Текст книги "Противу други своя (СИ)"

Автор книги: Борис Сапожников

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 39 страниц)

Спорить упландский полковник не стал, лишь пришпорил коня, направив того в сторону лагеря. И это решение стало для Мансфельда роковым. Кто и как увидел, что полковник пустил коня к лагерю, осталось загадкой. Но по рядам ещё державшейся каким-то чудом пехоты тут же пробежал короткий панических слух. Его повторяли из уст в уста державшие строй пикинеры и прикрывающих их мушкетёры.

– Полковник уходит, – говорил он. – Дёру дал следом за конницей. Некому больше командовать. Мы сами по себе. Не будет подкрепления. – И конечно же завершалось всё самой страшной для любого солдата фразой. – Все мы тут пропадём. Сгинем без покаяния.

И опускались руки, роняли пики и мушкеты, а и те, кто держал ещё оружие, всё чаще глядели через плечо, прикидывая как бы сбежать. Уже и грозные унтера больше не были так страшны, ведь и они кидали взгляды по сторонам, как тут дисциплину сохранять если главная опора её вот-вот вывалится, и унтера побегут вместе с простыми солдатами. Вот уже один, потом другой, третий сражавшийся отдельно от других отряд, ощетинившийся ежом пик, рассыпался на отдельных солдат, кидавшихся прочь. Они бежали с поля боя, прикрывая голову руками от секущих ударов вражеских сабель. Бежали, побросав оружие, иные даже кирасы срывали с себя, оставляя лишь шлемы, которые спасают от страшных московитских сабель. А ведь враг не щадил никого – убивал всех без разбора, простых солдат, унтеров и даже офицеров из дворян, кого обычно принято было щадить. В этой дикой стране не щадили никого – ни друг друга ни тем более чужаков.

[1] 7117 год от Сотворения Мира, он же 1609 год от Рождества Христова

* * *

Правый фланг шведского войска уже не погибал, он рассыпался, переставал существовать. Не воспользоваться такой возможностью было бы просто грешно, и конечно же я её не упустил.

– Князь Дмитрий, – обернулся я к Пожарскому, – говоришь, скучают муромские да владимирские дети боярские, так вот куда им ударить надобно, – указал я на рассыпающийся правый фланг шведов. – Рубить всех, свеев, православных, не важно, там все враги – никому никакой пощады!

– А кто над ними воеводой будет? – тут же спросил Пожарский, сам рвавшийся в бой, но я снова его не пустил.

– Валуев пускай идёт, – подумав, ответил я, – а то слишком уж он увлёкся пушками, пускай вспомнит, как в седле сидеть да саблей махать.

К тому же чин думного дворянина, пускай и полученный от моего дядюшки, обеспечит ему достаточно уважения со стороны муромских и владимирских детей боярских.

– Смолян пускай при себе завоеводчиками держит, – добавил я.

Мало было у нас смоленских дворян в поместной коннице, однако авторитет их, выдержавших долгую, изнурительную осаду был достаточно велик, чтобы ни у кого не возникло и малейших сомнений в том, что они верно передают волю воеводы.

– Рейтарам и татарве, – продолжал отдавать приказы я, – бой обойти и ударить по подкреплению, что бросит туда свейский воевода. А после татары пускай хватают в полон бегущих свеев. Им был обещан ясырь для крымского хана, вот пускай и берут. Рейтарам боя съёмного с врагом не принимать, отделать из пистолетов и уходить обратно за пешцев.

Нам пришлось заключить договор с крымским ханом, которому через касимовских и казанских татар отправили богатые поминки, на которые ушла добрая толика собранных в Нижнем Новгороде денег. Но кроме того крымскому хану обещали и ясырь, вот только отдавать ему православных я не собирался, а вот шведов почему бы и нет, их никому не жаль.

