Текст книги "Противу други своя (СИ)"

Автор книги: Борис Сапожников

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 39 страниц)

– От того, Андрей Петрович, – ответил я, – что надобно знать, когда лить кровь должно, а когда не должно. И ежели я, избранный всеми на Совете в Нижнем Новгороде, бо́льшим воеводой всего ополчения, приказ отдал держать свеев всеми силами, так приказ тот надобно исполнять. Прокопий выполнял его до последней возможности, князь Хованский же уловку предложил ему да когда свеи на неё не купились, людей не повёл в бой. Приказа моего не исполнил, стало быть. Потому его от войска надобно отставить, а людям без воеводы нельзя, вот пускай псковичи и идут по домам без всякого денежного содержания. Вологжанам же след остаться потому, что воевода их здесь, в Москве, и как окрепнет после ранения, полученного от вора Сидорки, снова над ними начальствовать станет.

Наверное, многих удивила моя речь, ведь все знали, что большего врага, нежели Роща-Долгоруков у меня во всём ополчении нет. И теперь я не пытаюсь свалить на него вину за поражение, но гоню Ивана Фёдоровича Хованского, который вроде меня держится, потому как в родстве с Иваном Андреевичем Балом. Приходится кем-то жертвовать, тем более что как разменная фигура псковский воевода без города, не слишком популярный даже среди собственных людей, на эту роль подходит как нельзя лучше. Невелика потеря.

На том же Совете и решено было прекратить платить псковским дворянам и детям боярским, а князя Ивана Фёдоровича Хованского от войска отставить. Спустя несколько дней псковичи вместе со своим воеводой покинули Москву.

– Дал ты людей вору Сидорке с Заруцким, – покачал головой тогда Иван Андреевич Хованский, немало раздосадованный изгнанием из ополчения его родича, кровь всё же не водица. – Какие ни есть, а всё ж толковые ратные люди, бились со свеями.

– И воеводу своего принудили перебежать к вору, – напомнил я. – Уж кого-кого, а своевольников сам ты, Иван Андреич, не жалуешь.

Тут ему нечем было крыть, и он промолчал.

* * *

И всё же уход псковичей лишь усугубил наше положение. Если весной в Нижнем Новгороде в войске было нестроение, то теперь ополчение как будто начало разваливаться. По крайней мере, в нём образовывались первые трещины. Скрепить их может лишь общая опасность, и такой стали первые вести с севера, откуда донесли, что король свейский не засиделся в Великом Новгороде, и всей силой двинулся на выручку Делагарди.

Но вместо долгожданного сбора войска, вести эти сперва стал причиной очередных долгих заседаний Совета всея земли.

Первым делом принялись яростно спорить о том, прекращать ли переговоры с Делагарди и сидящими в Кремле боярами, или же продолжать их. Ведь идущий на помощь Густав Адольф стал своего рода гарантией того, что ополчение не рассыплется, раз шведская угроза сохраняется да ещё и приумножилась. Конечно же, я поднимал голос против продолжения переговоров, несмотря на то, что про себя считал, что Делагарди надо выпускать. Теперь когда продолжение войны стало неизбежным и до битвы с армией Густава Адольфа ни о каком созыве Земского собора и речи быть не может, вполне можно и избавиться от засевших в Кремле интервентов. Сильно потрёпанный корпус моего «собинного дружка», как до сих звали Делагарди мои противники в Совете всея земли, не усилит, а скорее ослабит шведскую армию. И потому, чтобы это решение было не моим предложением, но моих противников, я и выступал за прекращение переговоров и немедленное выступление ополчения к Твери. До Торжка идти смысла нет, бой Густаву Адольфу я решил дать именно под Тверью, не допуская к самой Москве.

– Пускай и дальше сидят, – говорил я с показной яростью на каждом заседании Совета, касавшемся переговоров, – поголодают хорошенько, ослабнут и тогда уж точно сговорчивей станут.

