, рязанского воеводы Прокопия.

Принимал обоих атаман Заруцкий, потчевать не стал, на столе стояли лишь обёрнутые для тепла полотенцами кувшины с горячем сбитнем. Оба гостя причастились его, морозы после Рождества ударили нешуточные, и горячий напиток был как нельзя кстати. Оба уселись на лавки в тесной светёлке, где принимал их Заруцкий. Тесна она была не из-за жадности атамана, небольшое помещение легче протопить и поддерживать внутри такое тепло, чтобы гостям не пришлось бы надевать промёрзшие по дороге из Москвы в Коломну шубы.

– Начнём помоляся, – выдал Заруцкий. – Мыслю я, господа мои, нет казакам резона и дальше в Коломне торчать. Зря я дал себя уговорить Маришке, да покинул Воронеж, когда боярского царя в монахи постригли. Недостаточно тут сторонников истинного царя оказалось.

Тут он глянул на Трубецкого, который со своими стрельцами перешёл на сторону Василия Шуйского в решающий момент битвы в Коломенском. Но тот сделал вид будто не слышал его упрёка.

– И что же теперь? – спросил у него Ляпунов. – Вернёшься в Воронеж? Казачки твои на Дон обратно рвутся, верно ведь? В тягость им торчать без дела.

– В тягость, – кивнул Заруцкий, – да и бежит уже кое-кто, скрывать не стану. Но без дела нам сидеть не придётся. Раз бояре московские сговор со свеями учинили, да в Москву, в самый Кремль допустили, так надобно свеев тех бить – и бить беспощадно!

– Граня уже пошёл их бить, – усмехнулся Трубецкой, – и где тот Граня? Где войско его? Развеялось дымом по ветру, как только наскочил он на Делагарди.

– Свеев бить народ в Нижнем Новгороде собирается, – показал свою осведомлённость Ляпунов. – Говорят, главным над собой поставили Михайлу Скопина-Шуйского, и он уже принялся свои порядки заводить, как в Смоленском походе.

– Брехня то всё, – отмахнулся Заруцкий. – Всем ведомо, что князь Михайло от Руси отложился и правит в Вильне всей Литвою. Что ему до Москвы теперь, когда своё княжество есть.

– Не брехня, – покачал головой Ляпунов. – Хочешь верь мне, Иван, хочешь – не верь, а видел я князя Михайлу Скопина, как тебя, когда к брату в Рязань приезжал из войска после погрома под Торжком. И ехать князь собирался как раз в Нижний Новгород, поднимать народ на битву с врагом.

– Смотрю, Захар, – мрачно заметил Заруцкий, – тебе прям желательно с ним соединиться. Об этом брат твой старшой мыслит? Думаешь, князь Скопин после и царём станет? Так он тогда в России литовские порядки, поди, заводить начнёт.

– А что в том дурного, Иван? – рассмеялся Ляпунов. – Будут у нас бояре-сенаторы, а сами мы дворяне-шляхта, и заместо думы – сейм. Вольности-то в Литве, говорят, поболе чем у нас будет, чем дурно?

– И унию заодно заведёт, – злобно, почти выплёвывая слова, выкрикнул Заруцкий, – веру нашу латинянам продаст!

– Тут не клевещи, – осадил его Трубецкой. – Сам ведаешь, Иван, не друг я князю Скопину, да говорят он в Литве унию порушил, как князем стал, восстановил вольности православные. Князь Скопин мне не друг, – повторил он, – но и напраслину на него возводить не надо.

– Полно о нём, – отмахнулся опомнившийся и остывший уже Заруцкий, – нам своим умом решить надо, что делать.

– Так отчего бы не податься в ополчение в Нижний? – удивился Ляпунов. – Там деньги, там силу собирают, а с силой великой побить свеев можно будет.

– Не пойду я служить князь Скопину, – отрезал Заруцкий, – и тебе, Захар, не советую. Думаешь, не припомнит о тебе, кто дверь в покои царёвы ногой отворил, да выволок дядьку его с князем Дмитрием за волосья да под ноги архимандриту Варлааму бросил и ножницы ему для пострига подал заместо Шуйских. Или думаешь зачтутся твои прежние заслуги и не станет мстить князь за родичей?

