Текст книги "Эхо 13 Забытый Род. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Арон Родович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 30 (всего у книги 51 страниц)

Мне нравилось, как они держали логику. Никакой суеты, никаких сломанных поз. Простые, понятные траектории: от плеча вниз, от талии вверх, по дуге, по касательной – как линия, проведённая без линейки, но твёрдой рукой.

Ольга сместилась ниже плечом, чтобы освободить Милене доступ к шее, и при этом не отпустила Злату. Губы Ольги снова нашли тёплую вершину, прочертили её по кругу и на мгновение закрыли – достаточно, чтобы дыхание Златы сорвалось. Пальцы Ольги на бедре чуть сильнее сжали край кружева – не снимая, не двигая, просто обещая. Злата ответила коротким «мм», и этого было достаточно, чтобы я понял: она уже не просто «в теме», она в ритме.

Милена, поймав взгляд, который я нечаянно задержал на её профиле, подарила мне свой ответ: поцеловала Ольгу под ухом, опустилась ниже, сдвинула ладонью тонкую ткань на ширину дыхания – и вернула обратно, будто извиняясь за дерзость, хотя извинений не было. Ольга улыбнулась уголком губ и, не поднимая головы, протянула пальцы – нашла на спине Милены ту же точку, где секунду назад держалась Злата, – и провела вниз в том же темпе. Ритм сложился.

Я видел, как менялись роли – без слов. Когда Ольге нужно было вдохнуть и собраться, Милена забирала на себя внимание, добавляя глубины поцелуям. Когда у Милены на секунду дрогнула опора, Злата поддержала её под поясницей, и при этом ладонь осталась там, где тепло, – так, что это стало ещё одним жестом. Когда Злата слишком медлила, Ольга тянула её к себе, задавая скорость.

В комнате становилось жарче. Не из-за ламп – из-за защиты, которая таяла на коже. На скулах выступил лёгкий румянец, волосы липли к шее, на ключицах блестели крошечные искорки пота. Соски у всех троих набухли и напряглись – да, можно было перечислять технически, но я и так видел главное: они делали это для меня. Не ради друг друга – ради моего взгляда, моей реакции, моего выбора на сегодня.

Ольга наконец отпустила грудь Златы – только затем, чтобы тут же вернуться к ней щекой: она провела ею по коже, как бархатом, и на миг задержала губы там, где уже сама оставила след. Злата тихо рассмеялась – не громко, тёпло, – и скользнула ладонью к Ольге на поясницу, ближе к линии тонкой ткани. Милена подняла голову, поймала мой взгляд и, не отводя глаз, слегка прикусила низ шеи Ольги – там, где у неё всегда «включается ток». Ольга дернулась – не от боли, от «нашли» – и снова вытянулась дугой, подставляя себя обеим сразу.

Я позволил себе короткую мысль: «Так и должно работать». Задал тон – и дальше механизм сам находит частоту. Синхронизация – не фокус, если людям дать правильный ритм.

Они продолжали. Плавно, но всё смелее. Пальцы Ольги снова вернулись к краю алого кружева Златы – не под него, а вдоль – и пошли вверх по внутренней дуге бедра; ладонь Милены на груди Ольги стала глубже, тяжелее; Злата, чувствуя, что её очередь блеснуть, опустила губы на ключицу Милены и медленно повела их к центру – туда, где тепло собирается быстрее всего.

Я видел, как каждая из них время от времени проверяет: «Смотришь?» И каждый раз, когда я намеренно задерживал взгляд на одной, две другие не исчезали – они подыгрывали. Если я смотрел на Злату, Ольга подчёркивала её линию, Милена открывала доступ к её шее. Если на Ольгу – Злата «держала» её грудь, а Милена поднимала ей подбородок поцелуем, чтобы картинка стала яснее. Если на Милену – Ольга и Злата работали руками так, чтобы её профиль и её дыхание были в центре внимания.

Это была уже не «примерка» и не «случайный падёж». Это была выстроенная сцена на грани – без грязи, без лишних слов, без того, что заставляет стыдиться. Только тепло, кожа, дыхание, кружево, которое всё ещё оставалось на месте, и три разные женские манеры, сложившиеся в один общий темп.