С самого начала князь Литвинов-Мосальский выдвигал Делагарди самые невыполнимые требования и отказывался отступать от них хотя бы и на самый малый шажок. Таков был наш с ним уговор, и он князю нравился, как и другим воеводам ополчения. Интервентов тут не сильно любили, особенно лютеран, ведь не православные же, следовательно и души у них нет, так что пускай сразу все скопом в ад к Сатане отправляются.

– Быть может, – рассуждал на тех же заседаниях Совета келарь Авраамий, – чрез глад тот хоть в малости очистятся души заблудших людей сих, и не столь страшные муки ждут из пекле адовом.

– Так они же патриарха самого голодом заморить могут, – возражал на это Куракин.

– Пишет святейший владыка наш Гермоген из узилища, в кое ввергнут беззаконно, – такой ответ дал ему Авраамий, – что готов принять он мученический венец за Отчизну всю, аки Исус принял его за все грехи наши. И коли есть во владыке хоть капля праведности, то не попустит Господь и дальнейшего поругания Руси Святой, даже коли сгинет в своём узилище владыка.

Писал ли это в самом деле патриарх или же нет, никто не ведал, однако спорить с келарем Троице-Сергиева монастыря желающих не было.

Конечно, я не стал ждать решения Совета и отправил к Твери передовые шквадроны рейтар и поместную конницу, чтобы удерживали местность, не давая занять её вражеской кавалерии. Тем более что Тверь открыла нам ворота и Никита Барятинский поддержал ополчение вместе со всем городом и округой, и наши ратные люди чувствовали себя там вполне свободно. Да и тверские дворяне и дети боярские, не пожелавшие покидать свою землю и идти к Москве, в собственном уезде воевать оказались вполне согласны. Шведы им на их земле уж точно были не милы. Я бы и пушки туда же отправил, но нарядом не распоряжался без решения Совета всея земли, таково было одно из главных условий, выставленных мне при избрании страшим воеводой ополчения. Без пушек даже тех, что у нас есть, мне нечего и думать угрожать городам, а потому раз лишь Совет может распоряжаться ими, то и судьбу даже малых городов решать будет только он. Правда, была тут одна лазейка, которой я поспешил воспользоваться. Захваченные под Торжком пушки большого государева наряда, вывезенные по приказу Делагарди из Москвы, добрались только до Твери. Я отправил туда Валуева с пушкарями, чтобы тот установил их для обороны города от идущего на подмогу засевшим в Кремле шведам Густаву Адольфу. Проголосовать против этого никто в Совете не решился.

Пехотные полки нового строя я пока держал в Москве. Им конечно долго топать даже до Твери, где должно состояться генеральное сражение всей нашей войны, по крайней мере, я на это очень сильно рассчитывал. Однако такая масса народу, вставшая под городом, может поставить всю округу на грань голода. К Москве провиант и фураж, купленные на нижегородские деньги, идёт исправно и перенаправлять известную часть его к Твери я тоже не мог без решения Совета всея земли. А уж в том, что противники у этого моего решения найдутся, никакого сомнения не было.

Вообще, интересно творилось ли нечто подобное в ополчении Минина и Пожарского, о котором я читал в учебниках истории. Там-то всё написано предельно ясно – народ в едином порыве поднялся на борьбу с интервентами после неудачи первого ополчения. Про третьего вора ничего и не писали, а ведь вряд ли он появился из-за того, что я оказался в теле князя Скопина-Шуйского и не умер два с лишним года назад. И про крестное целование земских отрядов, которые и были первым ополчением, этому вору ничего не писали. В учебниках про тот период вообще пишут так, словно всё происходило по сценарию старого фильма «Минин и Пожарский», вот только стоило мне чуть получше узнать людей этого столетия, и я понял даже без помощи княжеской памяти, вряд ли всё в нижегородском ополчении, воевавшем против поляков, всё было настолько гладко. Слишком уж велики внутренние противоречия, которые длящаяся уже который год смута только обостряет всё сильнее и сильнее.

Но как бы то ни было, а мне разбираться со всем нужно здесь и сейчас, а задумываться о высоком особо некогда, разве пяток минут перед сном, да и то лишь когда не засыпаю, лишь коснувшись головой подушки.