Ляпунов промолчал, нечего ему было отвечать. Даже когда творил беззаконие где-то в душе боялся гнева молодого князя Скопина. Не считал себя Захарий Ляпунов такой уж пропащей душой, как Василий Бутурлин, который самому патриарху грозил с весёлой улыбкой, и мести княжеской опасался.

– И куда же ты хочешь податься из Коломны, Иван? – спросил у атамана Трубецкой.

Тот не мог позвать их к себе просто так, не имея чёткого плана действий. Трубецкой слишком хорошо знал донского атамана, чтобы ожидать от него подобной глупости.

– Не только в Нижнем Новгороде деньги есть, – ответил Заруцкий, – и не только там сила собирается против свеев и московских бояр, что спелись с ними да в самый Кремль их допустили.

И Ляпунов, и Трубецкой уже понимали куда клонит атаман, однако молчали, давая тому высказаться до конца. Чтобы никаких недосказанностей не осталось.

– Во псковской земле, – произнёс Заруцкий, – снова царь Димитрий Иоаннович объявился, я к нему людей верных послал, он донесли, что он вроде тот. Хотя их к нему тамошние казаки близко не допустили, но при народе мои люди его признали.

– А без народа? – усмехнулся Ляпунов.

Оба понимали, что когда тебя окружает толпа пускай вроде и товарищей, да только очень уж решительно настроенных, ты скажешь то, что им надо, пускай это и против истины будет. И побожишься на любой иконе в том, потому как жизнь дорога. А после этот грех и отмолить можно.

– А без народа не важно, – отмахнулся Заруцкий. – Коли мы к нему прибудем, да крест поцелуем, да Маришка его признает, да сынок Ивашка тож, тогда и народ его царём признает и войско наше.

Трубецкой глядел на него и вспоминал каким атаман был в Калуге, при дворе воровского царька. Там он едва не заискивал перед Мариной, за которой стояли литвины во главе с Сапегой да поляки Зборовского. Даже когда Зборовский покинул воровскую столицу и сила вроде была за Заруцким, атаман всё равно преклонялся перед Мариной, возомнившей себя русской царицей. Теперь же, видимо, Заруцкий в ней разочаровался, поминал не иначе как Маришку и тон его при этом был самый что ни на есть пренебрежительный.

– Раз московские бояре сговорились со свеями и сажают на престол их королевича, – добавил для убедительности Заруцкий, – тогда нам надо с истинным царём быть. А кому быть таким царём, нам и решать.

– Прелестные слова, Иван, – снова растянул губы в совершенно неискренней улыбке Ляпунов, – да только прелестью ни меня ни старшого брата моего не заманить более. Боярский царь милостью прельщал, да где тот царь и где милость его? Бояре прельщали, да как не нужны мы стали, так и позабыли нас.

– А я и не прельщать вас пытаюсь, – насел на него Заруцкий, – я дело говорю. Наш царь будет, не боярский, казацкий.

– Так мы-то не казаки, атаман, – веско заметил Трубецкой, – нам казацкий царь без надобности. Ни дворяне да дети боярские ни стрельцы его не примут.

– Пусть не казацкий, – осадил сам себя Заруцкий, понимая, что перегнул палку, – да всё едино наш. Мы им вертеть будем без ляхов да литвы, сами.

– Оно может дело и доброе, – задумчиво произнёс Ляпунов, – да сам я принять предложения твоего не могу. Прокопий собирает уже Рязань, а куда поведёт, не знаю. Но вернусь к нему как можно скорей да передам твои слова. Завтра же поутру вели сани закладывать, поеду до завтрака с первым светом, чтоб поскорее в Рязани быть. Дня за два доберусь, думаю, коли коней резвых дашь.

– А ты что скажешь, княже? – обратился к Трубецкому атаман. – Всё молчишь, слова лишнего не проронишь. Каково оно будет, слово твоё?

