Текст книги "Противу други своя (СИ)"

Автор книги: Борис Сапожников

сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 39 страниц)

Выбор Книпхаузена, как командира авангарда, оказался на удивление весьма удачен. Об этом сообщил его величеству генерал Горн, когда Густав Адольф разгневался на немца после доклада о потерях во время марша к селу Коппар,[1] откуда до Твери было уже рукой подать. Конечно, до сих пор известная часть королевской армии оставалась в Хандльплатце, откуда тянулись длинные колонны пехоты и кавалерии, а за ними следовали повозки обоза. Но король по обыкновению своему прибыл одним из первых, чтобы лично осмотреть поле грядущей битвы. И оно ему не понравилось. Возвращаясь же к Книпхаузену, его величество внял доводам Горна, слишком уж уверенно тот их излагал.

– Книпхаузен, – говорил он, – сделал всё, что мог, и никто бы на его месте не сделал бы большего. Он прошёл весь путь, сражаясь с ордами татар и подвергаясь постоянным нападениям. Сражение было лишь одно, и поражением его результат назвать нельзя. Оно просто закончилось. Однако после него московиты отступили, а Книпхаузен продолжил своё наступление.

– Однако не уверен, – решил всё же оспорить его слова король, – что Мансфельд не справился бы лучше.

– Мансфельд хороший генерал, – ответил Горн, – но он потерял бы в очередной авантюре весь авангард, а не только графа Браге.

Молодой кирасирский капитан граф Пер Браге Младший чудом пережил битву на реке Валдай. Он был ранен и без сознания попал в плен к московитам. Уже в Твери о его высоком положении узнали и отправили графа куда-то вглубь Московии, подальше от короля. Об этом донесли лазутчики из местных жителей, которых прикормил всё тот же Книпхаузен. Крестьянам и прочим простолюдинам было всё равно, кто им деньги даёт, так что судьбу юного Браге Книпхаузен узнал ещё до того, как король прибыл в Коппар.

– Легко тебе говорить, Эверт, – невесело усмехнулся король. – Не тебе же теперь объясняться с семейством Браге.

Это будет проблемой по возвращении в Швецию, однако его величество уже сейчас предвидел весьма неприятный для себя разговор с членом тайного совета, которым был Абрахам Браге, отец юного капитана, да и с младшим братом Абрахама, коннетаблем Магнусом Браге.

Вот с такими мыслями его величество осматривал укрепления, возведённые московитами вокруг Твери. Все надежды на осаду рассыпались, придётся планировать полевое сражение. Времени для этого достаточно, ведь основные силы ещё только маршируют из Хандльплатца.

– Этот московитский герцог многому научился в Литве, – заметил его величество, опуская зрительную трубу. – Люнеты,[2] реданы, редуты – всё по последнему слову военной науки. Наверное, прусский король одолжил ему своих военных инженеров, не иначе. Ведь в Московии пределом полевой фортификации остаётся вагенбург.

– Герцог Скопин, – осторожно возразил ему Горн, – ещё с Сигизмундом и его поляками старался воевать не так, как привыкли московиты. Ещё при Клушине он ставил выносные укрепления, велев возвести их буквально за ночь. А во время самой битвы обслуга укрепляла лагерь, так что даже когда мы вынуждены были отступить, поляки не смогли развить успех, несмотря на свою отменную кавалерию.

– Он талантлив и удачлив, как сам Дьявол, – сплюнул его величество, – и в Литве стал бы для меня ещё той занозой.

Король как будто оправдывался перед самим собой, понимая, что если бы не его вмешательство, Скопин возможно до сих пор торчал бы в Литве великим князем, даже не ведая о судьбе своего царственного родственника. Уж тамошние магнаты вполне могли бы оградить его ото всех новостей с родины или хотя бы от нежелательных.

– Он не понёс ни одного поражения, – поддержал его Горн.

– С ним будет сложно справиться, – продолжил король, – но ведь когда-то все терпят поражение. И грядущая битва ничем не хуже любой другой.

