Текст книги "Эхо 13 Забытый Род. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Арон Родович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 51 страниц)

Интерлюдия 3 – Сергей

Он всегда умел прятать свои мысли за тихой улыбкой и опущенным взглядом. Для всех он был просто молчаливым дружинником, который выполняет приказы и не задаёт вопросов. Его прошлое никого не интересовало – да и он сам никогда о нём не говорил.

Сиротой он остался рано. Деревню, где он родился, сожгли за одну ночь. Это было нападение монстров – быстрое, беспощадное, с криками и пламенем. Во время хаоса он получил сильный удар по голове и частично потерял память. Когда пришёл в себя, лежал среди дымящихся руин. Его тело прикрывала женщина, раскинувшая руки, словно заслоняя от удара. Позже он понял, что это была его мать. Лица отца он не помнил, а о сестре был уверен, что она погибла в ту же ночь. Её образ растворился в обрывках детских воспоминаний.

После разорения деревни он сначала пытался выжить среди обугленных руин. Ел всё, что находил: сухари, забытые в подвалах, гнилые овощи, даже мясо, давно испорченное. Месяцы тянулись в бесконечном голоде, пока однажды к развалинам не подъехали грузовики. Это была банда мародёров, приехавшая добрать остатки. Ему тогда было лет шесть. Они забрали его с собой, сначала заставляя попрошайничать, выставляя на показ худое тело и грязное лицо.

Жизнь в банде была пыткой. Его били, унижали, держали впроголодь. Но среди них был один человек – старший боевик, который говорил, что только сила даёт шанс выжить. С этих слов Сергей начал тренировать своё тело, даже в детском возрасте, понимая, что однажды его могут продать. В банде он видел, как красивых мальчиков продавали богатым людям – графам, баронам, тем, кого он ещё тогда не понимал. Андрей, единственный, кто иногда делился с ним едой, однажды исчез. Сергей узнал, что его продали, и в тот момент понял: аристократы – такие же хищники, только в дорогой одежде. И всё же ему повезло родиться мальчиком: их обычно продавали ближе к девяти – десяти годам, тогда как девочек могли увезти уже в шесть – семь лет.

Когда Сергею исполнилось девять, его жизнь снова перевернулась. Банда, в которой он был, наполовину состояла из мутантов. Церковники, по закону имевшие право уничтожать такие группы, устроили резню. Но в Сергее они увидели потенциал – он был чист от мутаций, крепкий для своего возраста и уже закалённый уличной жизнью. Его забрали.

Обучение в церкви оказалось не спасением, а новой формой рабства. Их кормили скудно, били, унижали, заставляли часами учить молитвы и тексты, вбивая в головы, что только служение церкви искупит их «грехи» прошлой жизни. Ему внушали, что он обязан верой и правдой служить только храму, и что Эхо – единственная сила, способная спасти его душу. Но это были далеко не все издевательства.

Да, он знал, что его не продадут в рабство или клетку, но уже к девяти – десяти годам он понимал, как болит каждая часть тела, потому что каждая из них побывала под ударом. Церковники били за всё: за то, что встал не вовремя, за слишком ранний или слишком поздний отход ко сну, за то, что не помолился или не выучил молитву, за то, что не доел положенную порцию или, наоборот, попытался взять больше еды. Воспитание напоминало муштру, при которой любое отклонение каралось немедленно. Ограничения были во всём – в словах, жестах, даже во взгляде. Из них делали зомби, способных жить только по установленному приказу, подавляя собственную волю.

Церковники постоянно привозили новых детей из разных мест. Многие не выдерживали испытаний, болезней, голода и постоянных наказаний. Тех, кто показывал крепкое тело и выносливость, как Сергей, оставляли для дальнейшего воспитания по пути силы. Позже он узнал, что это так называется – путь силы, развитие физических возможностей до предела. Если же у ребёнка обнаруживались магические способности, его жизнь менялась кардинально: таких детей окружали заботой, учили мягко и внимательно, растили как ценнейший ресурс. Для остальных же, как Сергей, жизнь превращалась в непрерывный круг издевательств, боли и изнурительных тренировок, призванных вытянуть из них всё, что можно, и поднять ранг как можно быстрее.