– Ежели ты, Захар, – повернулся лицом к Ляпунову, а не к Заруцкому князь, – и брат твой не поведёте рязанских людей к нам, то сильно прогадаете. Не быть вам первыми в войске князя Скопина, всё вам там припомнят. А тебе, Иван, так скажу, – теперь он глядел прямо в глаза Заруцкому, – буду крест целовать царю Димитрию в псковской земле и всех стрельцов московских, каких сумею, приведу. Не станет стрелецкий приказ служить ни королевичу свейскому ни князю Скопину.

Эти слова заставили Ляпунова крепко задуматься. И вовсе не о том, что ему всё припомнят в ополчении, там многие, начиная с самого Скопина-Шуйского слишком замазаны, чтоб счёт сводить, этого-то младший брат рязанского воеводы как раз не боялся. А вот насчёт отъезда стрельцов, которые вместе с казаками Заруцкого в псковской земле составят серьёзную силу, что выступит против свеев под знаменем очередного царя Дмитрия, совсем другое дело. Тут есть о чём подумать и ему самому и старшему брату его. В нижегородском ополчении рязанские дети боярские уж точно не решающую роль играть не будут, а вот во псковской земле именно вокруг Ляпуновых может объединиться тамошнее дворянство, что сделает их обоих весьма значительными фигурами. Да, подумать есть о чём, и надо спешить обратно в Рязань, покуда старший брат не принял решения без него, и не увёл людей оттуда.

* * *

Если прежде генерал де ла Гарди не любил Москву, то теперь он её ненавидел. Прежде с этим городом, воплощавшим в себе всё русское, такое чуждое истинному сыну Швеции, каким считал себя де ла Гарди, его примирял неожиданный друг, Михаэль Скопин-Шуйский, но теперь он стал врагом. И это печалило де ла Гарди, отчего он ещё сильнее злился на весь этот проклятый город, превратившийся в ловушку для его войска.

Люди Колвина и Таубе патрулируют улицы вместе со стрельцами, потому что самим стрельцам больше доверия нет. Де ла Гарди отлично помнил, как нынешний командир их, герцог Трубецкой, вовремя переметнулся на сторону защищавших Москву войск под Коломенским. В верности – а точнее в полном её отсутствии – у этого человека генерал ничуть не сомневался. Ещё нужно было что-то делать с казаками атамана Заруцкого, сидевшими в Коломне, всего в десяти милях[1] от стен Кремля. Туда стоило бы послать всадников де ла Вилля, да тот крепко засел в Ладоге и ведёт постоянную борьбу с местными дворянами, которые никак не желают успокаиваться. Он сам постоянно подкреплений требует, а слать из Москвы некого. Все хаккапелиты Горном отозваны в Новгород, усмирять тамошнюю округу. Английские рейтары Краули нужны самому де ла Гарди, но их слишком мало, чтобы слать в Коломну. Казаки, быть может, и сильно уступают рейтарам, однако их там слишком много, чтобы невеликий числом отряд Краули смог бы с ними справиться. На московские же войска в этом вообще положиться нельзя, они вполне могут и на сторону Заруцкого перебежать, порубив рейтар. А таких потерь де ла Гарди себе позволить уж точно не может.

Генерал слал одно письмо за другим в Стокгольм, молодому королю Густаву Адольфу, просил подкреплений, верных людей из Швеции, на кого он мог бы опереться здесь. Но прежде всего просил де ла Гарди, чтобы в Москву прибыл принц Карл Филипп, которого московские нобили-бояре царём признали.

– Как нам всей земле царя нового являть? – настаивал в разговорах с де ла Гарди глава правительства, руководившего (или только делавшего вид, что руководит) не то всей страной не то только Москвой. На деле же власть бояр не сильно далеко от стен Кремля заканчивалась, и это понимали все. – Как же крест целовать ему, избранному царю русскому, коли нет его? Кому присягать, Якоб?

Князь Мстиславский был немолод, бородат, одевался в бобровую шубу и высокую шапку, и в целом выглядел прямо как боярин с летучих листков, какие распространяются по всей Европе и в Швеции их, само собой, тоже печатают.[2] С ним для представительности на встречах с де ла Гарди всегда были ещё двое бояр из думы.