Они сами почувствовали момент, когда рисунок позы исчерпал себя. Ничего не сказали – просто дыхание стало иначе считаться, и я понял: сейчас всё перестроится.

Злата двинулась первой. Она оттолкнулась ладонями от спинки дивана, скользнула коленом по обивке и, не теряя контакта с Ольгой, перешла выше. Села ей на грудь, постояла миг – словно проверяя равновесие, – и ещё поднялась вперёд, пока её кружево не оказалось прямо над лицом. Это выглядело не как импульс, а как решение. Упрямое: «я не проиграю».

Ольга встретила её без тени сопротивления. Лёгкое движение подбородка, руки уходят по талии вверх, одна – фиксирует, другая – гладит. Ладонь обрисовала линию, где кружево держит форму, – не рывком, нет – и тонкая лента дрогнула, уступая. Ткань сдвинулась на ширину дыхания, аккуратно, как если бы её попросили «постой здесь, мы сейчас вернём». И в ту же секунду губы Ольги нашли там тепло. Злата выдохнула коротко и глухо, выгнулась дугой, пальцы сами вцепились в край спинки.

Милена не дала ритму провалиться. Опираясь локтем рядом с бедром Ольги, она скользнула ниже – по животу, по тонкой дорожке до резинки, и уже не останавливалась на «границе». Её пальцы лёгко сдвинули ткань в сторону, так, что больше нечего было прятать, и губы легли туда, где кожа сразу отвечает. Ольга дернулась – не от внезапности, от узнаваемого тока, – и раскрылась навстречу, её колени чуть разошлись, давая Милене место и право.

Композиция зафиксировалась:

– Ольга – в центре, на спине, волосы разметались по подушке, взгляд открыт;

– Злата – сверху, колени по обе стороны головы Ольги, кружево сдвинуто, дыхание сбивается на каждом «ещё»;

– Милена – снизу, между бёдер Ольги, удерживает ладонями и задаёт ритм, который уже невозможно спутать ни с чем.

Я смотрел и видел: это спектакль не про них друг для друга – это спектакль для меня. Каждая фраза тела – адресована прямо в мой зрачок.

Злата поймала мой взгляд и, словно отвечая, чуть сильнее подалась вперёд. Ольга приняла этот вес, не отводя губ, руки у неё работали уверенно: одна держала Злату за талию, вторая – потрогала, словно проверяя, всё ли точно так, как нужно, – и вернулась к работе. Движения стали медленнее, точнее, глубже – и в комнате стало горячее, чем минутой раньше.

Милена, казалось, знала все точки Ольги лучше меня – или просто слышала её дыхание точнее. Она играла темпом – то замедлялась до едва заметного касания, то ускорялась, как удар сердца после короткого бега. Пальцы у неё работали как фиксаторы, ладони держали бёдра от лишней дрожи, и я понял, почему Ольга сейчас – эпицентр. На ней сходились сразу два фронта, и оба добивались моего внимания.

Взгляды шевелили картину. Когда я задерживал глаза на Злате, она выгибалась сильнее, смещала колени на ширину ладони, чтобы Ольге было удобнее, и ещё смелее отпускала кружево «в сторону». Когда я переводил взгляд на Милену, та встречала меня – поднятыми на миг глазами – и в этот же миг давала Ольге ровно тот импульс, который гарантированно забирал у неё голос. А если я смотрел на Ольгу – две другие вдруг оказывались внимательными к её лицу: Злата скользила ладонью по щеке, Милена целовала кожу чуть выше, чем секунду назад, – чтобы я видел выражение, не только движение.

Угол света делал кожу будто влажной – не от ламп, от дыхания. На ключицах блестели маленькие искры, как росинки. Соски у всех троих стояли остро, будто на холоде, но холодом здесь и не пахло – наоборот, из воздуха медленно выпаривалась сдержанность.

Ольга наконец позволила себе звук. Короткий, сорвавшийся, не похожий на слова. Это был звук женщины, которой сейчас хорошо. После него она подняла глаза на меня так, как поднимают их, когда уже не пытаются выиграть – хотят, чтобы выбрали. В этом взгляде не было покорности. Там было «смотри».