С этими словами он развернул коня, дёрнув повод слишком резко, отчего скакун его недовольный грубостью седока всхрапнул. Его величество не обратил на недовольство коня ни малейшего внимания, сейчас все его мысли занимало грядущее сражение и его главный противник в нём, тот самый пресловутый герцог Скопин.

[1] От шведск. Koppar – медь

[2]Люнет (фр. lunette – «лунка»), стрелка – открытое с тыла полевое или долговременное укрепление, состоявшее не менее чем из трёх фасов: двух фланковых, или фланков (боковых, прикрывающих фланги), и одного-двух напольных, или собственно фасов (обращенных непосредственно к противнику)

* * *

Я ожидал стояния, как под Москвой два года назад, когда мы вынуждали Сигизмунда Польского напасть на наш лагерь, а тот медлил, собираясь с силами. Вот только позиции для шведской армии генерал Книпхаузен сумел подготовить до прибытия основных сил во главе с самим Густавом Адольфом. Выбить Книпхаузена из Медного без слишком больших потерь возможности не было, да и не нужна была мне пустая победа над шведским авангардом. В этой битве нужно разбить не только королевскую армию, но самого короля, выбив у него почву из-под ног. Только тогда разбираться с Псковом и Великим Новгородом будет намного проще. Вот только всё это после Земского собора, а о нём я предпочитал сейчас не думать вовсе. Что там будет, и как всё сложится, сейчас совершенно не важно, надо сосредоточиться на победе здесь и сейчас, выбросив всё лишнее из головы. Что и старался делать.

Как и я Книпхаузен перерыл всю округу села Медного, и теперь казалось, будто в окрестностях Твери развлекалось целое стадо бешенных кротов, которые не оставили ни клочка ровного пространства. Конечно, это было не так, и места для полевого сражения оставалось достаточно, однако всё же поработали и я, и Книпхаузен на славу. Фланги позиций обеих армий прикрывали не крепостцы, но современные редуты и люнеты, ощетинившиеся стволами пушек, а в нашем случае, там сидели ещё и затинщики. Затинная пищаль артиллерией не считалась, и потому я смог забрать из Москвы всех затинщиков, что только были в ополчении. В боях они пока участия не принимали, так что станут крайне неприятным сюрпризом для врага.

Как и чугунные шары гранат, которые в русском войске звали на гишпанский манер гренадами. Они отлично показали себя в сражении на Валдае, где были наголову разбиты передовые отряды Книпхаузена, которыми, как выяснилось, командовал мой старый знакомец ещё по Клушину Пьер Делавиль. И теперь ими вооружили не только конных самопальщиков, но и выдали по суме с пятью штуками самым рослым из пеших пищальников, которых стали именовать гренадерами, причём даже без моей подсказки. Гренадерами именно через «е», а не через «ё», как я привык думать о них, однако раз гренада, то солдат с ней гренадер. Таких было по два человека на сотню, и вовсе не потому, что рослых мало, просто гренад тех сделать успели не уж много, к сожалению. И учить обращаться с ними приходилось мало кого, ведь на то же обучение приходилось тратить драгоценные гренады, но без этого никак – недостаточно умелый в обращении с гренадой солдат может куда больше вреда своим нанести, нежели врагу, если она взорвётся не среди врагов, а среди его товарищей по строю или же упадёт под ноги прикрывающим их пикинерам.

Конечно, ни я, ни, уверен, Густав Адольф не считали, что армия готова к сражению, вот только торчать дальше в не таком уж большом селе Медном шведский король уже не мог, и спустя пять дней после Успения Богородицы[1] вывел армию в поле и повёл её к Твери.