– Я писал своему королю, – отвечал де ла Гарди. Русским он владел не слишком хорошо, хотя давно уже научился понимать этот язык ради дружбы с князем Скопиным, но говорить предпочитал короткими фразами. Особенно с боярами, которые цеплялись порой к каждому слову. – Ответа пока нет.

– А когда же будет-то? – настаивал Мстиславский.

– Когда его величество решит дать ответ, – отрезал де ла Гарди, и по его мнению этого было вполне достаточно для прекращения разговора. Вот только у русских, конечно же, на сей счёт было своё мнение и неприятная беседа длилась и длилась.

После каждого такого разговора, когда они с Мстиславским и сопровождавшими его боярами из думы переливали из пустого в порожнее, генералу отчаянно хотелось бросить всё, наплевать на приказы из Стокгольма, и вернуться в Новгород. Там хотя бы всё понятно. Город и дворянство приняли шведское подданство, осталось их только нормально организовать и можно захватывать всю округу, а после и на Псков замахнуться. Велика вражда между этими городами, и её нужно использовать в своих целях. Де ла Гарди собирался сделать это, если бы не королевский приказ, заставивший покинуть Новгород и двигаться к Москве. И это была очень и очень серьёзная ошибка. Но осознал это сам генерал здесь, в той самой Москве, а не те, кто отдавал ему приказы из Стокгольма. Достучаться до них он никак не мог.

Рейнгольд Таубе за прошедшие с битвы при Клушине полтора с лишним года приобрёл привычки своего прежнего командира, покойного Иоганна Конрада Линка фон Тунбурга. Стал такими же основательным и неторопливым, отчего казался молодым увальнем. Но в армии знали ему цену, как командиру, и не обманывались внешностью и манерами. Вот и сейчас он вошёл в занимаемые де ла Гарди комнаты после доклада слуги со всей основательностью. Прежде чем заговорить поправил колет и тяжёлую шпагу, пристёгнутую к поясу.

– Скверные новости, генерал, – произнёс он по-немецки. – Стрельцы московского полка не вышли с нами патрулировать улицы. Сидят в слободе, и как будто говорятся покинуть город. Туда стягивают сани, грузят на них ящики и бочки, скорее всего, с провиантом. В городе скверные настроения, население смотрит волком, некоторые сбиваются в банды, как будто готовятся нападать на патрули.

– Благодарю, полковник, – кивнул ему да ла Гарди, и отпустил, но тут же вызвал адъютанта. – Вернуть в город рейтар, – начал отдавать распоряжения генерал. – Мушкетёрам Колвина усилить патрули вместо стрельцов. Всем соблюдать полную боевую готовность. Считайте, что с сегодняшнего дня мы на осадном положении.

Тот быстро записал всё и отправился передавать приказы. Но как только вернулся, у генерала нашлось для него новое поручение, причём куда сложнее первого.

– Найти герцога Трубецкого, – велел де ла Гарди, – Деметриуса, который командует стрелецкими полками, пускай явится ко мне и объяснит, что происходит. Заодно позвать ко мне его родственника, боярина Генриха, Деметриусу сообщить, что Генрих уже у меня в гостях, чтобы был посговорчивей.

Уж что-что, а сидеть сложа руки, находясь посреди враждебного и чужого города, генерал де ла Гарди не собирался.

Вот только ни один из Трубецких к де ла Гарди не явился, правда, генерал и не ждал, что придёт боярин – слишком уж велика шишка, а вот командира стрельцов, наоборот, ожидал. Но не явились ни тот ни другой. Причём с боярского двора посланцев де ла Гарди погнали, натравив на них собак, а из стрелецкого приказа они и вовсе едва живыми ушли.

– С боем прорываться пришлось, – заявил отправленный туда унтер. – Троих из моего десятка положили, с остальными вырвались. Подоспел на помощь патруль, а так всех бы к Сатане в котёл отправили, ей-богу.