Иногда, приезжая в особенно убитые сиротские дома, церковники вырезали всех, кто там был, оправдывая это тем, что «такая гниль не должна жить в мире, где есть Эхо». Они сжигали целые приюты только потому, что у них не хватало финансирования. Сергей видел, как дети горели заживо, слышал их крики и понимал, что в глазах церкви эти жизни ничего не значат.

Он помнил девочку лет семи, у которой отсутствовала рука, и на месте плеча медленно гнила рана. Не было медикаментов, некому было лечить, и она умирала стоя, потому что даже лечь не могла от боли. Церковники отбирали в таких местах самых живых и крепких, покупая их за копейки, которые радовали владельцев. В глазах этих владельцев Сергей видел тех же самых пьянчуг и наркоманов, которых встречал в банде. Он уже научился различать людей – кто живёт честно, а кто гниёт изнутри.

Торговля детьми в таких приютах была нормой. Церковники заезжали и в приличные дома, содержавшиеся аристократами. Там жили внебрачные дети, рождённые от измен. Матери почти всегда погибали после родов – слишком опасно было допустить, чтобы кто-то узнал о «ублюдке» в роду. В таких приютах дети были сыты и одеты, но Сергей понимал: причина – в финансировании, а не в чьей-то доброте.

Его, как и других «путей силы», часто отправляли вместе с низшими чинами церкви в такие сиротские дома для поиска и отбора детей. Это было частью его обучения – понимать, как устроена система, кто в ней выживает, а кто обречён. Он видел слишком многое.

Однажды он стал свидетелем, как в одном из домов мальчик лет десяти замерз насмерть прямо на пороге. Он был наказан за то, что сбежал в город без разрешения – вернулся с пустыми руками и был выгнан в метель. Никто даже не попытался его впустить обратно.

В другом месте он видел, как в темноте маленький мальчик, укрывшись куском мешковины, пытался греть новорождённую сестру своим телом. Утром девочка уже не дышала, и мальчик сидел, не отпуская её, пока не пришли церковники и не вырвали её из его рук. А его забрали, он был сильным.

К десяти годам он уже знал: миром правят две вещи – сила и деньги. И он решил, что будет зарабатывать и отдавать всё в сиротские дома, чтобы таких, как он, стало меньше. Но вместе с этим в нём росла ненависть к аристократии, которую он считал не лучше церковников – теми же монстрами, только в золоте и бархате.

В одиннадцать лет он прорвался на Путь Силы и буквально за полгода достиг второго ранга. Его тело было готово к таким нагрузкам, и переход на новые уровни давался легко. Ещё через несколько месяцев он достиг третьего ранга – невероятный результат для церковного воспитанника. Это сразу привлекло к нему внимание, и его перевели на другой уровень содержания. Над ним начали проводить опыты, пытаясь понять, что делает его таким уникальным.

Выяснилось, что причина уходила в детство. Когда в его деревне произошли те события, которые изменили его жизнь, рядом оказался монстр, которого придавило и убило. Сергей тогда был всего лишь ребёнком, но, как и любой, кто убивает или оказывается причиной гибели монстра, идущий по одному из путей, он получил часть его силы. Этот след зафиксировался в его Эхо, и именно благодаря ему он смог так быстро расти в рангах, когда пришло время.

Церковники использовали этот дар, проведя редкий обряд, связавший его с магом-менталистом. Теперь он мог общаться с церковью без писем и устройств – только мысленно, с ментальным блоком, не позволяющим раскрыть её тайны.

Его начали готовить как идеального шпиона, который должен был внедриться в один из аристократических родов. Ему не говорили, в какой именно, но учили всем правилам поведения дружинников, чтобы никто не заподозрил его в двойной игре. Для него это было несложно – за годы он привык жить по уставу церкви. К пятнадцати годам он был полностью готов, оставалось лишь достичь четвёртого ранга Пути Силы. Это далось не так быстро, но даже к семнадцати годам он имел уровень, о котором многие уличные мальчишки и даже часть аристократов могли только мечтать.