Я не без опаски и с уважением глядел на ровные ряды шведской и наёмной немецкой пехоты, на прикрывавших фланги рейтар с кирасирами. На пушки, которые открыли сражение, обрушив на наши позиции настоящий шквал огня и чугуна. Им тут же ответили наши орудия, палили также часто, но куда более метко, потому что пушкари под руководством Славы Паулинова уже пристрелялись и знали, куда палить. Шведы же такой возможности были лишены. И всё же пушки не решали исход сражения, хотя удачные попадания и случались, унося порой по десятку вражеских жизней. Ядра прокатывались через плотный строй пикинеров или мушкетёров, оставляя в нём кровавые просеки. Однако шведские унтера не даром ели свой хлеб и получали серебро, они быстро восстанавливали порядок, строй смыкался и двигался дальше, не обращая внимания на потери. Порой как будто спотыкались на лёгкой рыси кони рейтар, и всадники их летели из сёдел наземь, кони же с переломанными ногами валились рядом. Вот только редко когда одно ядро стоило жизни больше чем одному рейтару или хаккапелиту, поэтому и палили по флангам куда реже, чем по центру, где шла пехота.

– Когда наши в бой пойдут? – подъехал ко мне Пожарский. – Свеи скоро у этих твоих, Михаил, земляных укреплений будут, а наши пешие ратники никуда не идут.

– Пускай попробуют свеи взять те укрепления, – ответил я, – а там видно будет, куда нашим полкам бить.

– Так ведь весь наряд потерять можно, – удивился Пожарский.

Он не привык к тому, что пушки можно выдвигать вперёд, не прикрывая их пехотой вовсе. Конечно, в редутах и люнетах сидели стрельцы, привычные к войне из-за укреплений, однако их по мнению князя было слишком мало, чтобы отбиться от такой массы свеев, как та, что шла на них сейчас.

– Драться-то на укреплениях будут не со всем свейским войском, – пояснил я ему, – а лишь с теми, кто подойдёт. Остальным места не хватит просто.

Гуляй-город, конечно, был настоящим прорывом в фортификации, который пускай и повторял тактику чуть ли не двухсотлетней давности, однако не был слепым копированием, но развитием идеи. Не просто выставленные в круг сцепленные друг с другом обозные фургоны, но настоящее укрепление, взять которое оказалось не под силу в своё время татарской орде, а недавно и Густаву Адольфу под Гдовом. Вот только артиллерия делала гуляй-город почти бесполезным, ведь имея достаточно пушек хорошего калибра, его легко разобрать по брёвнышку, что и проделал Мансфельд под Торжком. Не будь нас с казаками и стрельцам третьего вора, даже с детьми боярскими Рощи-Долгорукова не продержаться было против шведской армии. А уж о победе и думать нечего.

Поэтому-то я отказался от гуляй-города и крепостиц, что ставил Хованский в Коломенском. Пришёл черёд куда более современных укреплений, который переживут годы и столетия, оставшись в прошлом чуть ли не в двадцатом веке. И сегодня будет их боевое крещение, как у конных копейщиков под Торжком и у самопальщиков в походе князя Пожарского.

Пушки из укреплений палили всё чаще и чаще. Теперь уже не было особой нужды целиться, только успевай заряжать, промахнуться по подступающей пехоте, наверное, сложнее нежели попасть в неё. А вот шведские пушки замолчали, чтобы не попасть по своим, и теперь пешие полки врага шли в атаку на наши позиции под просто ураганным огнём. Их прикрывали собственные четвертьфунтовки, вот только против укрывшейся за валами артиллерии они оказались почти бесполезны. И всё равно шведы продолжали палить из них, чтобы хоть как-то поддержать боевой дух собственной армии. Всё же наступать на вражеские позиции лучше, когда рядом палят твои пушки, о результатах их стрельбы обычные солдаты не слишком задумываются.

[1] 20 августа

* * *

Шотландцу Александру Лесли выпало штурмовать передовые московитские позиции. Покидая родину, он и не думал, что окажется в такой таинственной, как Аравия или Катай стране, и уж подавно не думал, что дикие московиты сумеют возвести настоящие оборонительные укрепления, какие не всюду в Европе увидишь. А уж в Европе-то Лесли повоевать успел!