Весь вид говорил о том, что унтер не врёт. Колет порван, на лице запеклась кровь, не понять его ли или вражеская, хотя вроде и умылся, прежде чем на доклад к генералу идти. На эфесе шпаги свежие засечки, она явно только что побывала в деле.

– Ступай, – велел ему де ла Гарди, – приведи себя в порядок. Солдатам отдых, – обернулся он к адъютанту, – и по чарке водки, унтеру – две.

Адъютант сделал пару заметок и проводил унтера. Вернулся тут же, перепоручив приказ слугам, не самому же ему заниматься выдачей водки.

– Раз эти русские так гонят моих людей, – кивнул больше самому себе генерал, – значит, точно замыслили что-то, и с этим надо что-то делать. – Он кивнул ещё раз и взглянул на адъютанта. – Полковников ко мне, – велел он, ничего больше не поясняя.

Колвин с Таубе пришли быстро, словно ждали вызова. Да скорее всего так оно и было, оба были достаточно опытными вояками и понимали, московская земля вот-вот загорится у них под ногами.

– Вернуть всех солдат с улиц в Кремль, – принялся отдавать приказы де ла Гарди. – Никаких больше патрулей.

– Московиты примут это за нашу слабость, – решился всё же возразить педантичный Таубе.

– Они посчитают это своей победой, – поддержал его более решительным тоном Колвин. Англичанин был человеком более порывистым, и рассудительному немцу частенько приходилось сдерживать его пыл.

– Пускай считают, – кивнул обоим де ла Гарди.

– Вы этого и добиваетесь? – понял, хотя и задал-таки вопрос, Таубе. – Чтобы московиты устроили восстание, и мы смогли подавить его, – во второй фразе уже не было вопросительных интонаций.

– Я не настолько глуп, полковник, – отрезал де ла Гарди. – Мы рискуем утонуть в крови, если вся Москва восстанет против нас.

– Тогда для чего нужно уводить наших людей с улиц? – удивился Колвин. – Вы же только сегодня отдали приказ вывести в помощь солдатам мистера Таубе моих мушкетёров.

– Стрельцы не просто так ушли с улиц, – объяснил им де ла Гарди. – Если бы готовились к бунту, то не стали бы тащить к себе в слободы провиант и телеги. Они как будто не бунтовать, но покинуть Москву хотят. И если наши люди будут рассеяны по всему городу, с ними легко справятся. Но как только стрельцы покинут свои слободы, мы выйдем из Кремля и ударим по ним. Единым кулаком против рассеянных сил.

Полковники отправились к себе возвращать солдат с улиц и готовить их к решительному удару. Де ла Гарди же оставалось самое неприятное, ждать. А этого порывистый, молодой генерал не любил больше всего. Сидя в своих покоях, он думал, будь под его командой превосходная кавалерия, как у поляков, да с великолепной шведской и немецкой пехотой, он давно бы кинул к ногам его величества всю Московию, и даже такой талантливый полководец, как его друг князь Скопин-Шуйский ничего не смог бы поделать. Жаль, очень жаль, что покойный король решил восстать против своего племенника, занявшего польский престол. Быть может, тогда получилось бы выстроить империю на востоке, куда более мощную нежели дышащая на ладан Священная Римская. Но это только мечты, а пока они сидят в Кремле, в окружении весьма недобро глядящего на них города, готового вспыхнуть от одной искры. И уход стрельцов вполне может такой искрою стать. Да ещё эти казаки в Коломне, будь они неладны…

Как будто мысли о казаках привлекли их к на голову де ла Гарди, двери в его покои открылись и мимо адъютанта протопал по ковру, оставляя на нём мокрые следы сапог капитан Краули. После того, как де ла Вилль, человек обходительный и весьма приятный, да ещё и отчасти соотечественник самого де ла Гарди,[3] отправился на покорение северных земель, у генерала в распоряжении остались лишь английские рейтары Краули. А уж тот не был ни обходительным, ни приятным в общении человеком, скорее уж грубияном с хамоватыми привычками, однако офицер он был толковый и де ла Гарди приходилось мириться с его скверным характером.