Интересно, что Совет всё же решил не выпускать Делагарди, несмотря на то, что я был за это. Соперники мои объединиться не смогли, и в очередной раз оказались в меньшинстве. Да и как мне показалось, не готовы они были к тому, что я первым выскажусь за то, чтобы и дальше держать в Кремле интервентов и их союзников.

На решение вопроса о том, стоит ли выдавать войску наряд, ушло ещё несколько дней. Конечно же, нашлись среди воевод – моих соперников – те, кто считал, что пушки будут нужнее под Москвой. Тем более что в Твери уже стоят три орудия большого государства наряда, захваченные под Торжком.

– Не в поле войско останется стоять противу Делагарди и союзных ему бояр, – высказывался Василий Шереметев, – потому надобны будут пушки под стенами Кремля поболе нежели под Тверью. А ну как решится-таки свей выйти да дать нам бой на улицах, как станем без наряда обороняться?

– Да и к чему тебе, Михаил Васильич, – поддержал его Роща-Долгоруков, который уж точно не отправится под Тверь и останется под стенами Кремля в ополчении воеводствовать над своими людьми, – наряд под Тверью? Ты ведь в поле собираешься короля свейского бить, а для этого наряд не так уж надобен. Не достанет разве тебе одних лишь полковых пушек?

Остаться с одними лишь четвертьфунтовками, которые даже в государев наряд не включали и пушкарей к ним не приставляли, оставляя эти совсем уж малые орудия за стрелецкими приказами, мне совсем не хотелось бы. Конечно, если Делагарди в самом деле решит попробовать вырваться из Кремля, то орудия и впрямь будут нужны, с ними на московских улицах сражаться будет куда проще. Вот только и в поле без пушек воевать уже вряд ли получится. И Гдов, где шведы не сумели разбить гуляй-город, и Торжок, где пушки сыграли немаловажную роль не только, когда сокрушили-таки воровской гуляй-город, показали, что без артиллерии войны со шведами не выиграть. Это не поляки, полагающиеся на таранный удар своей отменной кавалерии, когда в дело вступают большие массы пехоты, пушки начинают играть совсем другую роль, внося куда более весомый вклад в победу.

Но ничего этого говорить своим противникам я не стал. Они и так понимают это не хуже моего, все были под Торжком, а тот же Роща-Долгоруков и под Гдовом отметился. Им не победа важнее, и не цена её, которую кровью православной платить приходится, моим недругам нужно ослабить меня, чтобы после свалить на мою голову все потери и пролитую кровь. Ну а то, что мне наряд не дали, уже будет звучать как оправдание. Соперники мои поверили в победу и теперь в будущее глядят, прикидывая как дела будут обстоять на Земском соборе. А в то, что королевича Карла его старший брат вполне может на престол московский посадить, как будто только я и верю в Совете всея земли. Мне ведь и изгнание Хованского припомнят, как пить дать. Но об этом я буду думать после битвы с королевской армией.

А битве той будет предшествовать настоящая война. Спокойно дойти до Твери я Густаву Адольфу уж точно не дам.

Уже сейчас дворяне и дети боярские многих городов, примкнувших к ополчению, воюют со шведами. Постоянно происходят мелкие стычки наших отрядов с хакапелитами и новгородскими союзниками Густава Адольфа. Однако существенно замедлить вражескую армию не удаётся, несмотря на то, что стычек таких бывает, если верить отпискам[1] младших воевод едва ли не по несколько десятков за день. Крови лилось много, и русской, и вражеской, но как будто всё без толку. Даже ослабить шведов по-настоящему не выходило. И это тоже мне, конечно же, обязательно припомнят, но думать об этом сейчас я не хотел.