Он вёл в бой своих соотечественников, но их было куда меньше чем финнов из Бьёрнеборгского и Ниландского полков. Финны были умелыми стрелками и ни в чём не уступали шотландцам – ни в меткости ни в упорстве в рукопашной схватке. Потому-то Лесли и отправили штурмовать московитские батареи. И его шотландцы шли вместе с финнами под ураганным огнём московитов. С сотни шагов Лесли велел мушкетёрам останавливаться и давать слитные залпы по засевшим в укреплениях врагам. Перезаражать мушкеты на ходу его люди умели, однако это сильно замедляло их, а терять солдат Лесли не хотел. Поэтому каждая рота трёх полков сделала лишь по одному залпу, заставляя московитов укрываться за валами от мушкетного огня.

– Сейчас картечью лупанут, – выдал шагавший пешком рядом с Лесли финский капитан, командовавший Ниладнским полком.

Имени его Лесли не запомнил, он вообще с трудом запоминал имена финнов, слишком уж сложно они для него звучали. Впрочем ниландский капитан достаточно хорошо говорил по-немецки, правда, смешно растягивая слова, но и у самого Лесли был сильный шотландский акцент, так что как они понимали друг друга оставалось для наёмного офицера загадкой.

– А после пойдём на штурм, – кивнул ему Лесли, проверяя пистолет и тяжёлый палаш, отцовское наследство, ему он доверял куда больше чем шпагам.

Финский капитан и вовсе ходил с чем-то вроде дедовского меча, только с современной гардой, заменившей старинную крестовину. Но для такой дикой страны как Московия, это, наверное, наилучшее оружие.

Последний перед штурмом залп из вражеских редутов был страшен. И в самом деле по наступающим ударила картечь, словно свинцовой метлой пройдясь по рядам, не щадя ни финнов ни шотландцев. Но недаром и те и другие славились своим упорством, потому генерал Горн отправил на штурм именно их. Вот только вместе с пушками по ним выстрелили и засевшие за валами московитские аркебузиры, и били они ничуть не хуже наступавших. Но и это не остановило финнов с шотландцами, через настоящую свинцовую метель, ранившую и валившую с ног одного солдата за другим, они с диким криком рванули прямо к валам, прикрывавшим московитские редуты. И война из цивилизованной и где-то даже размеренной, вмиг обратилась в первобытную в своей кровавой жестокости бойню.

Но прежде чем шведы перебрались через валы, ринувшись в рукопашную, прямо им в лица полетели чугунные ядра гранат. Прямо как кирасирам на Валдае. Вот только тогда Книпхаузен не поверил докладам собственных кавалерийских офицеров, и решил, что те просто пытаются оправдаться даже потерю Пера Браге Младшего. Не стал он докладывать о них и Горну, решив, что его попросту сумасшедшим сочтут – ведь это ж дикая Московия, откуда тут взяться гранатам. И теперь за это расплачивались шотландцы и финны Александра Лесли.

Взрывы не остановили атаку – слишком уж мало было гренадер на передовых редутах. Да и многие из них не блистали выучкой, и подчас кидали гранаты с незажжёнными фитилями. То ли боялись запалить их, чтоб в руках не взорвались, то ли именно выучки не хватило, над ними урядников не было, гренадер расставили среди простых стрельцов, и всё они делали сами, без команд. И всё же, несмотря на это, гранаты унесли жизни многих ринувшихся на штурм редутов с люнетами финнов и шотландцев передовой бригады Александра Лесли. Сам он в первых рядах не шёл, как и ниландский капитан, но прекрасно видел, как взрывались гранаты и катились с валов солдаты, убитые и контуженные. Вот только их место быстро заняли новые, и бой пошёл уже внутри передовых московитских редутов.

* * *

Это была жестокая, кровавая рукопашная схватка, я наблюдал за ней через зрительную трубу, и та выхватывала своей линзой как будто самые отвратительные моменты её. Люди катались по земле, убивали друг друга чем придётся. В ход шло всё, всё могло сойти за оружие, если как следует врезать. Редко кто фехтовал, места мало. Били прикладами пищалей, банниками пушек, мутузили друг друга пудовыми кулаками, в ход часто шли засапожные ножи. Словно обратившись в диких зверей люди убивали друг друга, не обращая внимания на кровь. А её там лилось много, очень много.

