Текст книги "Эхо 13 Забытый Род. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Арон Родович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 51 страниц)

Я снова кивнул, глядя на ровные линии эхо, исчезающие среди стволов леса. С такими цифрами моя идея об единой форме для дружинников уже не казалась несбыточной. Всю оставшуюся дорогу мы молчали, а я думал о свадьбе, о кристалле, о прибывшем богатстве, но прийди к какому то финальному мнению у меня не получилось. Все таки это не математическая формула, которую можно просто было решить. даже если эту формулу не могли решить сотни лет. Тут замешаны отношения с людьми, неизвестный для меня артефакт и неполное понимание финансовой ситуации в этом мире.

Мы выехали из густого леса, и дорога начала спускаться к реке. За поворотом открылись корпуса заводов. Всё выглядело довольно оживлённо, не стандартно для обычной заводской атмосферы: вдоль забора тянулся ряд припаркованных машин – от грузовиков до дорогих легковушек, которых я точно не видел в своем гараже, и вряд ли снова увижу.

Возле главных ворот толпились люди: рабочие в спецовках, какие-то чиновники, даже парочка военных в парадной форме. Несколько человек с большими чёрными кейсами и треногами явно готовили съёмку. Камеры уже стояли, объективы повернуты к проходной, словно ждали какого-то события.

– Что здесь происходит? – спросил я, не скрывая удивления.

Максим Романович только слегка усмехнулся, но отвечать не спешил. Машина медленно проехала мимо толпы, и я почувствовал на себе десятки взглядов. Мы проследовали на парковку и я понял почему была выбрана именно эта машина – вероятнее всего лучшее, что имеется в наличии. Также стало понятно, почему Яков решил отправить меня к заводам и не дал начать беседу. Хотел чтобы я приехал вовремя и не опоздал ни на минуту, зная его любовь к появления в нужное время в нужном месте. Видимо я задумался об этом слишком явно, и это смог прочитать Максим по моему лицу и теперь хищно скалится во все тридцать два.

Что-то намечается.

Интерлюдия 4 – Император

Утро в столице давно перестало быть временем сна. Для него – точно. С первыми сумерками уходящей ночи дворец просыпался в своём привычном ритме: шорохи шагов по коврам, короткие фразы дежурных, мягкое гудение силовых линий в каменных арках. Этого достаточно, чтобы не забывать, сколько всего держится на нём одном.

Он уже не помнил, когда в последний раз по‑настоящему спал. Организм давно перестроился: час-полтора без сновидений – и хватит. Остальное время занимают дела. Зал заседаний, карта рубежей, стол с папками. Вьюга имперской рутины не затихает ни зимой, ни летом.

Кабинет встречал холодным светом – высокие окна резали предутреннее небо на ровные полосы. На подоконнике – чайник, который он никогда не просил, но который каждое утро оказывался здесь сам собой. Император поднёс чашку, вдохнул пар и поставил обратно. Горечь – не для этого часа. Сейчас нужна ясность.

Он прошёлся по кабинету медленно, не торопясь. Старые доски пола тихо отзывались на шаги; где-то глубоко, в кладке, тянулись невидимые нити охранных плетений – их тонкий гул он различал так же легко, как дыхание рядом. Дворец был живым, доверенным организмом. И он – его нервной системой.

На столе ждали три стопки. Он на миг задержал взгляд на каждой из них и протянул руку к первой.

Южные провинции Империи всегда были полем особой игры. Здесь, ближе к торговым путям и морским портам, деньги текли быстро, а вместе с ними текли и амбиции. Местные аристократы сохраняли верность трону, но верность эта часто шла рука об руку с жадностью. Корабли с пряностями, металлом, артефактами и вином приходили в порты каждый день, и каждая бочка, каждый ящик могли стать началом маленькой войны между кланами.

Император знал, что в южных землях иногда заключают сделки, о которых предпочитают не докладывать в столицу. Тайная канцелярия регулярно приносила ему аккуратно запечатанные досье – «мини-измены», как он их про себя называл. Не заговоры и не измена в полном смысле, но шаги в сторону, за черту дозволенного. Кто-то прятал налоги, кто-то переправлял редкие артефакты на чёрный рынок, кто-то слишком тесно общался с купцами из соседних держав. Формально всё это можно было раздавить одним приказом, но он выбирал моменты, когда стоило ударить, а когда – позволить жадности увести их в сторону от более опасных мыслей.