[1] Отписка – акт, докладная записка представителя местной администрации к высшей инстанции. Также отписками назывались документы, которыми обменивались воеводы между собой

* * *

Пока решался вопрос с пушками и на заседаниях Совета всея земли шли по этому поводу самые ожесточённые споры, я встретился с несколькими татарскими мурзами. Татары в основном сидели вокруг Москвы и ловили всех, кого считали сторонниками шведов и их союзников. И тем весьма сильно раздражали жителей Москвы и ближних окрестностей. Не раз и не два уже приходили они к Трубецкому с челобитными, прося унять татар, ловивших людей без разбору. Трубецкой же, конечно, переправлял их мне, и когда челобитных тех набралось достаточно, я вызвал к себе Арслан-хана – касимовского правителя, который привёл на помощь ополчению сильное татарское войско, а с ним ещё нескольких мурз поменьше, командовавших своими формально независимыми от того же Арслана чамбулами. На деле именно касимовский правитель, который, правда, не звал себя ханом, был лидером всех татар в ополчении, просто потому что за ним шла самая большая сила.

– Что ж вы, собачьи дети, – тут же напустился на них я, не давая опомниться, не дав даже присесть, – творите такое⁈ Ладно бы нас, воевод ополчения и Совет всея земли ни в грош не ставите, так вы и на царя крымского со своей колокольни плюёте!

– Не говори так, Михаил-мурза, – решительным тоном, которому жёсткости придавал татарский акцент, ответил мне Арслан-хан. – Мы договору меж тобой и нами верны, и не в чем тебе упрекнуть нас.

– А коли я, – хлопнул я на стол перед ним челобитные, – велю эти бумаги на татарский перевести да царю крымскому в самый Бахчисарай отправить, что он скажет? Как ответит на эти слёзницы?

Как ни стыдновато было прикрываться крымским ханом, но выхода не оставалось. Для татарских мурз я был одним из воевод ополчения, и если в войне они готовы были подчиняться моим приказам, то во всём остальном нет. Я не был царём, как крымский хан, и приказывать им просто не мог, приказов моих они бы просто не исполнили. Однако если мои письма доберутся до Бахчисарая, то правивший там сейчас хан Джанибек, с которым у нас заключён договор, решит вопрос ослушания своих мурз быстро и жестоко, так как у татар принято. Память князя Скопина мне подбрасывала кое-какие картинки и они мне совсем не нравились. Даже Арслан-хан, который претендовал на титул правителя Касимова, пока не принял его из рук русского царя, оставался пускай и чисто формально вассалом Джанибек-Гирея. Это дед его Кучум, природный Чингизид, разбитый Ермаком и окончательно добитый тарским воеводой Воейковым, мог сам распоряжаться в своей сибирской державе, Арслан такой волей уже не обладал и считался, пока не будет на московском престоле царя, вассалом крымского хана. А тот вполне волен был его казнить или миловать. И уж за оскорбление, нанесённое татарами Арслана и иными мурзами, хан уж точно не помилует. А угон людей в нарушение заключённого с ним договора Джанибек-Гирей воспримет именно как оскорбление, и реакция на него будет соответствующая.

Это всё, что я мог сделать с татарами, к сожалению. Собственного авторитета мне для того, чтобы приструнить их не хватало, приходилось пользоваться чужим.

– А теперь, – дав мурзам и самому Арслану обдумать мои слова и прийти к нужным выводам, – вы уйдёте из-под Москвы. Идите к Твери и дальше, к Высшему Волочку. Там идёт свейская армию, которую ведёт сам их король. В ней полно посохи, берите на аркан всех, кого сможете. Нападайте на обозы. Жгите, губите, грабьте: вот мой вам приказ.

И приказ этот сразу видно пришёлся татарам по душе. Подраться они тоже были не дураки, правда, лезть на рейтар не решились бы, а с хакапелитами и хорошо вооружёнными новгородскими детьми боярскими схватывались лишь если имели преимущество троих к одному. Поэтому мой приказ нападать на обозы, а особенно жечь, грабить и губить, воодушевил их. Бороться с разъездами и ослеплять врага будут другие, более надёжные ратники, вроде муромских, нижегородских и тех же рязанских детей боярских, татары же пускай занимаются тем, что любят больше всего – наводят ужас на вражеских коммуникациях и разоряют обозы.