Пушки замолчали по всей передовой линии, и приободрившиеся шведы пошли веселей. Как будто громче и задорней забили барабаны, звонче и неприятней запели флейты. Размеренный шаг пикинеров и мушкетёров как будто ускорился. Враг видел, передовым отрядам удалось заткнуть наши пушки и теперь нужно развить успех.

– Не пора бы двинуть наши полки? – спросил у меня Пожарский. Князь как всегда пренебрегал зрительной трубой, говорил, что ему и свои глаза хорошо служат, в стекле нужды нет.

– Рано ещё, – покачал головой я, лишь на мгновение отрываясь от наблюдения за боем в редутах, давая отдых глазу. Не то, чтобы это было так уж нужно, за общей ситуацией я мог следить и так, однако мне важно было видеть последствия принятых решений. Люди – не пешки на шахматной доске, они умирают в мучениях по моему приказу, дерутся и убивают врага, порой из последних сил, платя за это своими жизнями, лишаются навек здоровья, оставаясь калеками. И потому я должен смотреть как они сейчас дерутся, сдерживая шведов.

– Жарко там, – проговорил Пожарский. – Ещё немного и сомнут свеи редуты.

– Там крепкие ратники сидят, – ответил я, – продержатся ещё.

И в самом деле, в редуты первой линии я посадил лучших стрельцов, тех, кто отлично умеет драться в укреплениях, как говорят в это время «в закопях». И не только огненным боем, но и в съёмном труса не спразднуют. Они это доказывали отбиваясь от штурмовавших их шведских рот. В ход не раз шли гранаты, оказывавшие скорее ошеломляющее действие, убитых и даже контуженных вряд ли так уж много. И всё равно взрывы действуют на людей не слишком воодушевляюще. Ведь среди атакующих никто не знал, что гранат нам хватит едва ли на сегодня. Правда, и драться как в Коломенском или под Варшавой, несколько дней, я не собирался.

– Может, хоть рейтар туда кинуть? – подъехал поближе Алябьев. – Или вот конных пищальников? Подскачут, пальнут пару раз – и ходу.

– А давай, – решился я. – Быть может, отобьём первый натиск, а там видно будет.

Алябьев решил сам повести в бой конных самопальщиков. Мои слова он принял как приказ атаковать, и немедленно, покуда вместо него кого другого не отправили, развернул коня и ускакал к позиции, где стояли конные пищальники. И десяти минут не прошло, как они размеренной рысью поскакали к редутам.

Я снова приник к окуляру зрительной трубы, глядя на поле боя.

* * *

Густав Адольф отнял от глаза зрительную трубу. Он так внимательно вглядывался в выехавших на поле московитских всадников, что оба глаза заболели. И правый, который он напрягал, всматриваясь в странных всадников, и зажмуренный левый.

– Это они и есть? – поинтересовался король у Книпхаузена. – Московитские драконы?

– Совершенно верно, государь, – кивнул тот. – Они показали хорошую выучку в сражении на реке Валдай.

– И как вы считаете они могут быть вооружены гранатами? – едким тоном задал ему новый вопрос его величество.

– Не исключено, – ответил генерал, – но не думаю, что они станут метать их с седла. Даже московиты для этого не настолько безрассудны.

Гранаты, которые швыряли московиты в наступавших солдат Лесли, стали неприятным сюрпризом, который стоил шотландскому наёмному генералу первого натиска. Ошеломлённые люди его откатились от московитских редутов, и лишь после того, как офицеры Лесли навели порядок, под огнём из укреплений, атаковали снова.

На вопрос короля отчего об этих гранатах ничего не известно было прежде, Горн поспешил ответить, что в частных беседах офицеры Остготландского полка, особенно кирасиры, говорили о них, вот только никто всерьёз их слова не воспринимал.