Северные территории внутри Империи были другой историей. Здесь власть Императора признавали так же бесспорно, но расстояния и суровый климат делали каждое распоряжение долгим в пути. Местные военные командиры и старшие роды привыкли действовать самостоятельно, полагаясь на свои силы. Не бунтовали, но иногда трактовали приказы так, как выгоднее им. Где-то создавали дополнительные сборы «для укрепления рубежей», где-то задерживали поставки в центр, объясняя это погодой или всплесками Эхо.

Император не питал иллюзий: и на юге, и на севере его слово оставалось законом, но сама жизнь на окраинах подталкивала людей к тому, чтобы искать лазейки. И он знал о каждой из них. Не потому, что хотел всё контролировать до мелочей – а потому, что позволял себе решать, что лучше: закрыть глаза сегодня, чтобы ударить завтра, или пресечь немедленно, чтобы не дать плесени пустить корни.

Внутренние сводки. Дворянские ссоры, пересуды, множество линий «чести» и ни одной правовой опоры. Два графства не поделили охотничий лес; третий уже приготовил «арбитраж» – в виде батальона дружины, который «случайно» стоит рядом. Он затёр карандашом три фамилии, черкнул цифру – процент выкупной ренты, – и передвинул папку в правую стопку: к исполнению.

Заметка академии. Число абитуриентов по пути магии снова просело. Как всегда: просадка в провинции, рост в столице. «Эхо не любит деревню», – так любят говорить те, кто никогда не видел, как в деревне рождаются сильнейшие. Но академия жила цифрами, а цифры редко дышат здравым смыслом.

И – статистический лист: уникальные маги. Три новых за квартал. Один – иллюзионист с феноменальной точностью, второй – транслокатор с ограничением на массу, третий… третий всё ещё «потенциал», без шансов на быстрый рост. «Уникальные» – слово, от которого аристократы начинают говорить шёпотом, а рынки – вскакивают и бегут. Он держал на них глаз. На всех.

Он подвинул первый блок в сторону и взял второй.

Империя стояла в центре мира не только на карте, но и в политике. Любое движение в соседних сверхдержавах отдавало эхом в её залах. На западе – СВЕТ, Союз Великих Европейских Территорий, богатый, изысканный, но жадный до власти. Они торговали, спорили, плели интриги так же легко, как дышали. Церковь у них была сильная и влиятельная, а амбиции распространялись далеко за пределы собственных границ. Император держал с ними тонкую игру: открытые порты и закрытые двери, торговые соглашения и тайные контрмеры против их шпионов.

На севере – старый, но всё ещё горячий король. С ним приходилось балансировать, чтобы не превратить сухопутную границу в линию фронта. Их дружба была как лёд под солнцем: внешне прочная, но достаточно одного неверного шага, чтобы трещины пошли по всей поверхности.

На востоке лежало Царство Вознесения – колосс, чей император любил играть в вечность и считал время своим союзником. Их маготехника поражала воображение, но за каждым артефактом скрывалась политика, а за каждой сделкой – невидимый крючок.

И, наконец, острова Ямато – скрытные, как море в штиль. Торговали выборочно, заключали союзы на века, но в любой момент могли исчезнуть в собственных водах, оставив партнёров в одиночестве.

Император знал: внешняя политика – это шахматы без конца. Ни одна фигура не покидает доску навсегда, и даже пешка, исчезнувшая с края, может вернуться ферзём.

За пределами границ Империи жизнь шла своим чередом – шумной, но предсказуемой. Почти всегда.

СВЕТ, как обычно, пытался играть в длинную партию. Их торговые дома и церковные ордена время от времени отправляли в дальние города Империи тихих людей с правильными лицами и безупречными легендами. Задача у них всегда была одна и та же: выследить и вывести за границу уникальных магов, способных переломить баланс в любой будущей войне.