Злата пошла дальше. Она перестала держать спинку дивана – положила ладони на свои колени, шире поставила стопы, давая Ольге чуть больше свободы. Лента кружева и так уже держалась только на честном слове; теперь она и вовсе стала лишь меткой, подчёркивающей откровенность. Ольга не спешила. Она работала медленно, как с драгоценностью, которую распаковывают без спешки, чтобы каждую деталь посмотреть, запомнить и сохранить в памяти. Злата зажмурилась, улыбнулась уголками губ – та самая маленькая победная улыбка упрямой девочки, – и резко вдохнула, когда Ольга изменила угол.

Милена прибавила огня снизу – и я почти физически услышал, как сцена встала на одну волю. Ольга перестала «держаться» и отдалась движению, спина прогнулась, пальцы уцепились в колени Златы – не чтобы оттолкнуть, чтобы притянуть. Эти полсекунды честности дороги – их невозможно сыграть. И Злата это почувствовала: она дрожала на каждом втором вдохе и каждые три – четыре движения бросала на меня взгляд – быстрый, торопливый, но точно в центр.

Я отметил для себя две вещи. Первая – время. Мы уже перелезали через разумный предел, но мысль «опоздаем» не звучала предупреждением; звучала как констатация, на которую никто не собирался реагировать. Вторая – синхронизация. Её не придумать и не напечатать. Её можно только уметь ловить всем телом. И они это делали.

Милена подняла голову – не чтобы остановиться, чтобы увидеть лицо Ольги. И увидела – то самое выражение, ради которого стоит позволить сцене дойти почти до края. Она наклонилась выше, провела губами по животу, задержалась у тонкой дорожки, – и снова вернулась туда, где нужна была больше всего. Пальцы её на внутренней стороне бедра работали как якоря: не пускают «улететь раньше времени», но и не держат слишком жёстко.

Я смотрел на Злату, и она, словно прочитав, сделала ещё одно смелое движение: чуть сместила таз, так, чтобы Ольге было проще держать ритм и воздух. Это был взрослый жест – не демонстративный, а функциональный. В нём не было кокетства; там была забота о чужом «хорошо». Я запомнил его отдельно. Таких жестов обычно не ждёшь от тех, кто впервые оказался в подобной игре.

Секунда – и я понял: если оставить их в этой позе ещё чуть-чуть, финал придёт сам. А нам нужно было сохранить «край», а не перейти через него. И – да, упрямо – успеть на бал, даже если уже поздно.

– Дальше, – сказал я негромко. Не команда – точка. Трое услышали.

Перестройка пошла без слов. Злата, всё ещё дрожа, откатилась на бок и сползла чуть ниже, освобождая Ольге воздух и взгляд. Милена поднялась коленями на диван и заняла её место над Ольгой – не полностью, а так, чтобы одна ладонь у неё осталась на бедре, вторая – на животе. Ольга, поймав идею, приподнялась на локтях и потянулась к Злате – теперь уже её очередь была «сверху», но в другом, более бережном смысле.

Ткань и там, и там так и осталась «сдвинутой». Смысл «снимать» исчез – они очень ясно показали мне то, что хотели показать. Настолько ясно, что я почувствовал, как сам вцепился пальцами в подлокотник, хотя ни разу этого не делал.

В новый рисунок каждая вошла как будто в давно выученную партию. Ольга взяла Злату за талию и потянула к себе, выбирая удобный угол – ей нужно было видеть лицо, не только держать тело. Милена наклонилась к груди Ольги, и её поцелуи стали почти медитативными: неторопливые, длинные, с задержками в тех точках, где Ольга уже «знает». Разница между «знает» и «любит» – одна секунда. Милена давала обе.

Злата, всё ещё не до конца вернув дыхание, послушно подалась – и тут же ответила, как только смогла: ладони у неё легли на бока Ольги, сжали их, пальцы спустились ниже, там, где тепло поднимается быстрее всего. Ольга закрыла глаза и выдохнула с тем самым звуком, после которого вопросы «кого выберешь» звучат не вызовом – обещанием.