И вот по моему приказу на правый фланг шведского войска, где воровские казаки и дети боярские рубили разбегавшуюся пехоту, обрушились конные сотни муромских и владимирских дворян. На свежих конях, не измотанные долгой битвой да ещё и поддержанные оставшимися на фланге конными пищальниками, обстрелявшими врага перед атакой нашей поместной конницы, они легко опрокинули уставших шведов и воровских казаков с детьми боярскими. Измотанные долгой рубкой, пускай они в ней и побеждали, люди «царя Дмитрия» обратились в бегство, не приняв боя. Новгородские союзники шведов от них не сильно отстали. Схватка длилась считанные мгновения. Муромским и владимирским дворянам достаточно было в сабли ударить, чтобы опрокинуть врага. А следом они принялись за самих шведов. И вновь врага хватило совсем ненадолго, бегущих пикинеров и мушкетёров рубили с седла, не щадя никого. Отдельные отряды ещё держались, однако стоило к ним подобраться рейтарам и обстрелять их из пистолетов, как вроде бы крепко стоявшие отряды начинали рассыпаться. А когда на помощь рейтарам и дворянам подошли конные самопальщики, тут уже весь вражеский правый фланг побежал.

Тогда-то и развернулись во всю ширь татары. Лёгкие всадники неслись по полю боя, пуская в ход арканы. Они больше ловили людей, чем рубили их. Волокли их на арканах обратно в наш стан, чтобы там связать как следует. Татарских пленников после осмотра и торга (ведь иных офицеров, желавших перейти к нам на службу, по договору с татарами мы могли выкупить) отправят длинными пешими караванами в Крым, задобрить тамошнего хана, чтобы не учинил набега на русские земли, ведь отразить его мы были просто не в состоянии.

* * *

Генерал Мансфельд опустил зрительную трубу. Смотреть было не на что. Он проиграл этот бой, и теперь нужно спасать армию, выводить её из-под удара, чтобы минимизировать потери. Он потерял полки правого фланга, сейчас их солдаты бегут в лагерь, а их ловят эти чёртовы татары. На левом же всё складывалось не так печально, однако о том, чтобы одержать там верх на вражеской пехотой, пускай и сильно измотанной атаками на крепкие шведские и наёмных роты, не могло быть и речи. Кавалерийская рубка шла вяло, московиты ещё пытались прорваться, но без прежнего огня, понимая, что лишь сковывают шведскую кавалерию, не давая ей ударить в другом месте. И с этой задачей они справлялись отлично.

Упландский полковник вернулся из лагеря с теми рейтарами и хакапелитами, кого сумел снова поставить в строй. Всё же он был достаточно опытен и смог вернуть многих. Вот только слишком поздно. Вернулись и московитские союзники, разбитые свежей конницей Скопина. Кидать их снова в бой даже против уставших от постоянных атак врагов Мансфельд не рискнул бы.

– Герцог Одоевский, – велел он командиру союзников, – уводите своих людей в лагерь. Вы будете нашей последней линией обороны, если герцог Скопин решит атаковать.

А в том, что этот безумный московит атакует, Мансфельд не сомневался.

Одоевский кивнул в ответ и убрался в лагерь вместе со своими потрёпанными конными дворянами.

– Господа, – обратился Мансфельд к капитанам рейтарских эскадронов, – вам придётся потрудиться. Нужно прикрыть пехоту, пока она будет выходить их боя.

Работа не слишком почётная, однако нужная, пускай и в самом деле тяжёлая. Но делать её придётся и командиры рейтарских эскадронов это понимали.

– Готовьте своих людей, господа, – велел им Мансфельд, – через четверть часа я велю трубить отступление по всему фронту.

Вот тогда-то эта самая тяжкая работа и начнётся.

* * *

Я опустил зрительную трубу и обернулся к князю Лопате-Пожарскому, недавно вернувшемуся с фланга. Тот сам возглавил атаку наших конных копейщиков, оказавшуюся весьма успешной. Врага удалось опрокинуть и не приди вовремя ему на помощь хаккапелиты, то вполне возможно, шведских рейтар вышло бы разгромить полностью. Но и без того они боя больше не приняли и стоило только конным копейщикам отойти, как умчались в свой лагерь, обойдя схватку воровских казаков и детей боярских с новгородскими союзниками Мансфельда.

– Крепкого ты им перцу всыпал, – высказал я вполне заслуженную похвалу князю Лопате, – долго будут помнить свеи наших конных копейщиков.