Император не раз усмехался, читая сводки о проваленных миссиях. Уникальных магов в Империи было достаточно, и их потеря не обрушила бы державу. Но дело было не в том, чтобы не стать слабее, – а в том, чтобы СВЕТ не стал сильнее. Каждый такой маг, уведённый за границу, был не просто потерей, а подарком сопернику. И именно поэтому имперская сеть контрразведки работала без устали: каждый шпион, каждый посредник, каждый купец с лишними вопросами о местных школах попадал под незаметный контроль. Не для того, чтобы закатать в камень, а чтобы знать, кто и зачем пришёл.

Северное Королевство жило по другим правилам – точнее, по воле одного человека. Старшего– Короля, который прожил почти две тысячи лет, но вёл себя так, будто ему всё ещё двадцать. Он снова полез к Разлому. Снова. И снова потерял сознание, зайдя слишком глубоко. Его едва вытащили обратно – пришлось подключать сильнейших магов, которые вообще способны проникнуть в зону, где он рухнул. Таких в Северном Королевстве немного, и каждый из них – на вес золота.

Император читал эти отчёты с неизменным выражением лица, но внутри знал, что это безрассудство рано или поздно закончится плохо. Северяне вытаскивали своего лидера буквально на верёвках, рискуя при этом сами. Он не понимал – или не хотел понимать – что Разломы не прощают даже сильнейших.

Император делал вид, что это его не касается, но прекрасно понимал: если однажды они не успеют, Север окажется в руках того, кто решит играть в политику совсем другими методами. И тогда баланс на границе изменится за одну ночь.

Чёрный рынок. Доклад управления: цепочки поставок, новые мастерские за чертой, свежая партия нелегальных имплантов, ушедшая через два порта, которые, как всегда, «не причём».

Он не любил этот пласт работы. Не потому, что грязь – грязь была везде, где текут деньги и кровь. А потому, что без этой грязи многого бы не стало. Слишком много судеб на нём держалось – и не только тех, кто носит перстни с гербами.

Двадцать процентов гвардии – люди из простых. Бывшие портные, учителя, повара, дети караванщиков. Никто из них не вступил бы в строй на равных с дворянами, не будь у них возможности усилить тело. Легально – цены ломают позвоночник, ещё до операции. Нелегально – риск, но шанс. Он видел их досье – глаза, в которых горит благодарность тем, кто дал возможность. Чёрный рынок дал, да. Но кто позволил ему жить?

Он позволил. Дозированно. Столько, чтобы хватало тем, кто достоин, и не хватало на бунт. Если опустить цены, аристократия завоет, заявляя, что «их кровь обесценили». Если задрать – гвардия просядет. Везде нужны весы. Он взял карандаш и черкнул ремарку: «Порог цены – оставить. Квоту на столицу – снизить. Допустить провинциальные партии с выборочной проверкой».

Чуть в стороне лежала записка из Совета Церкви: очередной запрет на «небогоугодные» усовершенствования плоти. С печатями, подписью архонта, ссылкой на старые постановления. Он перелистал, не спеша. Каждое второе слово – «грех», каждое третье – «скверна». В конце – привычная просьба «обратиться к свету». Он положил лист обратно.

Церковь была здесь всегда – слишком давно, чтобы её можно было вытеснить за один королевский указ. Он бы, может быть, и рад. Как на Севере – два посольства, остальным – за ворота. Не будет. Здесь они пустили корни в фонды, в училища, в семьи. Они бы пережили даже его, если бы он позволил. Но он не позволял.

Иногда церковь делала за него то, что не должна делать армия. Выжигала гниль там, где официальная рука оставила бы слишком заметный след. Он не любил это признавать вслух. Но порядок держится не только на светлых словах.

Дверь тихо качнулась.

– Ваше Величество, – склонился дежурный, – утренний брифинг.

– Войдите.

Трое. Канцлер – бледный, аккуратный до смешного; начальник охраны – квадратный, словно из камня; глава Тайной Палаты – взгляд серый, как сырое железо.