Дальше они работали втроём, как хорошо собранный механизм:

– если я смотрел на Милену, две другие открывали ей пространства – плечо, горло, грудь Ольги – чтобы я видел, как она делает своё дело;

– если на Ольгу – Злата принимала её лицо в ладони, Милена показывала профиль, и я читал каждую микродрожь;

– если на Злату – Ольга подчёркивала её линию, Милена служила фоном, который не гасит, а даёт масштаб.

Где-то здесь я понял, что «на грани» – не фигура речи. Они действительно шли по самому краю. Полное обнажение – без снятия; поцелуи – там, где их редко кто видит; ритм – тот самый, после которого не думают, а делают. И всё это – чисто, красиво, без грязного нажима. Только дыхание, кожа, кружево, которое теперь служило не одеждой, а рамкой картины.

Я не вмешивался. Дыхание, кожа, кружево – всё это склеилось в один тёплый шум, и у меня наконец получилось просто смотреть. Они делали это для меня – не друг для друга, не ради злости и не ради победы. Ради моего взгляда.

В какой-то момент я всё-таки глянул на часы. Лишь миг – привычка, не больше. Но этого мимолётного жеста хватило: Ольга поймала отражение циферблата в моих глазах и еле заметно кивнула Милене. Та ответила таким же едва заметным жестом, ладонь задержалась у Златы на талии – словно ставя мягкую точку.

Темп сам собой пошёл на убыль. Не обрыв – плавное затухание. Поцелуи стали короче, ладони – легче. Злата первой отстранилась на полладони, будто возвращая себе воздух, и виновато, по-девичьи улыбнулась мне: мол, мы знаем, что пора. Ольга провела щекой по её коже – последний штрих, как подпись на картине, – и отпустила. Милена скользнула взглядом между нами всеми и, не говоря ни слова, помогла Злате сесть ровнее.

Мысль «опоздаем» в комнате прозвучала без звука, но её услышали все. И это было правильно.

Они поднялись почти одновременно. На секунду будто стало неловко от собственной смелости – та самая после-вкусная тишина, в которой не хочется разрушать хрупкость момента словами. Я только кивнул: увидел. Дальше – бал.

Злата первой нашла голос – уже деловой:

– Нам нужен вечерний макияж. И волосы.

Она распахнула дверь и коротко сказала в коридор:

– Визажистов и парикмахеров – сюда, срочно.

Шальная императрица…

Ответ пришёл быстро. Минут через пять влетела небольшая бригада – шесть человек, по двое на каждую. Без придворной напыщенности, просто профессионалы с чемоданчиками. В комнате быстро расставили свет, разложили кисти, спреи, щипцы. Никто не задавал вопросов «что тут было» – в столице ценят умение не видеть лишнего.

Дальше всё пошло в том самом новом ритме – не в ускоренном, а рабочем. Зеркала под углом, клипсы на пряди, тон, коррекция, лёгкий контур. Ольга закрыла глаза и позволила мастеру выровнять тон кожи до фарфоровой гладкости; Милене подчёркнули скулы и «спрятали» упрямую прядь в собранный высокий хвост; Злате уложили волосы мягкими волнами, которые держали форму и не кричали о себе. Я впервые за вечер понял, насколько уверенно они умеют переключаться: ещё миг назад – искры, а сейчас – чистая дисциплина красоты.

Украшения лёгли на свои места так, будто изначально были созданы именно под эти лица. Ольга примерила серьги – мастер подал зеркало, и она, не открывая глаз, только кивнула: «оставляем». Милене пристегнули тонкое колье – и образ сразу «собрался». Злате поправили линию бровей, чуть темнее ресницы – и в отражении появилась та самая императорская дочь, но уже моя невеста, не просто титул.

С духами они возились дольше, чем с камнями. И правильно. Я наблюдал, как Ольга выбирает между двумя флаконами – один слишком сладкий, другой слишком «умный». В итоге она остановилась на том, где цитрус тонко уходит в древесный шлейф. Милена взяла что-то сухое, пряное – запах шафрана и тёплой кожи, который не спорит с клинком на поясе, которого сегодня, конечно, не будет. Злата долго нюхала крышечку, потом едва коснулась запястья пудровым оттенком – очень сдержанным, очень взрослым. И я понял, что это тоже было решение: не переигрывать.