– Ляхов да литву помнят, – кивнул в ответ тот, – теперь и наших знать будут.

– Теперь науку ту надобно закрепить, – сказал я. – Как люди твои? Готовы в бой? Кони не пристали? Один раз ещё в атаку смогут пойти?

– Люди в бой рвутся, – без хвастовства заявил Пожарский, – да и кони пускай и не свежие, но на одну-то атаку их хватит. Куда бить прикажешь, воевода?

– Гляди, – указал я прямо зрительной трубой, – сейчас воевода свейский станет уводить людей в стан. Надобно ударить по ним всей силой конной, что есть у нас. Бери копейщиков и выборные сотни владимирские, рязанские и смоленские. Две шквадроны рейтар по краям. Им приказ, в съёмный бой до крайности не вступать, обстреливать врага из пистолей и уходить. Сотням Ляпунова я велю отходить, но охотники из них, ежели у кого силы останутся, поддержат тебя.

Вряд ли таких будет много, однако всё же кое на какую вторую волну атаки людей наскрести можно будет хоть сколько-то.

Пешие полки шведского войска подались назад, прогибаясь под атаками нашей пехоты. Однако и наши ратники уже слишком устали, были слишком вымотаны, чтобы навалиться всей силой и продавить вражескую оборону, сломить их силу окончательно. Но я ничего подобного от пикинеров ополчения и не ждал, они и так показали результат намного лучший, нежели я от них мог ожидать. Выучка и стойкость их оказались на высоте.

Стоило только шведам податься назад, как тут же в нашем стане запели трубы и застучали барабаны. Солдаты с долгими списами и прикрывавшие их стрельцы с пищальниками под команды окончательно сорвавших голоса урядников и иностранных начальных людей начали расступаться, давая дорогу разгоняющейся для лобовой атаки коннице. Возглавляли атаку, конечно же, конные копейщики, наши гусары, пускай и без крыльев, зато все в отменных бронях и при длинных пиках. За ними скакали выборные сотни рязанских, владимирских и смоленских дворян, лучшие в нашем войске, мало чем, кроме тех самых пик, уступавшие копейщикам. Многие среди них проходили обучение в гусарской шквадроне и не попали туда лишь потому, что местом не вышли. Как ни крути, а прекратить эти игры даже в ополчении не удавалось. С местнической системой не получалось бороться, несмотря на все приговоры Совета всея земли. За поместными сотнями ехали рейтары, готовясь палить из пистолетов. Если бой пойдёт как надо, им за сабли вовсе браться не придётся.

И вся эта силища единым кулаком обрушилась на отступающих, измотанных несколькими часами стычек шведов. Надо отдать им должное, они сумели вовремя остановиться, выставили пики против кавалерии. Однако князь Лопата-Пожарский не стал кидать конных копейщиков прямо на этот стальной частокол копейных наконечников. Он ударил в стык между двумя ротами, рассеяв не успевших выставить гишпанские рогатки мушкетёров, и гусары врезались во фланг, не успевшим ощетиниться пиками во все стороны солдатам. Поместные сотни с рейтарами обстреляли пикинеров из пистолетов и луков, выбив многих, и лишь после этого выборные сотни ударили в сабли. Рейтары же как и было приказано от съёмного боя уклонились, продолжая обстреливать пехоту из пистолетов, поддерживая поместную конницу. Этого измотанная шведская пехота уже не выдержала. Строй начал рассыпаться, солдаты бросали оружие и бежали.

Вот тут-то Мансфельд и показал себя!

Запели трубы, и все оставшиеся в его войске рейтары ринулись в атаку на потерявшую разгон нашу кавалерию. Прямо среди отступающих пехотных полков завязалась новая жестокая конная рубка. Теперь уже и нашим рейтарам пришлось пустить в дело сабли, уклоняться от съёмного боя и дальше у них не было никакой возможности.

Закованные в сталь шведские рейтары рубились отчаянно. На свежих конях, ещё не вступавшие в битву. Их подкрепили собранными в лагере сбежавшими туда с правого фланга вражеского войска рейтарами и хакапелитами. Перевеса добиться нам не удалось. Наших всадников было больше, однако враг оказался лучше выучен и сдерживать атаки поместной конницы, рейтар и даже конных копейщиков шведы были вполне в состоянии. Шведы отступали под натиском нашей конницы, но с главной задачей справлялись, они прикрывали отступающую пехоту.