И тогда произошло то, что должно было случиться. Ему исполнилось семнадцать, и ему сказали, что пора попасть в род. Он был готов полностью. Попасть в род оказалось несложно: род был маленьким, слабым, бедным, и всё, что требовалось – оказаться в нужном месте в нужное время и устроить драку. Место и драку обеспечили церковники. Они следили за Красноярскими, знали, где обитают мелкие шайки. Сергею нужно было лишь напасть на одну из них и устроить разборку. Он убил их, не задумываясь, но сделал вид, что это далось ему с трудом. Именно тогда один молодой барон решил заступиться за него, хотя по нему было видно, что он понимал – Сергей справился бы сам. Тем более, что справляться там было не с кем: ни одного человека по Пути Силы, лишь парочка уличных бандитов – таких же, какими были его «товарищи» в детстве.

Трогательная история о том, что он сирота, что ему негде жить и что ему приходится отбиваться от банд, потому что он попрошайничает, растопила сердце барона. Он взял Сергея в дружину, ведь четвёртый ранг в семнадцать лет – это отличные показатели. На тот момент барону было всего тринадцать лет, и он уже выглядел как аристократ, который управляет родом. Но Сергею это казалось забавным: он не видел в нём всей этой «взрослости» и воспринимал его как мальчишку – не из-за разницы в возрасте, а потому что в свои тринадцать Сергей думал и хотел от жизни совершенно другого. При этом он признавал, что барон тренировался и был сильным бойцом. Да, тогда он ещё не мог догнать Сергея, но, будучи учеником Якова – очень страшного человека, силу и опасность которого Сергей чувствовал кожей, – он быстро прогрессировал.

Сергей умело втерся в доверие, и к моменту, когда барон должен был пройти ритуал пробуждения в шестнадцать лет, его уже считали своим. Он знал всё, что происходило в роде, и никто не смог его раскрыть, ведь он вёл себя так, чтобы ни у кого не возникло подозрений. За это время они с бароном даже в каком-то смысле подружились, проводили совместные спарринги, и Сергей мог признать: к шестнадцати годам барон достиг седьмого ранга Пути Силы – очень высокого показателя для такого возраста. Это не удивляло, ведь за его спиной стоял Яков с его беспощадными тренировками и постоянными походами к разломам для охоты на монстров, что и обеспечивало такой стремительный рост.

За эти три года Сергей, возможно, впервые в жизни познал, что такое семья. Род был маленький: дружинников и слуг немного, но главное – все работали не за деньги. Яков пытался давать им плату, но её не брали. Люди трудились просто за еду, зная, в каком тяжёлом положении находится род. Сергей понимал, что у рода серьёзные финансовые проблемы, что их обманули с заводом, и ему даже хотелось вмешаться, хотя в нём церковники, казалось бы, выбили само понятие любви.

Но всё изменилось, когда в его жизни появилась она – Света. Простая служанка, которая по-настоящему запала ему в душу. Она работала в доме уже много лет, и именно с ней он впервые испытал чувство любви. Постепенно в его голове начали появляться опасные для него мысли – бросить всё и уйти от церковников. Но он знал: то, что они вбили в него, глубоко зашито в сознание, и единственный способ избавиться от их власти – смерть.

Света была обычной девушкой, тоже сиротой. Когда-то, много лет назад, она оказалась в похожей передряге, что и Сергей: её деревня пострадала от нападения, и она осталась без родителей. В тот момент мимо проезжали родители нынешнего барона. Они сумели защитить остатки деревни, но не успели спасти всех. Девочку они забрали с собой. Этот случай стал для Сергея открытием – он понял, что не все аристократы гнилые. Бывают те, кто способен на честь и правильные поступки. Род, в котором он оказался, был другим: они не покупали детей для утех, не убивали матерей ради сокрытия внебрачных детей. Здесь не было той жестокости, которую он видел всю жизнь. Здесь всё было наоборот.