Где-то между пудрой и тушью в комнату снова заглянули курьеры – осторожно, на полшага. Злата одним взглядом отправила их обратно: всё, что нужно, уже здесь. Мы действительно сделали ставку на вещи Оболенского и несколько нейтральных «штрихов» от великих – без риска и без лишних реверансов. Оставшееся аккуратно сдвинули к стене: заберут после.

Я поймал ещё один живой момент, за который люблю такие «мирные» сборы. Милена, уже с полу-готовой причёской, поймала Ольгу за локоть и молча помогла ей застегнуть сложную застёжку на спине – просто потому, что так быстрее. Ольга, в ответ, без слов поправила Злате тонкую ленту на платье – в том самом месте, где она могла бы некрасиво «заломиться» на фото. Никаких «соперниц», только странное сестринство троих, которые ещё десять минут назад вели свой тихий бой за мой взгляд.

Ритм не распался – просто сменил жанр. Теперь в нём щёлкали кисточки, звенели тонкие цепочки, шуршали чехлы. Комната постепенно переставала быть «тёплой» и становилась «официальной». В этом тоже был кайф: видеть, как огонь собирают в форму, а не тушат.

– Губы – спокойнее, – попросила Злата у визажиста, и та поняла с полуслова. Ольга, глянув на меня в зеркало, едва уловимо улыбнулась: шутки кончились, началась работа. Милена сверилась с часами – впервые за весь вечер не на моих, на своих – и тихо выдохнула: успеваем.

Флаконы закрылись, кисти уехали в чехлы. Визажисты и парикмахеры, как и пришли, – быстро и ненавязчиво – исчезли за дверью, оставив после себя только ровный свет и запах чистоты, в котором еле слышно прятались цитрус, специи и пудровая теплотa.

Они встали рядом – не строем, нет, – как в витрине, где каждая вещь на своём месте и не кричит на соседку. Я ничего не сказал. И не нужно было. Три женщины, три разных темперамента – и один общий взгляд на меня: «готовы?»

Я кивнул. На секунду позволил себе запомнить их такими – ещё до лестниц, журналистов и музыки. Таким моментам редко дают пожить дольше шага к двери.

– Пойдём, – сказал я уже обычным голосом. И это был не приказ, а самое простое приглашение на вечер, в котором, кажется, нам действительно будет что вспомнить.

Глава 20

– Спать – это, конечно, хорошо… – пробормотал я себе под нос. Курьер у двери дёрнул ухом, и я понял: завтра весь дворец будет шептаться, что дочь Императора сама объявила, где проведёт ночь.

Слова прозвучали тише шёпота, но этого хватило. Курьер у двери, прижавший к боку очередную коробку, дёрнул ухом, как лошадь на выстрел. Вот и всё – завтра весь дворец будет шептаться, что дочь Императора сама объявила, где проведёт ночь. Хуже слухов только молчание.

Милена напряглась, будто вытянули клинок:

– Я её убью.

Ольга посмотрела поверх очков-заколки – спокойно, но не менее жёстко:

– Вместе.

Я поднял ладонь, обрезая спор, пока он не перешёл в действие:

– Стоп. Кто с кем и где – решим после бала. И да, – я задержал взгляд на обеих, – я всё вспомнил. За те ночи нас будет ожидать разговор.

Ольга отвела глаза, Милена прикусила губу, Злата вспыхнула мгновенно, краснея от ключиц до ушей. Она-то понимала, что речь не про неё – но именно поэтому ощущала себя третьей лишней. Или первой лишней? Впрочем, для меня это лишь стало поводом двинуться дальше.

Я шагнул к двери:

– Курьеры. Всё от князя Оболенского и от остальных из Тринадцати уже занесли?

– Да, барон, – отозвался старший, кивнув.

– Отлично. Все прочие дары оставляете у двери. Внутрь больше никто не заходит. Передавайте так всем.

Дверь захлопнулась. Я вернулся к своим и оглядел троицу.

– Роли распределим сразу. Злата, – я посмотрел на неё прямо, – ты знаешь фамилии, гербы, тонкости. Это твоя зона. Нам нельзя облажаться и выйти в платье, которое вызовет ненужный скандал. Так что ты отбираешь то, что можно носить. Всё лишнее – без разговоров в сторону. Раз уж ты решила сегодня объявить всему дворцу, где проведёшь ночь, то хотя бы помоги мне в этом.