– Конных пищальников на фланг, – велел я. – Ляпунова ко мне.

Рязанский воевода, как и Лопата Пожарский сам водивший людей в атаку, выглядел именно так, как и должен был выглядеть ратник после жестокого боя. В посечённом панцире лицо покрыто потёками засохшего пота и пятнами пороховой гари.

– Сколько людей рязанских готовы ещё раз в бой пойти? – напрямик спросил я у него.

– Хоть все, – ответил он, – да только едва треть доберётся до врага. Кони у многих приморены сильно.

– Выбери всех, кто сможет, – кивнул ему я. – Скажи, я сам поведу их.

– Ты теперь большой воевода, – попытался урезонить меня князь Дмитрий Пожарский. – Стоит ли рисковать так, Михаил?

– Стоит, Дмитрий Михалыч, – уверенно заявил я. – Надобно добить свеев сейчас, загнать их в стан, чтобы после и нос высунуть оттуда боялись.

Правый фланг шведского войска разбежался, и теперь конные сотни и татары Валуева орудуют там, заходя отступающим в тыл, пытаясь отрезать их от лагеря, куда бежали шведы и их новгородские союзники. Бой там разбился на отдельные стычки, схватки одного-двух человек, собрать конницу в кулак для нового удара Валуеву пока не удавалось. В центре наши гусары с выборными сотнями и рейтарами крепко завязли, шведская кавалерия сдерживала их атаки и потери там обе стороны несли немалые. В зрительную трубу я видел мечущихся по полю боя потерявших всадников коней, и было их довольно много. Нужен ещё один, решительный удар, который обрушит оборону врага, заставит шведов не просто отступить, но бежать в свой лагерь, позабыв о сопротивлении.

И для этого у меня остались лишь уставшие рязанские дворяне Ляпунова. Иных конных резервов у войска не было.

Но хватило и этого. Сперва оставшиеся пищальники, обойдя врага с левого фланга, обстреляли отступавшие в относительном порядке шведские пешие полки. Вряд ли многих убили, однако расстроить ряды сумели. И тут на них обрушились мы с Ляпуновым.

Я выбрал все конные резервы, что остались у нас. Ярославских дворян Елецкого, муромских и владимирских, что сейчас не дрались на правом фланге вражеского войска, ведомые Валуевым, рязанцев Ляпунова, нижегородских дворян. Все, кто оставался под рукой, пошли в атаку вместе со мной. И после этого бой превратился в избиение отступающих, а кое-где уже и бегущих шведов.

Мы неслись, рубили бегущего врага на галопе. Шведские и немецкие солдаты неслись со всех ног, побросав оружие, прикрывали головы руками, но это плохо спасало от наших сабель. Развернув всадников, я ударил во фланг ещё сдерживавшим натиск Лопаты Пожарского шведским рейтарам. Они тоже не выдержали удара и побежали, смешивая ряды. Все неслись к хорошо укреплённому лагерю, ища там спасения.

Конечно, врываться в шведский лагерь никто не горел желанием. Даже гнать до него врага не стали. Лишь татары, охочие до ясыря, носились среди бегущих шведов, выхватывая то одного то другого и утаскивая прочь на аркане.

Стоило только в шведском лагере заговорить пушкам, как вся наша конница, кроме самых лихих и жадных татар без приказа развернулась и поспешила вернуться на позиции. А после я почти сразу велел играть отступление. Мы возвращались в наш стан. С победой. Не полной, но весьма убедительной.

И только когда ехал вместе с другими князьями и воеводами к стану, я поднял глаза к небу. Солнце перевалило за полдень и день клонился к вечеру. По моим прикидкам сражение длилось часов десять, никак не меньше. Очень длинный день, но каким будет завтрашний, уж не покажется ли он ещё длиннее. Этого я пока не знал и с тревогой посматривал в ближайшее будущее.