И вот наступил день ритуала. Сергей его боялся, потому что, если ритуал сорвётся и он не пробудит в себе эхо, то, вероятнее всего, церковники его отзовут. И тогда он потеряет не только деньги, которые отправлял в детские дома, но и Свету, которую полюбил. Она, казалось, отвечала ему взаимностью, хотя близости между ними так и не было. Любил он её по-настоящему – искренне и честно. Не из-за схожести их историй, а потому что его сердце растопил этот род. Но он понимал: если уйдёт от церкви, то не сможет больше помогать детям. А это для него было целью всей жизни.

Перед самым ритуалом он увидел барона. Очень надеялся, что всё пройдёт хорошо, и даже пожелал ему удачи – искренне. Хотя, казалось бы, все чувства в нём уже давно были вытравлены, именно здесь, в этом роде, они начали просыпаться вновь. В тот момент он впервые в жизни искренне кого-то поблагодарил, сказав: «Вам спасибо, что приняли меня и помогли тогда». Барон решил, что он говорил о спасении от банды. Но на самом деле Сергей имел в виду совсем другое – он благодарил за то, что этот род изменил его, убрал в нём жестокость, сделал мягче и научил любить.

И да, ритуал прошёл успешно: барон не погиб и пробудил эхо. Сергей, к сожалению, не мог видеть эхо, но по тому, как вокруг него суетился Яков, и по разговорам дружинников, он понимал – всё прошло как надо. Он даже подговорил молодого парня Саньку подразнить старика Макара, чтобы тот обмолвился чем-то личным. Сергею важно было знать, что с бароном всё в порядке. И когда он узнал, что мальчишка не только выжил, но и пришёл в себя, он передал эту новость церковникам. Те, как положено, отправили письмо скорой почтой гонцом, и уже на следующий день прибыли с ответом. Всё прошло буднично, но Сергея не отозвали – значит, у церкви ещё были дела к этому роду. Ему передали, что теперь он должен наблюдать за бароном и девушкой, которая раньше была Ванессой, а стала Миленой. Вероятно, он сможет продолжать оставаться рядом со своей любимой и зарабатывать деньги для домов с детьми, которые, как и он когда-то, страдали и продолжают страдать.

С момента, как барон вышел на улицу, и до приезда церковников прошло два дня. На следующий день после их приезда он встретился с бароном, который общался со Светой, и даже договорился о вечерней прогулке по саду через день – в её ночную смену в прачечной. Как ни странно, в поместье жил всего один барон, а грязного белья было много. Света объяснила: прислуга стирает не только вещи господ, но и одежду слуг и дружинников. Это воспринималось как должное – большая семья заботится друг о друге. Эти слова грели душу Сергею, он верил, что обрел семью в этом роде.

В ночь после этой встречи к нему в комнату пробрался Яков. Сергей не мог пошевелиться или сказать слово – Яков применил что-то вроде магии или артефакта. Он вывел его в подвал и начал пытать, добиваясь правды. Ментальные блоки, поставленные церковниками, срабатывали, и даже через адскую боль и изнурительные пытки Сергей мог лишь намёками объяснять. Яков понимал, что происходит, и знал, как задавать вопросы, чтобы получить ответы. Единственное, о чём Сергей солгал, – это деньги. Он сказал, что они хранятся на счету и принадлежат церкви. На самом деле даже в случае его гибели был уговор с церковниками: около сорока тысяч рублей должны были поступить в сиротские дома, которых он опекал. Этой суммы хватило бы на пару лет, ведь расходы одного дома составляли от двухсот до семисот рублей, а имперские средства почти полностью оседали в чьих-то карманах.

Яков посмотрел на часы и произнёс:

– У нас есть пару минут, чтобы поговорить.

Он наклонился ближе, и Сергей услышал:

– Я знаю, куда уходят твои деньги. Зря ты мне об этом солгал. Если будет возможность – мы будем помогать им.

Эти слова застряли в голове, но он всё же прохрипел, цепляясь за остатки сил:

– Если будет возможность… помогай им.