– Откуда у московитов взяться гранатам, – развёл руками Горн. – Все посчитали, что остготландцы просто оправдывают свою неудачу небылицами.

– Но с ними же были и хаккапелиты, – удивился де ла Вилль, за что удостоился снисходительного взгляда сразу от короля и Горна. Кто ж будет финнов спрашивать, они и не такого наплетут, дай им только поболтать.

– Этот герцог Скопин оказался достойным противником, – заметил его величество, – пожалуй, единственным достойным в этой стране.

На самом деле, он легко бы обошёлся без противостояния с таким достойным противником, вот только выбора благодаря действиям де ла Гарди и Мансфельда был лишён.

– Отправьте туда Остготландский и Упландский рейтарские полки, – велел его величество, – пускай подкрепят Лесли и не дадут московитским драконам вести огонь.

– Московиты могут отправить свою кавалерию, чтобы прикрыть их, – напомнил его величеству Горн.

– Что ж, – кивнул Густав Адольф, – никогда не был против хорошей кавалерийской рубки.

И вот два сильно потрёпанных конных полка двинулись в атаку на московитских драконов. Остготландские кирасиры остались в тылу, в этот раз для них боевой работы не нашлось. Шли на рысях, чтобы поскорее перехватить врага, и всё равно не успели. Драконы московитов пустили коней галопом, а добравшись до места, остановились и принялись как можно скорее слезать с сёдел, вставая правильными пехотными рядами. Выучке их могли позавидовать иные пехотные полки.

– Прикладывайся! – кричал урядники. – Па-али!

Московиты ехали, конечно же, с заряженными пищалями, и даже с горящими фитилями, чтобы как можно скорее дать залп. Зайдя Лесли с левого фланга они обстреляли готовившихся к новому штурму шотландцев и финнов. И вместо того, чтобы, видя скачущих на них рейтар, тут же вскочить в седло и убраться подальше, безумные московиты принялись перезаряжать свои аркебузы.

– Это же безумие, – отнял окуляр от глаза король, – их же сомнут, растопчут наши рейтары. Они должны отступать!

– Это московиты, ваше величество, – покачал головой генерал Горн. – Они никогда не воюют так, как от них того ждёшь.

Алябьев понимал, что рискует всем. Но он отлично видел, что враг ещё далеко. Рейтары не рискнули пустить коней галопом, обходя позиции отступивших от укреплений своих товарищей, и это давало его самопальщикам время для ещё одного залпа. А уж с пищалями они обращались достаточно ловко, чтобы распорядиться этим временем правильно.

– Заряжай! – кричали урядники, и почти сразу, видя, что уже у всех пищали заряжены и порох на полке, звучит следующая команда. – Фитиль крепи!

Рейтары обошли свою пехоту, и строятся для атаки. Подравнивают ряды, чтобы пройти оставшееся расстояние на быстрой рыси, разрядить во врага пистолеты, и тут же ударить в палаши. Смять, растоптать врага! Расквитаться за позор на Валдае.

– Прикладывайся! – Урядники надрывают глотки, но кричат, чтобы их услышали в грохоте боя. Конные самопальщики люди уже проверенные боем и своё дело знают, под угрозой вражеского натиска не дрогнут. – Па-али!

Разом рявкнули несколько сотен пищалей, плюнув свинцом пуль в строившихся для нового штурма валов свейских солдат. Почти одновременно ударили картечью с укреплений установленные там пушки, их поддержали выжившие стрельцы. И тут случилось страшное – солдаты бригады наёмного шотландского генерала Александра Лесли дрогнули.

– Заряжай! – вместо команды отступать выкрикнул Алябьев. Он видел, что нужно лишь немного дожать врага, и он побежит, а это стоит любого риска. – Начальные люди, не спать! Заряжай!

И урядники принялись командовать, а ошеломлённые, уже готовившиеся кинуться к конями самопальщики, принялись спешно перезаряжать пищали.