Глава двадцать третья

Казацкий царь

Первого самозванца, кем бы он ни был, расстригой Гришкой Отрепьевым или ещё кем, князь Скопин знал хорошо. В бане даже вместе мылись, а это ведь дело серьёзное, да и видел он его не раз, неся службу в Кремле. И потому я сразу понял, передо мной не тот, хотя и до встречи никаких сомнений не оставалось. Если второй самозванец ещё мог быть каким-то чудом спасшимся Дмитрием, хотя и вряд ли, слишком уж кичился Сапега тем, что сажает на московский престол кого захочет, то уж третий точно фальшивый, кто бы его ни признал.

Но надо сказать вырядился «царь Димитрий» вполне соответственно обстановке. Золочёный юшман, шелом на голове с выбитым на налобнике Спасом Нерукотворным, сабля на поясе, алый как кровь кушак с золотыми кистями. Ну прямо царь как он есть, приехал со своими нерадивыми подданными поговорить. Вот только приём его ждал не самый радушный. Ни я, ни ехавшие вместе со мной князья Пожарский, Мосальский и Хованский-Бал, а вместе с ними и Лопата-Пожарский, возглавлявший отряд конных копейщиков, и Иван Шереметев, любивший покрасоваться в «литовском доспехе», несмотря на то, что уже побывавшем в бою, смотрелся весьма впечатляюще. Он даже одно крыло гусарское себе сумел раздобыть и слуги приделали его к задней луке седла. Но рядом со мной ехал Григорий Валуев, заслуживший эту честь лихой кавалерийской атакой. Но нужен он мне был по другой причине.

Самозванца сопровождали столь же пышно разряженные, как и мы, всадники, правда было их поменьше. А в отряде, ехавшем следом, вместе с псковскими детьми боярскими наравне скакали казаки. Некоторых сопровождавших самозванца людей я узнал сразу, Рощу Долгорукова и Дмитрия Трубецкого, память князя Скопина подкинула мне лицо псковского воеводы Ивана Фёдоровича Хованского, дальнего родича моего воеводы Ивана Андреевича Хованского, прозванного Балом. Скопин был знаком с ним по временам, когда вёл переговоры с Делагарди о помощи шведского короля Василию Шуйскому, которые, конечно же, без псковского воеводы обойтись никак не могли. Заруцкого я легко узнал и без подсказок память князя Скопина, тем более что тот его в лицо никогда не видел. Атаман ехал по правую руку от самозванца, уперев кулак в бедро, правя конём одними ногами.

Наши отряды встретились и остановились. Начиналось самое сложное – переговоры.

К тому времени прошло уже два дня после битвы со шведами, где и мы, и сторонники третьего вора, приписывали победу себе. Мансфельд отступил в лагерь, собрал все силы, ощетинился пушками и готовился подороже продать свою жизнь. Однако штурмовать его лагерь не спешили ни я ни самозванец. Оба понимали, начни штурм и есть немалый шанс получить удар в спину, ведь союзников в этой битве ни у кого не было, все мы были врагами друг другу. Поэтому и решились на переговоры, давая Мансфельду шанс окопаться посильнее, после чего взять его лагерь будет стоить слишком большой крови. Сам шведский генерал из-за палисадов и окопов, вырытых его солдатами и обслугой, и носу не казал, ожидая чем закончится блокада. Ведь начни мы с третьим вором воевать друг другом, уж он точно не упустит шанса ударить нам обоим в спину. Такая у нас вышла война.

Даже договориться о встрече оказалось весьма непросто. Самозванец требовал от нас всех, всего ополчения, целовать ему крест как законному царю, и вместе бить шведов. Для него и его окружения это был вопрос решённый, и никакому пересмотру не подлежал. Само собой, на приговор Совета всея земли им было наплевать, потому что никакой власти за нашим правительством ни сам самозванец ни его приближённые (а точнее те, кто на самом деле стоял за ним и правил его именем) не признавали. Сошлись на том, что нам всем надо было поглядеть на в третий раз чудом спасшегося «царя Димитрия Ивановича» прежде чем принимать хоть какое-то решение. Такой вот повод для встречи, вроде бы устроивший всех, предложил князь Литвинов-Мосальский, снова выручила его сноровка в придворных интригах, в которых он был закалён ещё со времён Годунова.