Яков чуть кивнул:

– Твоя сестра жива. И мы о ней тоже позаботимся. Это будет память о том, кем ты стал благодаря этому роду.

Затем он холодно добавил:

– А теперь я тебе вырву язык и гортань. Чтобы ты не мог просить о прощении или о пощаде. Потому что барон может и не убить, а мне нужно, чтобы он убил. Ты станешь уроком для всех остальных и для барона – для остальных, чтобы запомнили, что бывает с предателями, а для барона, чтобы он понял, в какой мир попал.

Он действовал быстро, что было непривычно для обычно размеренного Якова. Что-то изменилось, и он явно спешил. Выполнив обещанное, он вынес Сергея на двор, привязав к двум столбам за руки и ноги, подвесив над землёй. Буквально через секунду вышла Света, она должна была развешивать бельё, и закричала. На её крик собралась дружина, и почти сразу появился барон. Хоть глаза Сергея были избиты и заплыли, он видел барона. Их взгляды встретились, и в этот момент он хотел сказать ему «Спасибо» за то, что тот вернул ему чувства. Он попытался прохрипеть эти слова, но понимал, что это невозможно, и, вероятно, барон даже не услышал. Вся дружина, стоявшая вокруг, начала глухо ухать, поддерживая барона. На миг Сергей закрыл глаза или потерял сознание – он сам не мог понять. А когда открыл их снова, то увидел барона, который смотрел на него без презрения и злости, а лишь с тихим пониманием, что так и должно быть. Потом был укол клинка в район печени и последняя осознанная мысль: «Я иду к тебе, мама».

Глава 13

Я его убил.

Эта мысль полоснула по сознанию сильнее, чем отдача клинка. Тело Сергея обмякло; я собирался отступить, но что‑то прорвалось.

Это было не зрение и не слух – Эхо. На миг стерлась граница между нами, и чужое хлынуло внутрь.

Тёплое, тихое «спасибо», без капли злобы. И сразу – женское лицо в тумане. Мать. Он шёл к ней.

За этим поднялась целая волна. Не было ненависти. Наоборот – спокойная, тихая благодарность, принятие своей участи без отчаянного сопротивления и без попыток оправдаться. Он больше бы не предал – и не потому, что его сломали, а потому что сам так решил. В этом чувстве было мягкое тепло радости, что всё закончится, и одновременно – жгучая, острая потеря. Всё разом, всё сквозь меня.

Я сжал рукоять клинка, будто мог отрезать поток, но он схлынул сам – так же внезапно, как пришёл, оставив вязкую, тяжёлую пустоту внутри. Я знал, что не хотел этого брать. Но взял. И теперь это моё.

Я стоял, сжимая кинжал; ощущение чужой боли ещё не ушло. Прямо над ухом раздался спокойный, ровный голос Якова:

– Господин, у вас два варианта. Первый – убить его, вытащив кинжал. Второй – оставить в живых. Сейчас нет времени на вопросы. Решайте быстро. Если хотите оставить его – просто отпустите кинжал, и я помогу вам его вернуть. Думаю, вы почувствовали то, что должны были.

И только сейчас я заметил: во дворе стояла гробовая тишина. Ни единого звука. Первое, что я услышал после собственного дыхания, – голос Якова у уха.

Я замер. Мысль вытащить клинок и закончить всё – простая, логичная. И одновременно – мерзкая. Перед глазами стояли его глаза. Не просящие, не злящиеся – принявшие. Благодарные. И это не выглядело фальшью.

Внутри спорили две половины: одна знала цену предательству, другая – почему‑то верила, что он больше не предаст. Не из‑за страха, не из‑за боли, а потому что сам так решил. Я не понимал, откуда эта уверенность: возможно, из смеси чужих эмоций, что прокатились по мне, пока его Эхо уходило. Или из моей глупой веры в людей.

Даже как гений, я не смог вычислить, что перевесило. Пальцы сами разжались. Я отпустил кинжал.