– Южные пошлины, – начал канцлер, – готовы к корректировке. Я бы предложил…

Император услышал, как звучит «я бы предложил», и улыбнулся едва заметно. Все «я бы предложил» мира давно уложены у него в голове по полкам.

– Не стоит трогать пошлины, – сказал он и слегка постучал пальцем по столу. – Сдвиньте расписания караванов, увеличьте контрольный интервал на переправе. Дайте им подумать, что получают скидку, пока платят столько же.

Канцлер кивнул с видимым облегчением. Любил решения, в которых много слов и мало крови.

– По чёрному рынку, – осторожно вступил глава Тайной Палаты, – мы идентифицировали новую линию поставок имплантов через западные территории. На линии – двое баронов и один купеческий дом. Разрешите…

– Разрешаю наблюдение, – оборвал Император. – Вмешиваться – только если пойдут в столичные учебки с партиями. Провинции – не трогать, пока не сорвут план набора в гвардию.

Тот кивнул, запоминая формулировки.

– Охрана дворца, – начал начальник охраны, – просит утвердить обновление боевого протокола на случай всплеска Эхо в пределах внешней стены…

– Утверждено, – произнёс Император. – Но караулы во внутреннем дворе – без артефактных клинков. Пусть помнят, что дворец – не поле боя. Здесь достаточно пары сильных, которые умеют думать.

Он отпустил их быстро. Такие разговоры не должны затягиваться. Политика – это не только длинные столы и речи. Это правильные, короткие решения в нужные минуты.

Кабинет снова наполнился тишиной. Он подошёл к окну; глубоко внизу свет просыпавшегося города ложился на камень мягким молоком. С крыши летела стайка белых птиц – кто-то снова кормил их у чёрного входа. Хорошая привычка, если не забываешь, что птицы все равно улетят. Люди – нет.

Он коснулся пальцами холодного стекла и вдруг – не впервые – ощутил знакомую пустоту в груди. Не тоску, не щемящую боль, а именно пустоту – как от отсутствующей двери. Там, где когда‑то была опора, осталась гладкая стена.

Иногда в такие минуты возвращались короткие фразы. Не свои. Сказанные в другое утро, в другой комнате, другим голосом.

Забудь их. Вычеркни. Не поднимай.

Тогда он не понял, зачем. Не понимал и теперь. Он просто сделал, как было сказано. Во имя порядка. Во имя будущего. Иногда власть – это умение выполнять чужую просьбу так, как будто это твоя воля.

Он отвёл взгляд от окна, прошёл к полке, где стояла старая карта Империи – ещё до перемен. На краю – пожелтевший от времени лист с незаполненной ячейкой. На месте, где должен был быть герб. Он не любил смотреть на этот край. Но и снимать его со стены не велел. Пустые места учат вниманию лучше, чем полные.

V

Вторую половину утреннего часа он провёл над меньшими бумагами. Но именно они чаще ломают зубы тем, кто привык разрубать узлы одним махом.

Распоряжение о распределении степеней риска для гвардейских выпусков. Он поставил подпись, добавил сноску: «Выравнивать состав классами экипировки, не допускать дисбаланса «старых» комплектов в одном дивизионе».

Отчёт по Академии: спор преподавательницы‑магессы и наставника пути силы. Он усмехнулся. В академии вечная война: что равнее – удар кулаком или слово заклинания. Он черкнул под итогом: «Выдать лаборатории дополнительную квоту расходников, тренировочным залам – обновить эхо-метки». Равновесие покупается не аргументами, а железом и мелом.

Письмо от старого герцога, любителя длинных лент. Три страницы о «падении нравов» и «жадности купцов», две – о «великой миссии благородства», и лишь в самом конце – просьба продлить льготы на вырубку дубовой рощи «для восстановления фамильной усадьбы». Он повернул перо и каллиграфически вывел: «Льготу не продлевать. Для усадьбы – использовать материалы из фонда восстановления».

Записка купеческого дома: жалоба на налоговую инспекцию. Он не любил читать жалобы, в которых больше красноречия, чем смысла. Но в конце была таблица. Он проверил диагональ – и нашёл. Не там, где мечут глазами те, кто пишет запросы, а в столбце «мелкие сборы». Он поставил рядом крючок, добавил одно слово: «Переучёт». Иногда достаточно сдвинуть один камень, чтобы звук изменился по всей арке.