– Отчего молчите? – поинтересовался у нас, когда молчание начало затягиваться уже неприлично, князь Трубецкой.

Ни с кем иным тут бы говорить не стали, Трубецкой же пускай и воровской, но боярин, чин ему не только Тушинский вор выдавал, но и дядюшка мой, какой-никакой, а царь, подтвердил его.

– А чего нам с вами, ворами, разговоры вести, – усмехнулся я, сразу обозначая нашу позицию. – Совет всея земли, от которого мы прибыли, приговорил вас всех, крест целовавших вору третьему, Матвейке-ножовщику или же Сидорке-расстриге, признать воровскими людьми и поступать с вами соответственно.

– Разве не признаёшь меня, Михаил? – выехал вперёд сам самозванец, подбоченясь, словно он и в самом деле тут царь. – Не признаёшь во мне законного государя своего? Не ты ли матушку мою возил из Выксинской пустыни, чтобы признала меня? Не ты ли с мечом стоял во время торжеств свадебных? Не ты ли первым мовником моим в бане был?

– Да я то что, – отмахнулся я. – Может и признал бы, а вот ты, государь, коли государь ты в самом деле, его вот признаёшь?

Я кивнул на Валуева, сидевшего верхом в паре шагов от меня. Тут самозванец смешался, не понимая, кто перед ним. Он готов был опознать меня или Пожарского, о ком могли рассказать ему Долгоруков с Трубецким. А вот Валуев не был столь заметной фигурой, пускай и думный дворянин, но не при первом же воре. Да и Долгоруков с Трубецким если знали о его роли в свержении первого Лжедмитрия, то уж точно в лицо узнать не смогли бы.

– Ты говоришь, что чудом спасся в Москве, а после из-под Калуги, – повёл я разговор как будто в сторону, – так ли, государь?

Ободренный тем, что я зову его государем, самозванец кивал. Он ничуть не походил на первого, пускай и пытался подражать тому во всём, как научили его Долгоруков с Трубецким.

– А раз спасся ты чудом из Москвы, – усмехнулся я, – скажи, кто это рядом мной? Уж его ты знать должен, видал его как меня в бане, в двух шагах от себя. Разгадай загадку, государь, кто перед тобой?

– Не загадки пришёл я сюда разгадывать, Михаил, – решил взять нахрапом самозванец. – Лучше ты ответь мне, будешь крест целовать законному государю своему или быть тебе воровским человеком, как и всем в твоём ополчении⁈

– Ишь раздухарился, – уже откровенно потешался я. – Ну раз ты не скажешь, пущай он сам расскажет, верно, Григорий?

– Могу и пистолю достать для верности, – мрачно усмехнулся Валуев, – так оно надёжней будет. Ты не первый вор даже, потому как видал я первого вора как тебя, верно всё говорит князь Михаил. И больно долго он баял на расспросах, надоел уже, тогда я достал пистолю и всадил ему пулю в лицо. А после на лицо его, пробитое пулей моей, надели скоморошью маску, она и тебе подойдёт, вор, кем бы ни был ты, расстригой или ножовщиком из Новгорода.

Тут самозванец побледнел и натянул поводья коня, заставляя того отступать от нас с Валуевым, как будто он призрака увидал.

– Времени вам, – кивнул я его присным, – до завтра. Свейский воевода крепко заперся и сил у меня достанет выставить противу него заслон крепкий, а после вас в разбитом гуляй-городе взять. Крови то стоить будет православным много, да только никак иначе с ворами поступать нельзя. Вот и раздумывайте, решайте кто вы, воры или нет.

И не говоря более ни слова развернул коня и поехал прочь. Сопровождавшие меня князья и конные копейщики последовали за мной.

– Мог бы меня и в стане оставить, – пробурчал по дороге князь Хованский. – Там дел невпроворот, а ты меня таскаешь на переговоры, которых и не было считай.

– Не гневись, Иван Андреич, – примирительно ответил я, – надо было тебя родичу твоему показать, псковскому воеводе, авось так он сговорчивей будет.