– Макс, возьми двух людей и несите Сергея в комнату ритуала! – голос Якова стал командным, жёстким, без тени обычной сдержанности. Таким я его ещё не слышал.

А потом он уже кричал всей дружине, его слова раскатились по двору:

– Господин помиловал этого предателя, потому что почувствовал: он больше никогда не предаст наш Род. Теперь он с нами до конца. В следующий раз он первым встанет перед Господином, если тому будет угрожать опасность! Вот такую преданность требует наш Род!

Толпа дружинников ухнула в ответ, признавая эти слова. Удар единого голоса будто вернул меня в реальность. Я ощутил: сила Рода – не только в мечах, но и в вере людей, готовых идти за ним до конца.

Макс оказался тем самым воином одиннадцатого ранга. Вместе с ним стояли двое – одного из них я узнал: Толик Кабан. Они быстро срезали верёвки; всё произошло так мгновенно, что я не успел понять. Я удивился, зачем двое, когда Яков приказал…

– Кабан, поднимай господина на руки и неси. Он сейчас в шоковом состоянии. Не задавай вопросов, – приказал Яков.

Кабан даже не думал задавать вопросы. Яков не успел договорить, как тот уже подхватил меня, будто я весил не больше плаща, и рванул вперёд, обгоняя всех на пути к поместью. Его шаги гулко отдавались по каменной вымощенной дороге, но темп не падал. Массивное тело двигалось с неожиданной лёгкостью, уверенно лавируя между колоннами и редкими прохожими.

У самого входа он резко свернул к левому крылу, нырнув под широкую арку. Тяжёлая дверь в подвал поддалась под его плечом, и мы оказались внутри. Прохладный воздух встретил резким контрастом после уличного тепла.

Первая комната – входная группа подвала. Просторная, прохладная, с высоким потолком. Сюда вели две лестницы: одна – с улицы, по которой мы сейчас спустились, другая – из глубины поместья. Здесь Эхо ощущалось как лёгкий, но настойчивый фон: тихий гул в висках, лёгкое давление на плечи, словно вежливое предупреждение о том, что ждёт дальше. Мы пересекли зал почти бегом.

За массивным проёмом открылся второй зал. Воздух здесь был густой и вязкий, словно наполненный невидимым туманом. Пульс Эхо пронизывал стены и пол, шаги звучали приглушённо, будто их глушила сама атмосфера. Пустое пространство без мебели, мягкий рассеянный свет – всё говорило, что это место ожидания и сосредоточенности. Мы прошли его, не сбавляя темпа.

Наконец, третий зал – сердце комплекса. Каменные плиты пола прорезали тончайшие светящиеся линии, складывающиеся в замысловатые узоры. Давление Эхо здесь достигало пика: оно вдавливало в грудь, замедляло дыхание, просачивалось в кости. И только здесь, когда Кабан остановился и поставил меня на ноги, я ясно понял: эта энергия не стремится ни к атаке, ни к защите. Она просто есть. Чистая, не привязанная к цели или намерению, сила. Она словно заполняет собой каждый камень, каждый вдох, существуя сама по себе, без нужды что-то делать. Казалось, ещё один шаг – и эта энергия накроет с головой, растворив в своём древнем, бесконечном потоке.

Я понял: эта энергия старше всего, что мне доводилось ощущать. Слои силы, переплетённые в невообразимую систему – нити, струны, структуры, формы. Я даже не пытался рассмотреть её глубже, инстинкт подсказывал – голова разорвётся от такой концентрации. Это не то, что можно описать одним словом.

Я заставил себя отрешиться от видения струн. И на удивление, это начало получаться: раньше я либо видел их постоянно, либо не видел вовсе, а теперь мог хотя бы немного управлять этим.

Пока я рассуждал, Кабан неслышно вернулся во второй зал. Всю дорогу за нами летели другие двое дружинников, остановившись рядом с Толику. И я понял: дело не в том, что Кабан слишком быстрый. Они держались на расстоянии, опасаясь, что он споткнётся и уронит меня. Не мешали, чтобы не замедлить бег. Похоже, я здесь – груз ценнее Сергея, хотя я могу стоять на ногах и передвигаться в отличии от него. Мысль показалась настолько абсурдной, что я даже усмехнулся про себя. Значит, голова начинает приходить в порядок.