– Это уже не безумие, – протянул Густав Адольф, – это – самоубийство.

Однако Алябьев и не думал командовать отступление. Не был муромский воевода ни безумцем ни тем более самоубийцей – он видел шанс, и был готов воспользоваться им. Рискнуть всем, чтобы остановить атаку на передовые укрепления. И на этот риск, вполне осознанный, он был готов идти. Вот только насколько тот окажется оправдан, станет ясно очень скоро.

Конные пищальники не подвели его. Они чётко и уверенно выполняли команды урядников, готовясь к новому залпу. И как только у всех пищали были заряжены, фитили тлели, закреплённые в жаргах, а пороховые полки только и ждали, чтобы их открыли перед залпом, урядники едва не хором проорали команду: «Пали!», растягивая «а», чтобы услышали и поняли её. Тут же строй в третий раз окутался облаком порохового дыма, и несколько сотен пуль ударили в дрогнувших, как говорится, потерявших сердце свеев. Вот тогда стал ясен рискованный замысел Алябьева, потому что он полностью удался.

Строя у шотландских наёмников и финнов уже не было, после отступления от валов и двух залпов московитских драконов, роты приводили в порядок унтера привычными методами – окриками, ругательствами и зуботычинами, потому что нет порой лучшего средства, чтобы привести солдата в чувство, нежели кулак в зубы. Вот только третий залп похоронил все их усилия. Солдаты не выдержали и побежали. Слишком велики оказались потери от трёх залпов московитских драконов. И побежали они прямо на скачущих рейтар Остготландского и Упландского полков, заставляя тех сдерживать коней, натягивать поводья, из-за чего разгорячённые быстрой рысью скакуны нередко вскидывались на дыбы и молотили копытами в воздухе. Иные из рейтар и не подумали останавливаться и на всём скаку врезались в бегущих солдат, сбивая их конями, а кое-кого и затаптывая насмерть. Но прорваться через в беспорядке отступающих шотландцев с финнами не сумели, и вынуждены были останавливаться, чтобы не сильно оторваться от товарищей, решивших не губить пехоту и сдержать коней.

Ну а пока рейтары замешкались, а офицеры их вместе с пехотными наводили хоть какой-то порядок, Алябьев велел своим людям садиться в сёдла. Конные самопальщики сделали своё дело. Дальше оставаться на поле боя им было слишком рискованно, и риск этот уже не был оправдан.

* * *

Алябьев вернулся в наш стан героем, иначе не скажешь. Без потерь, не считать за потери, пару захромавших коней, остановить атаку на передовые редуты, это ли не настоящая победа. Он сиял, как новый алтын, правда, мне было что сказать ему по поводу риска. Ведь по лезвию бритвы ходил, чуть замешкайся его пищальники или же окажись враг чуток крепче, всё пошло бы прахом. Против двух рейтарских полков конным самопальщикам не выстоять ни пешими ни в седле. Сметут и растопчут. Однако удача была на его стороне, и потому ничего ему говорить я не стал – победителей, даже в столь малом, не судят.

Тем временем, оправившись от атаки конных пищальников, шведы получили подкрепление и снова пошли на штурм передовых редутов. До их падения оставалось меньше часа, что мне ясно дал понять Пожарский.

– Ежели не двинемся сейчас, – прямо высказался он, – так свеи первую линию укреплений возьмут.

– Ты помнишь, Дмитрий Михалыч, – без особой нужды напомнил ему я, – что драться мы будет не перед, а за редутами, когда свеи их сумеют-таки взять.

– Люди там гибнут, – гнул свою линию Пожарский, – а мы тут торчим без дела.

Конечно, он был прав, и возможно стоило повести в атаку пехоту, однако редуты ещё держались, и вели огонь по врагу. А значит наступление всей армии Густава Адольфа тормозится. Пока не будет покончено с нашими редутами, он пехоту и тем более кавалерию вперёд не пошлёт. Атаковать наши боевые порядки через проходы, оставленные между передовыми укреплениями стал бы лишь полный безумец, а уж безумным шведского короля никто назвать не мог.