Пушки всё же удалось отвоевать, хотя и не все. Третью часть их оставили в Москве, искушённые в этом деле Валуев с Паулиновым расставили их так, чтобы перекрыть шведам все пути выхода из Кремля. Две трети орудий же вместе с первыми полками нового строя отправились к Твери. Войско ополчения начало свой медленный поход в обратную сторону. Потому что судьба Москвы и всего Русского царства решится под Тверью. Сейчас я был в этом полностью уверен.

Но пока две армии только двигались к ней, а вокруг них, по всей округе уже шла полномасштабная война. Ушли в прошлое короткие стычки между отрядами дворян и хаккапелитов. Теперь уже разыгрывались настоящие бои, пускай и как говорится местного значения, однако исход иных из них вполне мог изменить весь ход войны с Густавом Адольфом. А это была именно война, совсем не такая, как против Сигизмунда. Там всё свелось к нескольким крупным сражениям, в которых мне удалось одержать верх. Здесь же шведы упорно наступали с северо-запада, однако я вовсе не собирался, как с Сигизмундом, встречать их всей силой под Москвой. В этот раз я решил развязать самую настоящую войну.

Ближе к концу июля полки нового строя уже стояли под Тверью. Спешно собранная посошная рать возводила вокруг города укрепления, превращая окрестности в настоящий кошмар для любого, кто решится атаковать город. Под руководством незаменимого Ивана Андреевича Хованского строились несколько десятков крепостиц, перекрывающих дорогу из Торжка на Тверь. Пригодятся, скорее всего, далеко не все из них, но лучше выстроить их с запасом. Разломать перед подходом армии Густава Адольфа те, куда не станем сажать людей, успеем. Война в этом столетии дело весьма неспешное, так что время у нас на это будет. Но пока полки нового строя оставались под Тверью, натурально зарываясь в землю, большая часть конный ратей отправилась дальше. Была там не только поместная конница, но и остававшиеся под Москвой наши конные копейщики, и рейтары, и конные самопальщики.

Рать, ушедшую дальше, к Торжку, а после на Вышний Волочок, хотел возглавить я сам. Давно уже руки чесались самому в бой пойти, однако меня отговорили от этой идеи Мосальский с Пожарским.

– Никак нельзя тебе рисковать, – только покачал головой в ответ на мои слова князь Пожарский. – Тем более накануне такой битвы, какую ты свеям под Тверью готовишь. Дело ты затеял славное, но очень уж опасное.

– Дмитрий Михалыч, – отмахнулся сперва я, – да я ведь под Клушиным, под Смоленском, в Коломенском сам ходил в бой. Рука ни разу не подвела. Да и после на литовской земле не только командовал, но и сам с гусарами в атаку ходил.

– Тогда, Михаил, – возразил мне Пожарский, – надобность в том была, что под Клушиным, что после. Слыхал я о том, как ты воевал. Всегда там, где нужнее всего, где без тебя всё развалится. Но ведь и под Коломенским едва не сложил голову, когда на второй день ляхи вам знатную западню устроили. Было ведь такое, Михаил, было.

– Не надобно тебе снова всё на свои плечи взваливать, – поддержал его Мосальский, – как с войском на марше и в стане. Есть у тебя для всего воеводы, а только один ты у себя.

– И кого же поставить старшим воеводой над конной ратью, что у между Вышним Волочком и Торжком даст бой свеям? – спросил я у него, показательно не глядя на князя Пожарского, хотя и понимал отлично, каким будет ответ Мосальского.

– А хотя бы и Дмитрий Михалыча, – не подвёл меня он, указав на Пожарского. – Чем тебе, Михаил, не старший воевода для такого похода?

– А Ляпунов не обидится? – почти непритворно поинтересовался я.