Девушки втроём занялись коробками: платья, украшения и обувь быстро разложили и отобрали нужное. Работа шла в темпе, без моих подсказок – каждая знала, что делает.

Когда началась примерка, привычное деловое спокойствие сменилось соперничеством. Каждая из них старалась выглядеть так, чтобы именно на неё падал мой взгляд.

Злата держалась дольше всех, но в итоге решилась на шаг: сменила простое бельё на более смелое. Не потому что хотела кого-то соблазнить, а потому что никогда не терпела поражений. Упрямство не позволило ей остаться в стороне.

Ольга и Милена приняли вызов. Их соперничество стало очевидным, но всё это оставалось игрой характеров, а не чувств. Я не вмешивался: мне переодеваться не требовалось – костюм с приёма у Императора был достаточно хорош и для бала.

Игра оказалась на грани. В ней было больше жестов и намёков, чем необходимости. Время тянулось, но я не спешил прерывать – картинка стоила того. Даже Злата, сначала державшаяся в стороне, не выдержала и включилась: упрямо, словно доказывая самой себе, что не уступит ни в чём.

Эта импровизация заняла больше, чем я рассчитывал, но в ней не было пошлости – только соперничество, обернувшееся для меня зрелищем. Я оставался сторонним наблюдателем: самому переодеваться не требовалось, костюм с приёма у Императора подходил и для бала.

Я не вмешивался. Для меня это был спор характеров, не тел. Соперничество, в котором каждая показывала свою суть: сила, опыт или упрямство. Ради такого действительно можно было опоздать. Но в какой-то момент я машинально взглянул на часы, и этого хватило, чтобы они сами сбавили темп.

Дальше всё пошло по делу. Визажисты и парикмахеры быстро сделали свою работу: причёски, макияж, лёгкие штрихи, запахи. Когда мастера ушли, передо мной стояли три разные женщины – сила, разум и упрямство. Они смотрели на меня так, будто хотели услышать один ответ: «Готовы?» Я лишь кивнул. Вечер обещал быть долгим. Я кивнул. Мы вышли из комнаты, готовые к балу.

Мы вышли из комнаты без лишних слов. Я – в том же костюме, в котором стоял перед Императором: уверенный, без попытки «переизобрести» себя за сорок минут. Девушкам было что менять; мне – нет. У двери нас уже ждал слуга, поклонился и предложил идти за ним. Я только кивнул. Внутри было необычно тихо – не неловко, именно тихо: каждая из них сдержала на губах то, что звучало минутами ранее в жестах и взглядах.

Милена шла слева, и красный на ней работал честно. Платье тянулось ровной, струящейся линией, без излишних переломов, будто его кроили по памяти о её походке. Золотая вышивка ложилась тонкими ветвями – по плечам, чуть ниже ключиц, по линии талии – и не «кричала», а подчеркивала, где у неё сила, а где слабость, которую никто не увидит. Разрез на бедре – именно столько, сколько можно назвать «аристократической смелостью»; не вызов, а намёк: да, вспыхну, если надо.

Украшения она выбрала так же сухо, как и ведёт клинок: тонкое колье-нить, серьги без лишних подвесок и круглый браслет на запястье, который не мешает руке. Каблук – тонкий и длинный. Волосы собраны в высокий хвост, упрямая прядь укрощена шпилькой. Запах – пряный, сухой, с тёплой кожей в шлейфе. Когда она повернула голову, золотая нитка на шее коротко вспыхнула – и погасла, словно выжидая.

Ольга – справа: чёрно-белое, точное, как формула. Белая гладь корсажа ловит свет, чёрный шёлк юбки гасит его обратно, и между ними – тонкая граница, прочерченная линией. Силуэт строгий, сдержанный, но не холодный: её «да» слышно не громче шёпота, просто его нельзя не услышать. Линия плеч – без бретелей, открытая, потому что она умеет держать осанку и тишину одновременно.