– Атака конных самопальщиков их ободрит, – продолжал натиск князь, – но надолго ли. Коли не увидят, что войско им на выручку идёт, сами сердце потеряют, как недавно свеи. Быть может, и не побегут, но драться уже в полную силу не станут, коли поймут, что их аки агнцев в жертву приносят.

Я выругался про себя, однако поспорить с доводами Пожарского было сложно, да и нечего мне было ему возразить. Лишь согласиться, и командовать войску наступать. Уж это-то точно вселит уверенность в дерущихся на редутах стрельцов.

– Играть общий сигнал к наступлению, – велел я. – Идти медленно, сохраняя порядок. Малый наряд катить вместе с полковым.

Завоеводчики, которых у меня теперь было с десяток, если не больше, галопом умчались к младшим воеводам и головам, передавать мой приказ. И спустя четверть часа или быть может чуть скорее всё наше войско медленно двинулось вперёд.

Шагали полки нового строя, мерно покачивались поднятые к небу долгие списы пикинеров, разбитые на полусотни пищальники шли рядом с ними, неся на плечах оружие, а в левой руке у каждого уже курился дымком длинный фитиль. Катились пушки малого и полкового наряда – раз уж я решил воевать от обороны, так оно мне привычней, то эти орудия сыграют свою роль. Сдерживая коней ехали на флангах сотни поместной конницы и рейтары. В центре же гордо выступали наши гусары – конные копейщики с неизменным Лопатой-Пожарским во главе. Уже не одного его и князя Шереметева к седлу было приделано гусарское крыло, многие из конных копейщиков, особенно начальных людей, обзавелись такими же. Куда скромней выглядели конные самопальщики, но они-то в отличие от остальных всадников сегодня уже дали врагу прикурить да так что только дым коромыслом. Отдельно, подальше на левом фланге ехали татары, было их много, ехали они привычными чамбулами, без строя, однако само количество их производило впечатление. Узнав о том, что под моим командованием всякому сопутствует удача уже не только касимовцы, но и ногайцы из Белгородской орды, недавнего союзника моего свергнутого с царства дядюшки, шли в ополчение за ясырём и трофеем. Я брал всех, таков был уговор с крымским ханом, вот только использовать татар мог по своему разумению и за потери среди них никак не отвечал. Чем, откровенно говоря, и собирался воспользоваться.

Когда до редутов, которые продолжали штурмовать шведские передовые отряды, оставалось немногим больше двух сотен саженей, я велел остановить войско. Довольно. Идти вперёд через оставленные между редутами проходы не собирался. Однако и оставлять их без защиты, тоже. Слишком уж очевиден тогда будет мой замысел. И потому в эти проходы по моему приказу двинулись солдаты из полков нового строя. Пикинеры и команды пищальников, что должны помочь оборонявшим редуты стрельцам. Покатили и пушки малого наряд, правда, не все, что оставались у меня, кое-какой резерв я оставил при себе.

Теперь оставалось ждать, что предпримет в ответ на это Густав Адольф, и тот мои ожидания вполне оправдал.

* * *

Его величество удовлетворённо кивнул, наблюдая за выдвижением на позиции московитской армии.

– Герцогу Скопину надоело сидеть в тылу, – высказался он, – и он решил начать действовать. Что ж, весьма похвально. Пора показать ему, на что в самом деле способна наша пехота.

Пока шли безуспешные штурмы передовых редутов и люнетов врага, понять это было сложно, ведь взять их так и не удалось, несмотря на все усилия и подкрепления, что слал король на передовую.

– Общий приказ, – громче проговорил его величество, – вперёд. Начинаем общую атаку по всему фронту.

– Мы ударим одной лишь пехотой, ваше величество? – решил уточнить педантичный во всём Горн.

– Пока только пехотой и пушками, – кивнул король, – а как обнажатся слабые места в московитской обороне, туда и ударит кавалерия.