Следом во второй зал вошёл Яков. Третий зал был расположен так, что ничего не мешало обзору событий второго зала. В Якове было что‑то звериное, хищное. Ему явно не нравилось здесь, и это было видно по всему: резким, выверенным движениям, напряжённым плечам, прищуренным глазам. Словно дикобраз, поднявший колючки, или хищник, готовый к броску.

Яков продолжил командовать:

– Заносите в зал Сергея, положите на камни по центру.

Его голос оставался твёрдым, но когда он обратился ко мне, в нём появилась мягкость:

– Господин, ваша задача – подойти и попытаться вернуть всё, что вы взяли. Но так, чтобы это осталось в вас и вернулось в Сергея. Если сможете это сделать – действительно спасёте его. Если нет – ничего страшного. Он всё‑таки предатель. Хоть и понимал, что наш Род стал ему семьёй, и больше не предаст.

Я понял, что Яков говорит так, будто специально хочет пробудить во мне желание выложиться на максимум и всё‑таки спасти Сергея.

– Меня это не убьёт? – спросил я. – Ты говорил, что мне нельзя лезть туда, где я ничего не понимаю, особенно если это сложно.

Яков усмехнулся:

– Господин, это несколько иное. Мы совершаем частичный ритуал – он свяжет Сергея с нашим Родом до самого конца, и, в первую очередь, с вами. При этом мы задействуем и вашу силу Эхо. То, что сейчас происходит, – один из древних секретов нашего Рода.

Я перевёл взгляд на Кабана, Макса и третьего парня. Яков заметил и снова усмехнулся:

– Эти ребята точно не проговорятся. Нет, они не проходили такой же ритуал, но поверьте: им можно доверить всё, что угодно.

– Да если я это скажу, я себе сам глотку перережу, – усмехнулся Кабан.

Я почувствовал: эти слова сказаны не просто так. Здесь ими нельзя было разбрасываться. Эхо, заполнявшее комнату, содрогнулось, и слова Кабана будто обрели вес.

Яков покачал головой, и Кабан быстро добавил:

– Ну, только если это навредит Роду.

Эхо снова колыхнулось, но иначе – как будто сама сила усмехнулась над этой глупостью. Наверное, он и правда вскроет себе горло, если навредит Роду, рассказав этот секрет. После всех этих ощущений даже ребята, которые шли только по пути силы, почувствовали это – я прочитал это в их лицах. Думаю, Кабан теперь не захочет лишний раз упоминать, что происходило здесь, чтобы не сдержать своё слово. И я не сомневаюсь: если понадобится, они сами покончат с собой, лишь бы не предать Род. Их Эхо резонировало между собой, словно они были чем‑то похожи, хоть я и не понимал, чем.

Но сейчас это было не главное, потому что Яков прервал мои мысли:

– А теперь все вышли. Здесь должен остаться только Господин, и он должен сделать всё сам. Мы всё равно не сможем ему помочь.

Все развернулись на выход. Я хотел спросить Якова, что именно делать и как проводить ритуал, но понял, что ответа не будет – он ушёл так, как уходят те, кто не будет отвечать на вопросы.

Комната была небольшой, круглой. Плиты на полу пересекались светящимися нитями, образующими замкнутые узоры. Здесь было тихо и чисто. Обрядовый зал не использовался десятилетиями, но казался идеально подготовленным – словно ждал этого момента. Камни по кругу мягко поблёскивали, впитывая тусклый свет. Между ними тянулись тонкие линии, врезанные в пол; в полутьме они мерцали, едва различимо пульсируя. Я слышал, как в глубине этих линий струится Эхо – густое, тяжёлое, древнее.

Слова Якова всё ещё звучали в голове: «Господин, ваша задача – подойти и попытаться вернуть всё, что вы взяли. Но так, чтобы это осталось в вас и вернулось в Сергея. Если сможете – спасёте его…».