На ней металлический акцент – ожерелье из серебра, гладкое, как вода, и серьги-капли. Перчаток нет: руки у Ольги говорят сами за себя, и она не прячет их, когда берёт своё. Волосы уложены волной на один бок, на виске – едва заметная заколка с прозрачным камнем. Запах – тонкий цитрус, уходящий в древесину; умный, «несладкий». Когда она улыбается одним уголком, кажется, что это сделал аромат, а не она.

Злата – между ними, на полшага впереди, как и положено дочери Императора, даже если это не официальный протокол. Белое платье без лишних украшений и с аккуратным, почти скромным декором по линии талии. Никаких «канделябров» из камней; только гладкая ткань, сдержанный V-образный вырез и рукава, прижимающиеся к коже, будто платье слушает её дыхание. В этой белизне есть парадокс: в ней упрямство читалось ярче.

Её украшения – самая сдержанная игра. Тонкая цепочка на шее с маленьким знаком, серьги-гвоздики, узкий браслет. Волосы уложены мягкими волнами, не «кукольными». Запах – почти прозрачная пудровая нота; не девушка из дворца, а женщина, которая решила не объясняться. Я поймал её взгляд – он не упрямился, как раньше; он измерял расстояние и признавал его преодолимым. Она, кажется, что-то про себя решила. Это было не «сдалась». Это было «выбрала».

Слуга повёл нас вниз по лестнице. Внизу ждала длинная чёрная машина – слишком узнаваемая, чтобы не сравнить с императорским кортежем, и достаточно «проще», чтобы это сравнение не было похвалой. Снаружи – строгий лак и ровный рельеф брони под дверными линиями; изнутри – белая кожа, свет мягких полос вдоль потолка, всё чисто и собранно. Императорский лимузин – как правило. Этот – как хорошее повторение. И, честно, это повторение меня устроило.

Мы расселись без церемоний. Я – ближе к двери. Ольга – напротив, Милена – по диагонали, Злата – рядом, но так, чтобы не касаться лишний раз. Столик выехал бесшумно: узкие флейты с шампанским, миниатюрные канапе – смешно выверенные по композиции, будто кто-то в этой машине тоже окончил Академию, только кулинарную. Я взял бокал, кивком разрешил и им. Ольга отпила по правилам, Милена – как после победы, коротко, без вида, что торопится, но и без игры на публику. Злата к бокалу не притронулась – ладонь коснулась ножки, и тут же отступила, как будто теперь она предпочитает держаться с ясной головой.

Канапе исчезали с тарелки неспешно. Мы за день не успели толком поесть, это было честно. Злата к еде не прикасалась, и я не стал спрашивать почему. Внутри машины царила редкая тишина, в которой каждый занимался своим: Ольга проверяла в телефоне список фамилий – быстро, одним глазом; Милена закалывала непокорную прядь ещё одной шпилькой, улыбаясь самой себе; Злата смотрела в окно и думала о чём-то, что теперь по праву можно было назвать «нашим».

Мне, по-честному, было достаточно просто смотреть. Те несколько минут в комнате при сборе застряли на сетчатке, как вспышки камер. Я не возвращался к ним словами; мне хватало картинки. Мы ехали, и в этой молчаливой паузе я поймал простую мысль: с Миленой и Ольгой мы стали ближе – без громких обещаний; со Златой – проступила готовность не создавать фронт там, где нам предстоит идти рядом. Чем меньше у меня будет «героических» войн под домашней крышей, тем лучше для всех – и в Империи, и в моём мозге.

Город за окном перетёк в другую скорость. В салоне стояла тихая, немного гнетущая пауза – говорить не хотелось никому: кто-то стыдился, кто-то думал о своём. Я уже приготовился к затору у ворот, но наш лимузин повели отдельной полосой – мимо машин других аристократов, чьи гербы рябили на капотах. Я хмыкнул: всего час назад мы разговаривали с Оболенским – и вот уже столица собрала прессу и свиту, будто у Империи есть рычаг «включить гул».

Машина заехала во двор и остановилась у фонтана. До входа оставался путь пешком: красная дорожка, нарочно широкая – метров на пятнадцать, – тянулась ровной лентой, отрезая журналистов ограждениями. С обеих сторон вспышки шили воздух, как мелкий дождь. Я поймал себя на смешке: да, Голливуд. Тот, где тебя снимают не за роли, а за фамилию.