– Ваш приказ слегка запоздал, генерал, – выдал он первым делом. – Я уже вернул всех рейтар в Москву. Они не слишком подходят для разъездов. Но дело не в этом.

– А в чём же? – поинтересовался де ла Гарди, удивлённый таким быстрым появлением Краули.

– Мои люди столкнулись с казаками, – ответил тот. – Те сразу нападали, если имели численное преимущество. Если же нет, спешили скрыться.

– Потери? – быстро спросил де ла Гарди о самом важном.

– Трое раненных, – рапортовал Краули, – и один пропал. Под ним была убита лошадь, а товарищей оттеснили казаки. Когда их удалось рассеять, безлошадного не нашли.

– Спишем в потери, – кивнул де ла Гарди. – Устраивайтесь на отдых, скоро в вас снова возникнет нужда.

– Я хотел бы напомнить, что мои рейтары плохо подходят для разъездов, – с напором произнёс Краули. – Особенно в зимнее время. Для этого куда лучше подошли бы хаккапелиты, которых вы оставили Горну.

Конечно, Краули хотелось не торчать в Москве, а вместе с де ла Виллем предавать огню и мечу и захватывать мелкие северные города. Добычу там, конечно, вряд ли возьмёшь богатую, но здесь-то её и вовсе нет.

– Скоро вы и ваши люди понадобитесь мне, – повторил де ла Гарди, – и использовать вас, уверяю, буду по прямому назначению.

Краули кивнул и вышел, топча дорогой ковёр мокрыми сапогами. Теперь ковёр вряд ли вычистишь, придётся новый стелить.

[1] Делагарди по всей видимости мерит расстояние в онгерманладских милях, равных 11 875 м

[2]Летучие листки – печатное издание небольшого объёма, содержащее одну или несколько актуальных новостей политического, военного, религиозного или сенсационного характера. Выпускались массовыми тиражами и продавались в местах скопления людей – чаще всего на площадях и базарах. Передавались из рук в руки. Способствовали распространению информации среди различных слоёв населения, что повышало уровень грамотности и информированности. Также они использовались для пропаганды и политической агитации, особенно во время конфликтов и революций

[3] Отец Якоба Понтус де ла Гарди был французским офицером на службе шведского короля

* * *

Ляпунов так и не привёл людей, и князь Трубецкой уже и хотел бы отказаться от своего плана. Не таким уж хорошим он ему теперь казался. Да только поздно. Стрельцы готовы выступить по первому зову. Сани, загруженные провиантом и фуражом, стояли открыто на улицах стрелецких слобод у церкви Николы «Явленного», что у Арбатских ворот, за Тверскими воротам и, конечно же, в Замоскворечье, где располагались сразу десять приказов – главная сила стрелецкого войска. Подчиняться сговорившимся со свеями боярам они не желали, патрулировать улицы вместе со свейскими немцами, тем более. Они давно уже ушли к себе, хотя Трубецкой такого приказа не давал. Следом оставили улицы и свейские наёмники, затаившись в Кремле.

– Боятся они нас, боярин, – с самовольством говорили ему стрелецкие головы, требуя приказа покинуть Москву. – На улицу больше и носа не суют.

– Ждите, – одёргивал их Трубецкой.

– Чего ждать-то? – спрашивали стрелецкие головы.

– Заруцкого с казаками его, – отвечал Трубецкой. – Подойдёт он к Москве, даст знать, тогда, помоляся, и начнём.

– Долго что-то ждём казачков-то? – усмехались головы. – А ну как бросили они нас да на Дон к себе подались. С них станется.

– Сами знаете, – настаивал Трубецкой, – идут казаки, ждите приказа.

Головы уходили с чем пришли, но недовольство их росло с каждым днём. Не прискачи в приказ казак, наверное, стрельцы ушли бы самочинно. Не настолько велик был авторитет князя Трубецкого в Стрелецком приказе. Из его людей только два приказа были собраны и те загнали на самый край Замоскворечья, те же что у Арбатских да Тверских ворот возглавляли дворяне из старых родов, деды их ещё с Грозным под Казань ходили, что им князь Трубецкой. Они и боярином-то его звали чуть ли не в насмешку, потому что прежде царя Василия этим чином Трубецкого пожаловал Тушинский вор.