В ответ Хованский-Бал лишь фыркнул и поторопил коня, спеша возвратиться ко всем своим важным и неотложным делам в нашем стане.

– И что думаешь, Михайло? – стоило только Хованскому отъехать как его место занял князь Пожарский. – Предадут вора его воеводы? Или с ним до конца останутся?

В голосе его слышно было сомнение, особенно во втором вопросе. Уверен, князь и без меня знает ответы, однако хотел получить подтверждение собственным выводам и желательно от меня.

– Трубецкой, как тростник на ветру колеблется, – ответил я, – он со своими стрельцами ушёл бы хоть тут же. Быть может, уже вечером сегодня будет тайный гонец от него. Заруцкому же нет дороги кроме как с вором, потому что казаки не поймут. Видал, как этот Сидорка или Матвейка вырядился, натурально казак. Заруцкий же о казацком царе только и мечтает, чтоб вольности побольше им перепало, а расплачиваться за них будет кто угодно, только не казаки. А вот Хованский – с ним сложней всего. Он ведь псковский воевода, а Псков стоит за вора, лишь бы против Москвы и Великого Новгорода. Поэтому даже если захочет, не сможет со своими детьми боярскими к нам переметнуться. Стать воеводой без города вовсе не то, что ему нужно сейчас.

– Трубецкой с одними стрельцами никуда не уйдёт, – покачал головой Пожарский. – Гуляй-город им сильно свеи поломали, возами не прикрыться теперь при отступлении, а без возов их воровские казаки да дети боярские порубят. Трубецкой может и воровской боярин, но понимает всё не хуже нашего, ежели ему Хованского на свою сторону перетянуть не удастся, то он останется в воровском стане. Но ведь кроме Хованского там ещё и Роща-Долгоруков есть.

– А вот у него дела плохи, – усмехнулся я. – Хованский для своих детей боярских да Заруцкий для казаков деньги получает из псковской земли, а тамошние бояре вряд ли не станут кормить ещё и людей Долгорукова. Его-то серебро у нас теперь, и из Вологды он вряд ли хоть полушку получил с тех пор, как Терехов увёл аглицкую деньгу и аглицких ратных людей из-под носа у Меррика.

– Ежели Трубецкой с Долгоруковым насядут на Хованского, – предположил Пожарский, – он и сдаться может. Не слепец же он и видит, как Заруцкий себе казацкого царя из третьего вора лепит.

– Подождём до вечера, – кивнул я, – вдруг он окажется мудреней утра.

* * *

Они встретились в Торжке. В гуляй-городе все были на виду, и потому все трое, не сговариваясь, покинули его, собравшись не в воеводской избе, где на них вполне могли наткнуться казаки Заруцкого, шатавшиеся по Торжку без дела, но в богатом купеческом доме. Хозяин его был только рад дать ненадолго приют сразу трём князьям да ещё и воеводам «царя Дмитрия». Насколько сам купец был верен этому царю, большой вопрос, однако на словах он был самым преданным холопом чудом спасшегося сына Иоанна Грозного. Да и принял у себя воевод ласково, накормил досыта, хотя в разорённом Торжке, особенно после того как округу заняли сразу три войска, с едой было туговато, и сразу после трапезы оставил дорогих гостей в покое. Они поднялись в небольшую горницу, где их вряд ли кто мог подслушать, правда, для верности перед дверью поставили урядника с парой стрельцов, просто на всякий случай. Бережёного как известно и Господь-Бог бережёт.

– Надобно, – первым взял слово Хованский, – как Заруцкий говорил уходить к Москве. Тверь нам ворота, быть может, и не откроет, если что мимо неё пройдём, самым скорым ходом, каким сможем, и к самой Москве выйдем. Осадим Делагарди в Кремле.

– С чего ты взял, Иван, – спросил у него Трубецкой, – что выйдет осадить его? А ну как Москва не откроет ворота нашему царю? Это нам с тобой он царь, а для них, – он сделал неопределённый жест, как будто указывая в сторону Москвы, – вор ещё один. Второй вон только до Тушина дошёл и там встал, покуда его не погнали оттуда. И мы можем дальше не пройти. Нет у нас наряда, чтоб стены московские ломать.