Всё же Прокопий Ляпунов, как рязанский воевода, по месту был выше Пожарского, пускай тот и князь, а Ляпунов всего лишь думный дворянин. Зарайск, где воеводствовал Пожарский, входит в Рязанскую землю, и потому князь был в подчинении у Ляпунова. Вот только после жестокого боя у Торжка, сам Ляпунов не горел больше желанием снова водить людей в бой. Даже когда был съезжим воеводой при блокаде шведского лагеря, он в поле отправил своего младшего брата, а сам предпочитал торчать в Торжке вместе с Долгоруковым и Хованским. Но когда нужно было, снова сел на коня и взялся за саблю, уж кто-кто, а Прокопий Ляпунов точно знал, когда надо самому в бой идти. Мне бы этому у него стоило поучиться. Поэтому вопрос я задал скорее для вида, чтобы совсем уж сразу не соглашаться, а то выглядит так, будто Мосальский крутит мне как хочет.

– Не пойдёт Ляпунов снова в поле, – покачал головой тот, – ежели ты не прикажешь, конечно. И рязанских людей даст Дмитрию Михалычу охотней, нежели кому другому.

– Ну раз так, – кивнул я, обернувшись к Пожарскому, – то бери людей. Остановить, конечно, Густава Адольфа ты не сможешь, о том и не прошу. Но испытай снова в деле конных пищальников, уж очень мало им работы под Торжком досталось. Ну а как копейщиками конными воевать тебе родич твой, Лопата, подскажет ежели что. Он с ними славно управляется, сам знаешь.

– Ты меня знаешь, Михаил, – ответил Пожарский, – не подведу. Надолго запомнят меня свеи.

С этих слов его начался самый яркий и кровавый эпизод Тверской войны, и разразилась буря под Вышним Волочком.

Глава двадцать девятая

Бои местного значения

Я немного читал и слушал о войне – той самой, которую в моём времени можно было просто назвать войной и почти все понимали о чём идёт речь – но такой термин как бои местного значения был мне знаком. Вот только я не очень понимал разницу таких боёв с просто стычками, в которых участвует по десятку человек с каждой стороны, как в старом анекдоте про избушку лесника. Особенно в этом столетии, где мне пришлось водить не один, а несколько больших походов и сражаться с разными армиями. Сперва, особенно во время княжения в Литве, я разницы не понимал вовсе, не придавая значения тому, что один схватки называют просто делами, а другие уже боями. К слову, слова бой и сражение в этом веке вовсе не синонимы, отличались друг от друга количеством людей, участвовавших в столкновении и его важностью для всей войны. В общем, то, что в двадцатом веке в сухих сводках называли боями местного значения, в семнадцатом столетии в воеводских отписках и разрядных книгах звались просто боями.

Вот такие бои и начались между конной ратью князя Пожарского, и шведским авангардом, которым командовал, как вскоре выяснилось немец, ближайший соратник опального Мансфельда с забавно звучавшим для меня именем Додо по фамилии Книпхаузен. Самого Мансфельда, как рассказали первые же пленники перед тем, как отправиться к Ярославлю, отставили от войска, король отправил его воевать на Псковщину вместе с новгородским воеводой Одоевским.

– Решение мудрое, – заметил князь Хованский, узнав обо всем вместе со мной, – и нам на руку. Теперь свеи да новгородцы будут в узде держать вора Сидорку с Заруцким и моим родичем. Нам о псковских людях и казаках покуда заботы нет.

Как и предрекал Мосальский Иван Фёдорович Хованский вернулся в Псков и снова целовал крест самозванцу. Был принят, несмотря ни на что, и теперь его люди снова воевали вместе с казаками Заруцкого. А участия в попытке пленения «казацкого царя» и того, что именно Хованский договаривался со мной о переходе воровских воевод в ополчение, как будто и не бывало вовсе.

Теперь Пожарскому, который проскочил Торжок и двинулся к Вышнему Волочку, чтобы перехватить там передовые силы шведов, пришлось столкнуться не с битым уже однажды Мансфельдом, но Книпхаузеном, о котором никто толком ничего не знал. Тот вроде бы командовал немцами под Торжком, однако никак себя особенно не проявил, чтобы понять, что он собой представляет как командир.