Краткая сводка по всплескам Эхо в окраинных губерниях. Три случая за неделю. Малые. В одном – затихло само, в другом – церковники успели сжечь очаг до прибытия дружины, в третьем – выпадение из реальности на двенадцать секунд в радиусе сада. Он отметил зону – вероятно, локальный прорыв разлома, придётся ставить пост.

Он поймал себя на том, что не торопится к последнему конверту. Не по суевериям – он отучил себя от них столетия назад. Просто знал: хорошие новости не приходят с чёрным сургучом. Плохие – тоже не всегда. Но важные – почти всегда.

VI

Часы на стене отбили половину. Он провёл ладонью по столешнице и только после этого взял в руки конверт. Сургуч треснул так, как трескается ледок на лужах ранней осенью – звонко и сухо.

Листы – один, второй, третий. Подкопчённые, как будто их держали близко к лампе, проверяя водяные знаки. Он прочёл первый абзац и не удивился: дублирование канала, отметка об уровне допуска, привычные подписи.

Второй – сухие формулировки: обзор ситуации в столице, оговорка о «необычно высокой активности в северных провинциях» (северные всегда «необычно высокие», даже когда спят), ссылка на закрытый отчёт о поставках артефактных клинков в два частных дома (он знал – в один клинки так и не доедут).

Третий – заметка от Академии, но из серии «всё равно вы захотите знать»: маг, проявивший рост вне канвы, «не соответствует описанию известных линий». Такие приходят раз в десятилетие. И такие редко доживают до второго.

Он переложил листы так, чтобы край не цеплялся, и вернулся к первому. В самом низу – приписка: «Имеется дополнительный лист. Передан курьером. Открыть лично, без свидетелей».

Он поднял глаза – и увидел, что дежурный уже стоит в проёме, как тень.

– Здесь, – сказал тот негромко и положил тонкий, почти невесомый лист с двойной печатью.

Император кивнул. Пальцы автоматически прошли по краю, проверяя не плетение – печать. Иногда старые методы надёжнее новых. Он сломал ленту.

Слова были простыми. Как ножи. Без затей, без лишних витков.

Он прочёл их до конца и молча положил лист на стол.

Кабинет – тот же, но тише. Чай – остыл, как будто давно. На улице под окном крикнула птица – и замолчала. В глубине дворца едва слышно качнулся маятник.

Он провёл ладонью по краю стола, словно проверяя, не дрогнул ли мир. Не дрогнул. Мир редко дрожит от слов – он дрожит от того, кто умеет ими пользоваться.

Мысли не побежали – они встали на свои места спокойно, по накатанной. Он вспомнил пустую ячейку на старой карте. Вспомнил голос, сказавший тогда: «Забудь их. Вычеркни. Не поднимай». Вспомнил, как не спрашивал «зачем», потому что иногда правильный вопрос – «как». И как сделал всё, чтобы лист с гербом исчез, а память – притихла.

Иногда прошлое возвращается вежливо. Иногда – без стука. Это возвращалось с бумажного шелеста и тонкой линией в самом низу, где обычно не пишут ничего, кроме подписи.

– Ну конечно, – сказал он вполголоса, даже не улыбаясь. – Всё идёт так, как было сказано.

Он взял перо, приподнял верхний лист и ещё раз прочитал последние строки. Пальцы не дрогнули.

Тринадцатый род.

Преемник найден.

Родовая сила – подтверждена.

– Я и не сомневался, что так и произойдёт, – произнёс Император и приложил печать.

Глава 21

Мотор пикапа заглох, и тишина у заводских ворот показалась странно плотной. Не той, что бывает на пустой дороге, а настороженной, напитанной ожиданием. Я открыл дверь, шагнул на потрескавшийся асфальт и сразу упёрся в стену из людских спин.

Толпа сгрудилась плотным полукругом у центральных ворот. Первые ряды – военные в камуфляже, стоящие плечо к плечу, за ними – журналисты с камерами, штативами, микрофонами и планшетами. Объективы тянулись вперёд, выискивая лучший ракурс. Разговоров почти не было – только глухой фон перешёптываний, из которого невозможно выхватить ни одного слова.