Но казак от Заруцкого прибыл – тот со своими людьми стоял почти под стенами Москвы. Ждали только выхода стрельцов. Отпустив его с известием, что всё готово, и стрельцы выступают сей же час, князь Трубецкой поднялся на ноги, перекрестился на красный угол и велел подавать ему доспех.

– Началось, – только и сказал он.

И правда началось.

Весть о приказе разлетелась по Москве мгновенно. Где-то даже ударили в набат, как будто пожар начался. Стрельцы начали выходить из слобод как на войну, с заряженными пищалями. За стройными колоннами их тянулись санные обозы и пустые телеги. Приказные и сотенные головы шагали пешими, в городе на коне много не навоюешь. Войско покидало город организованно, шли к намеченным заранее воротам, не сталкиваясь друг с другом на улицах, как будто в большой государев поход уходили. И, конечно же, это не осталось незамеченным.

– Краули, – только узнав о движении стрельцов, принялся отдавать команды де ла Гарди, – взять отряд рейтар, и рысью на Ивановскую площадь, перехватить генерала Трубецкого.

Сейчас при нём был не один адъютант, а сразу десяток солдат посообразительней, подобранных им по приказу де ла Гарди. И первый тут же бегом умчался исполнять приказ, не дожидаясь, когда его передаст по команде адъютант. Де ла Гарди оценил быстрый ум и исполнительность солдата, и решил запомнить его, такие люди всегда нужны. Однако очень скоро позабыл о своём желании, потому что и остальные оказались не хуже. Адъютант подобрал людей себе под стать, а возможно и каких-то дальних родственников или просто друзей, но все они были достаточно умны и, главное, расторопны.

Второй умчался, стуча башмаками и роняя солому из чулок, куда набил её для тепла, к Таубе и Колвину с приказом поднимать всех, кто в строю и выдвигаться к Арбатским и Тверским воротам.

– Но основные силы московитов находятся в заречном районе, – удивился адъютант, когда солдат покинул горницу, занимаемую де ла Гарди, которую тот превратил в свой штаб.

– Там их слишком много, чтобы нашими силами остановить, – покачал головой генерал.

Вскоре вернулся капитан, как и думал де ла Гарди, ни с чем. Громко звеня шпорам, Краули буквально ворвался в горницу, едва не расталкивая недостаточно проворно убиравшихся с его пути солдат.

– Его там не было, – выдал он. – Сбежал с отрядом верных людей. В приказе остались только клерки и пятеро старых стрельцов охраны. Они только руками разводят и лепечут что-то несуразное. Даже переводчики их понять не могут толком.

– Плевать, – отмахнулся де ла Гарди, как будто заразившись грубостью от Краули.

И тут двери горницы снова распахнулись, на пороге стояли знакомые бояре в шубах и высоких шапках. На сей раз генерала своим визитом не почтил сам князь Мстиславский, вместо него пришли Трубецкой, к сожалению не тот, кто был нужен де ла Гарди, и Иван Никитич Романов, чей старший брат пытался не так давно протолкнуть в цари своего сына, но попытку это не поддержали остальные.

– Что происходит, воевода? – тут же напустился на него Трубецкой. – Казаки Заруцкого под стенами, стрельцы как будто в поход собрались, а твои люди что же?

– Мои люди, боярин, – с достоинством ответил ему де ла Гарди, – сейчас выходят из Кремля, чтобы остановить стрельцов у Арбатских и Тверских ворот. Я дважды пытался получить объяснения у твоего родственника, воеводы Дмитрия Трубецкого, однако на отправленных к нему моих людей напали с оружием, убили и ранили нескольких. Так что это я хотел бы узнать, что происходит в городе?

– Кажись, бунт, – неуверенно выдал боярин Романов. – В набат бьют, и народ против твоих ратных людей поднимается.

– Значит, надо унять народ, – ледяным тоном ответил де ла Гарди. – Я теперь же отправляюсь к вам в думу и буду иметь разговор со всеми.