– Ты, Иван, – поддержал Трубецкого Роща-Долгоруков, – вроде как с нами, а на деле что же, за Заруцкого с его казаками да за вора стоять решил до конца?

– Вора, – прищурившись, глянул тому в глаза в Хованский, – а не ты ли ему под Гдовом после битвы крест целовал и царём истинным звал? Много ли времени с тех пор прошло, Григорий? А он тебе уже снова вор.

– Вор – не вор, – пожал плечами, пытаясь замять свою промашку Долгоруков, – да только прав князь Дмитрий, Заруцкий из него казацкого царя лепит, а нужен ли нам казацкий царь? Какая нам выгода с такого царя? Или всем предлагаешь показачиться скопом?

– Понимаю я тебя, Иван, – проникновенно проговорил Трубецкой. – Псков, даже если мы уйдём, будет и дальше стоять за царя Дмитрия, и деньги все, что бояре псковские собирают и шлют, достанутся Заруцкому. Нечем тебе будет платить своим детям боярским, как нынче и князю Григорию. А в ополчении же нам вряд ли положат ту же деньгу платить, как ратникам, что с самого Нижнего Новгорода вышли.

– Пока они там торчали мы уже свея били! – без особой нужды напомнил всем Долгоруков, который и в самом деле в последнее время испытывал сильную нужду, потому как из Вологды денег не слали и платить детям боярским как прежде он уже не мог. – Под Гдовом и после.

– Мы тогда били, – пожал плечами Хованский, – да не добили. Теперь пришёл их черёд.

– Что-то не вижу я чтобы бой закончился иначе чем под Гдовом, – решительно заявил Долгоруков. – Отошли все в свои станы и сидим там, ждём не пойми чего.

– Свейский воевода, – предположил Трубецкой, – может на подмогу из Новгорода надеется. Вдруг король его уже пришёл со всем войском да и спешит к нему на выручку.

– А нам чего ждать? – спросил у него Долгоруков. – Мне и самому не по душе идти на поклон к Скопину, я против него ещё в Нижнем был, когда на Совете всея земли старшего воеводу для ополчения выбирали. Да только нет у нас выбора. Мало нас, чтобы самим силой быть. Надо теперь сговариваться с теми, за кем сила. К свеям идти душа не лежит, верно, князь Иван? – припомнил он Хованскому недолгую службу свейскому королю. – Потому одна дорога нам теперь, в ополчение к Скопину. Надобно только условия для себя выговорить получше.

– А для этого, – нагнулся вперёд, приблизив лицо к лицам остальных, Трубецкой, – не с пустыми руками переходить в ополчение надобно.

– Что ты такое задумал, Дмитрий? – поинтересовался у него, также понизив голос до заговорщицкого шёпота, Хованский.

И Трубецкой принялся подробно излагать двум другим воеводам свой замысел. Когда же закончил, оба только головами покачали. Не особенно он им по душе пришёлся, да только выбор у них и правда невелик.

Солнце ещё не успело начать клониться к закату, как в воеводской избе Торжка, собрались те же трое воевод, а с ними атаман Заруцкий и сам «царь Дмитрий Иоаннович». Тот как на встрече со Скопиным и воеводами ополчения оделся натурально казак казаком и стоя рядом с Заруцким выглядел прямо как кошевой атаман или даже гетман, ведь одежда его была куда богаче и обильней украшена золотым и серебряным шитьём.

– Долго вас ждать пришлось, князья-воеводы, – глянул как будто разом на всех троих Заруцкий.

– У нас дела есть, – отрезал Трубецкой, – потому и задержались. Люди не вольные, как казаки, долг у нас есть перед государем, а не одни только вольности.

Заруцкий проглотил это почти прямое оскорбление. Сейчас, когда силы их были явно не равны неприятельским, несмотря даже на то, что свеи и ополчение Скопина вряд ли станут действовать сообща, ссориться нет смысла, нужно самим вместе держаться. И главное опорой земским отрядам был и остаётся законный царь, чудом спасшийся Дмитрий Иоаннович.