Теперь смысл этих слов стал ясен. Я не должен просто вернуть ему его Эхо. Часть этой силы уже стала частью меня, изменила моё собственное Эхо. Теперь нужно внедрить её обратно, но не как чужое, а как своё – чтобы она срослась с его Эхо, будучи уже привязанной ко мне.

Я подошёл к кинжалу и обхватил рукоять. Первая мысль была – передать эмоции, последние воспоминания. Но я отбросил её. Не эмоции нужны, а сама ткань – плетение линий и узлов.

Я закрыл глаза. Перед внутренним взором проступили линии и узлы Эхо Сергея – искажённые, неполные. Я вспомнил, каким он был вчера в коридоре: над грудиной горела звезда из квадрата и треугольника с короткой засечкой слева. Сейчас символ был почти тем же, но без этой черты – и контур не замыкался. На втором кольце, ближе к левому плечу, раньше шли две тонкие параллельные линии, теперь осталась одна, размытая. Лигатура между узлом «я» и узлом «дом» была надломлена, как пережжённый мост.

Я начал воссоздавать эти элементы – но уже по‑своему, на своём Эхо. Левую засечку у звезды сделал чуть длиннее – мой штрих. Вторую линию орбиты усилил собственным ритмом. Лигатуру протянул мягче, чем у него было, стежок за стежком, вплетая свою подпись.

Когда я «дорисовывал» эти фрагменты в себе, камни по кругу начали мерцать ярче, линии в полу ожили, по ним побежали тонкие искры. В воздухе поднялся еле слышный звон, словно издалека звучали натянутые струны. Я осторожно направил собранные фрагменты к Сергею – не как возврат, а как наложение поверх его Эхо, чтобы мои штрихи стали частью его структуры.

Сначала – звезда. Замкнул контур, и символ вспыхнул на миг. Затем – вторая линия орбиты, и поток вокруг его плеча стал ровнее. Наконец – лигатура «я/дом», и я почувствовал, как внутри Сергея прошёл первый настоящий пульс. Эхо дрогнуло, принимая мой рисунок. Оно осталось во мне, но уже соединённое с ним.

Именно в этот момент я понял: если оставить кинжал, он уже не вернётся. Я знал, что придёт определённый миг, когда его нужно будет вынуть, – и сейчас он наступил. Странное чувство – вытащить из мёртвого клинок и ожидать, что тот, в ком он был, вернётся к жизни. В моём мире смерть – окончательна. Здесь же законы иные: магия, Эхо, сила, способная перешагнуть через смерть. Остаётся только подстроиться.

Когда я закончил, пришло странное осознание.

Первое – ритуал завершён, и я сделал всё правильно. Я не мог объяснить, откуда это понимание: не было опыта, знаний или подсказок, но уверенность была абсолютной, будто кто‑то вложил её в меня.

Второе – всё это время я действовал на автомате. Переплетал линии, замыкал узлы, вплетал недостающее в чужую структуру так, словно делал это сотни раз. Я не мог объяснить логику этих движений, но в момент их совершения они казались естественными и неизбежными.

Третье – мной руководил я, но не я. Не барон, не случайное вдохновение, а само Эхо. Эта мысль не давала покоя. Оно будто направляло и вело, подсказывало, где провести черту, а где усилить узел. Всё это вновь наводило на мысль, что Эхо живое и обладает собственным разумом. Но утверждать этого я не мог: слишком многое в нём оставалось непонятным.

Я вытащил кинжал, точно зная, что это тот самый момент. И сразу заметил, как тело Сергея начинает восстанавливаться, хотя сил я потратил немного. Да, запас Эхо просел – как мана в играх из моего прошлого мира, – но не критично. Я видел: ритуал сработал, и самое странное – я начал чувствовать Сергея внутри себя. Заглянув в своё Эхо, мог разглядеть, насколько изуродовано его тело – на восемьдесят два процента. Яков постарался. Но главное, что теперь его восстановление шло через Эхо самой комнаты.