Сильно порушенный и пожжённый ляхами Вышний Волочок только-только начал восстанавливаться, когда его занял Делагарди по пути к Москве из Новгорода. Отступивший от Пскова Горн принялся укреплять округу, выстроив здесь довольно много острожков, куда Одоевский разослал новгородских стрельцов. На них опирался Мансфельд, так же поступил и Книпхаузен. Он заменил не особенно надёжных, как он считал, стрельцов немецкими наёмниками и думал, что перекрыл все дороги к Вышнему Волочку и дальше на северо-запад, откуда шли главные силы шведов.

– Этот Книпхаузен думает, что крепко там сидит, – сообщил мне приехавший под Тверь муромский воевода Алябьев, который вместе со своими людьми участвовал в походе Пожарского, но младшим воеводой и князь прислал его сообщить нам, как идут дела, – занял все острожки, что ещё Делагарди велел выстроить в округе, подновил их и своих немцев туда посадил да пушки поставил. Малого наряду да ещё полковых, тех побольше даже.

В моём понимании это и означало крепко сидеть, вот только Пожарский и Алябьев вместе с ним были с этим категорически несогласны.

– У того Книпхаузена почти нет конных ратников, – пояснил он, – тех же, кто есть, он при себе держит, в Волочке. Потому князь покуда присматривается, но скоро начнёт те острожки по одному раскалывать, благо орешки только с виду крепкие, а надави как следует мякотка-то и полезет.

– Главное, чтобы зубы не обломал о те орешки, – покачал головой я. – Приказ мой князю Пожарскому излишне не рисковать и ежели видит, что дело худо, боя не принимать и уходить обратно к Твери.

Остаться без кавалерии в будущей битве со шведским королём мне совсем не хотелось.

Алябьев с моим наказом отправился обратно, мы же остались под Тверью, укреплять её теми же самыми острожками, расставлять пушки и готовиться к битве, что решит исход всей войны. Пожарскому же достались те самые бои местного значения.

* * *

Барон Додо цу Книпхаузен унд Иннхаузен никак не ожидал оказаться на месте генерала Мансфельда. Он уважал его и никогда не пытался лезть через голову, чтобы пробиться поближе к шведскому королю. Что Карлу Девятому, что сменившему его недавно Густаву Адольфу. Не было в Книпхаузене присущей Мансфельду дерзости и воевать он предпочитал размеренно и спокойно, как это принято в Европе, а не в этой дикой стране, где все едва ли не поголовно только и делают, что скачут верхом, а пехота обороняет города. Противопоставить этой дикости барон Додо Книпхаузен мог железную дисциплину своих ландскнехтов (сохранявшуюся, конечно, пока им хоть как-то платили) и военную науку, которую он постигал под началом самого Морица Оранского, победители испанцев. Вот только даже Мориц, наверное, сошёл бы с ума с этой стране, потому здесь все – решительно все! – отказывались воевать нормально. Испанцы, с которыми Книпхаузен воевал под началом Оранского, были пускай и безумцами и фанатиками, однако имели представления о регулярной войне. Они были сильным, но понятным противником. Здесь всё шло наперекосяк, и надо быть либо местным, либо таких же сумасшедшим, как Мансфельд, чтобы воевать здесь. Вот только Мансфельд рискнул и проиграл, а разгребать приходится Книпхаузену.

Книпхаузен и рад был бы, чтоб над ним поставили того же Горна, тот хотя бы как-то разбирался в местной войне. Однако его величество предпочитал держать Горна при себе, а вперёд выслал именно Книпхаузена. Да ещё и с таким малым количеством кавалерии, что это просто смешно. Кто же шлёт почти одну пехоту в авангард. Однако воевать приходилось с тем, что есть, и тем, кто есть, и привычный едва ли не ко всему Книпхаузен упрямо впрягся и потянул это ярмо. Как умел.