Двери распахнулись, и нас накрыли вопросы:

– Злата Олеговна, правда ли, что вы станете невестой барона?

– Аристарх Николаевич, вы согласны с решением Императора?

– Барон, последствия для вашего рода…?

– Госпожа Злата, а как же князь… – я не расслышал, какой именно; имя утонуло в шуме.

– Госпожа Милена, от кого ваше платье?

– Госпожа Ольга, вы поддерживаете этот союз?

Охрана Оболенских сомкнулась плотным, но вежливым кольцом. Двое – фронт, двое – борта, двое – хвост; движение стало коридором. Я привычно «прочитал» их коротким взглядом: восьмые – девятые. Князь не экономил – и правильно. Мы шли по центру дорожки спокойно, без поз и без спешки, а вопросы ломались о мягкую стену из людей в чёрной форме.

Поместье не выглядело домом – решением. Готика без карикатуры: острые арки, вытянутые окна, камень, который почистили так, чтобы прожилки времени остались там, где они красивее. От фонтана к портику вёл пологий подъём, ступени не скользили – кто-то подумал о каблуках заранее.

У дверей нас встретил распорядитель. Никаких лишних представлений и рукопожатий: короткий поклон Злате, внимательный взгляд поверх меня на Ольгу и Милену – и жест следовать. Дружинники Оболенского держали ход до самого ковра, где шум приёма под потолком за дверью ложился ровным морем – тосты, вступительные речи, приличный гул десятков фамилий.

Пройдя холл-зал, мы остановились у боковых створок. Снаружи камеры всё ещё стреляли светом, но здесь звук уже рассыпался. Я боковым зрением отметил мелочи: Ольга машинально провела большим пальцем по кромке браслета, как по холодной струне; Милена просто поправила волосы. У Златы едва заметно дёрнулось плечо и тут же выровнялось. Пауза перед входом была короткой, ровно на вдох.

Створки пошли внутрь. Мы вышли на верхнюю площадку – зал раскрывался ниже, свет мягко бил от люстр.

– Род Романовых, – произнёс распорядитель, и зал действительно взял паузу. Не ту, долгую, когда считают до десяти и взвешивают, кому пора улыбнуться; быструю, на вдох.

«Род Романовых» прозвучало неожиданно. Я сразу понял: это не случайность. Оболенский наверняка сам отдал такой приказ распорядителю – не тратить время на длинные представления и сразу связать всех четверых в одно целое. Кто бы ни вышел со мной рядом – отныне он звучит как часть моего рода. И это была уже игра.

Шум схлопнулся, как дверь, и на мгновение было слышно, как откуда-то сверху падает пыль с канделябра – конечно, не падала, это просто во мне сработала старая привычка искать лишние звуки.

Злата едва заметно дёрнулась, будто внутри что-то возразило, но тут же выровнялась и шагнула дальше, не меняя выражения лица. Милена и Ольга, напротив, будто расслабились. Я почувствовал от них то самое тепло – даже фон их Эхо изменился, стал мягче, спокойнее. Их признали моим родом – и они это приняли.

Зал в этот момент замолчал, спрессовался в тишину. Даже те, кто стоял спиной, оборачивались медленно, стараясь не шуметь, но чтобы увидеть своими глазами. Каждый шаг теперь был как под прицелом.

Музыка снова заиграла. Она начиналась с едва слышных, мягких нот и постепенно нарастала, заполняя зал. Я не понял – это живые музыканты так тонко подстроили момент, или где-то за пультом сидит диджей с хорошим вкусом. В любом случае вышло впечатляюще: классика в современной обработке, лёгкая, но не вульгарная, идеально подходящая фоном.

Зал ожил. Люди снова зашептались, и этот рой голосов сложился в ровный аристократический гул. Официанты с подносами ходили между группами гостей, разнося бокалы и лёгкие закуски. На фуршетных столах уже лежало немало блюд, но я понимал – это только начало, впереди ещё горячее и десерты. Гостей было больше сотни, и это явно не предел: я видел, что есть балконы и двери, ведущие в сад, где тоже собирались люди. Поток машин у ворот всё ещё не иссяк, значит, дальше будет ещё плотнее.