После многие упрекали барона за медлительность, граничившую в умах некоторых с трусостью. Вот только как бы они воевали, окажись на его месте, никто из его недоброжелателей не мог сказать. Оказаться на месте Книпхаузена никто из них не хотел бы. Ну а сам барон принялся воевать, как научили его ещё у Оранского. Тем более что малые крепости в окрестностях города Вышний Волочок (чьего названия выговорить ни сам Книпхаузен никто из его офицеров не мог) уже были выстроены, осталось их только подновить и снова занять. Двигаться дальше с таким смешным количеством кавалерии Книпхаузен не собирался, зато округу, как он считал, контролировал полностью. Так оно и было до появления больших конных сил противника. И вот они-то и нанесли самый большой урон обороне, выстроенной Книпхаузеном.

Сперва казалось никакой опасности даже столь серьёзные силы не представляют. Ведь конница, даже самая наилучшая не сможет взять даже небольшой крепости, если та хорошо укреплена, а уж Книпхаузен постарался, чтобы так оно было. Да и расположены крепости были так, чтобы контролировать округу, враг не смог бы проскочить мимо них, и вынужден был бы штурмовать их одну за другой. Ну а возвращаясь к тому, что конница крепостей не берёт, Книпхаузену казалось, что он в полной безопасности. Вот только эти дикари, настоящие наследники монголов, доказали его неправоту.

Воевать с ними было решительно непонятно как!

* * *

Князь Дмитрий Михайлович Пожарский разглядывал вражескую крепостцу с безопасного расстояния. Зрительная труба ему для этого не была нужна, да и недолюбливал он их, хотя и признавал полезность. Здесь и своими глазами обойдётся, благо, они ему служат как надо.

– Ничего такого, – заметил находившийся при нём родич князь Лопата, поглаживая левой рукой свою бороду, за которую прозвание и получил. – И не такие крепости брали.

– Тут, Дмитрий, – покачал головой князь, – всегда вопрос в цене. Сколь крови православной прольётся, когда мы те крепостцы одну за другой брать станем?

– А оно нам вообще надобно? – задал напрашивавшийся вопрос Иван Шереметев, находившийся, конечно же, в поле, а не оставшийся торчать в Твери вместе с младшим братом. – Для чего вообще те крепостцы брать?

– Оно бы и верно, – кивнул князь Пожарский. – Да только чего мы в такую даль ходили, ежели не поборемся со свеями вовсе? Выходит зазря коней гоняли за сотню слишком вёрст?

– А как с ними бороться? – задал второй напрашивавшийся вопрос Шереметев. – Они ж сидят по тем крепостцам и носу оттуда не кажут.

– Поле за нами, – кивнул ему Пожарский, – а значит есть где бить врага.

– Так они же не вылезут из крепостиц своих, – рассмеялся Шереметев. – Как ты их оттуда выманивать собирался, Дмитрий Михалыч?

– А для чего мне князь Скопин дал конных самопальщиков, – усмехнулся Пожарский. – Он хотел их в деле проверить, вот и будет им боевое крещение.

Шереметев, как и князь Лопата, к слову, не особо-то верил в силу этих вот конных самопальщиков. Где это видано, чтоб сын боярский ездил на битву верхом, а воевал после как простой стрелец. Конечно, стрельцов сажали на коней иногда, но только на походе, чтобы быстрей войско двигалось, в бою такого не бывало с таких давних пор, что никто и упомнить не мог. Хотя, говорят, прежде, не то при Грозном, не то ещё при деде его, тоже Грозном, такие бывали, но правда ли, бог весть.

Небольшой обоз в конном войске Пожарского всё же имелся. Не татары ведь всё в перемётных сумах таскать да у местных брать, поэтому конные самопальщики везли с собой несколько полковых пушек. С ними легко управляться, а бьют четвертьфунтовые ядра недалеко, так что и наводить нет особой надобности. Но при умелом обращении это оружие страшное, а иные из детей боярских, что в конные самопальщики пошли, обучались и пушкарскому делу под руководством Валуева и Славы Паулинова, как раз на такой вот случай. Как бы ни сомневались многие среди воевод ополчения в надобности такой подготовки, а вот пригодилась.