Я сделал пару шагов вперёд и сразу понял – пробиться сейчас невозможно. Даже если бы захотел, пришлось бы буквально проталкиваться через строй, а каждый шаг попадал бы в чей-то кадр.

– Максим Романович, что это вообще? – спросил я вполголоса.

– Не знаю, – он чуть склонил голову, уголки губ дрогнули в намёке на усмешку. – Но предполагаю… сейчас будет весело.

В этот момент в центре толпы, прямо перед воротами, я заметил наспех сколоченный помост из поддонов. Сырые доски, свежие сколы, кое-где торчали гвозди – делали в спешке, лишь бы успеть к началу. На него поднялись трое.

Двух я узнал мгновенно. Барон – Игорь Иванович Румянцев и граф – Сергей Петрович Корнеев – имена, знакомые по контракту, который я недавно читал. Шесть лет назад они взяли завод в долгосрочную аренду и с тех пор держали его на полном ходу, вытягивая из него всё, что можно. Сейчас стояли бок о бок, словно два победителя на пьедестале.

Третий выглядел иначе – в нём не было ни намёка на аристократическую выправку. Лицо узкое, глаза мелкие и круглые, как бусины, бегали из стороны в сторону, выдавая привычку всё оценивать и прикидывать на ходу. Надменность во взгляде выдавала не меньшее самомнение, чем у барона и графа, но иного сорта – чиновничьего, пропитанного запахом взяток и мелких интриг. В руках он держал пухлую папку с бумагами, прижимая её к боку так, будто та стоила больше, чем всё вокруг.

Граф шагнул к самому краю помоста, ладони развёл в стороны, взгляд уверенно скользнул по толпе:

– Дамы и господа, мы собрались здесь, чтобы сообщить вам великую новость. За многие годы здесь не происходило столь значительных событий. Да, шесть лет назад у нас был крупный прорыв, – он повернулся к барону, – но тогда это были монстры второго, третьего, четвёртого ранга. Их было много, но ни один не стоял рядом с тем, что произошло сейчас.

Он сделал паузу, дождался, когда тишина стала почти осязаемой, и продолжил:

– На этот раз мы столкнулись с чудовищем восьмого ранга. И общими силами войск графа Сергея Петровича Корнеева и дружин барона Игоря Ивановича Румянцева мы смогли его одолеть.

Эхо вокруг дёрнулось, словно его резко ударили. У Максима Романовича оно звенело низко и холодно, у Толика-Кабана – грубо, как натянутая до предела струна, готовая лопнуть. Остальные дружинники тоже не скрывали внутреннего напряжения.

Я знал, что их бесит. Эти двое вообще не были там. Не видели боя. Даже не собирались туда приходить. Если бы хоть кто-то донёс им, что в том разломе падала восьмёрка, они бы ворвались и смели мою армию с дороги, только чтобы заполучить тушу. Потому что сорок пять тысяч просто так на земле не валяются.

Толпа взорвалась гулом. Журналисты начали наперебой спрашивать:

– Что это за монстр?

– Где именно он появился?

– Как вам удалось его убить?

Граф поднял руку, возвращая себе внимание:

– Все подробности вы получите после нашей пресс-конференции. Их предоставит императорский оценщик, который принимал тушу и оформлял выкуп.

В этот момент я уловил сбоку тихое, почти неслышное бормотание Максима Романовича:

– А теперь понятно, зачем ты мне сказал это взять с собой…

Он явно не думал, что я это услышу. Но услышал. И мне хватило одного взгляда на его лицо, чтобы понять – продолжение будет.

Граф выдержал паузу, оглядел толпу и понизил голос, будто делился важным и личным:

– Вы все понимаете, какой угрозой мог быть монстр восьмого ранга. Такой противник способен уничтожить не только наш маленький регион, но и нанести непоправимый урон деревням, городкам… Даже столице нашего края, Красноярску.

Барон кивнул, вставляя нужный акцент:

– Представьте: он дошёл бы до Красноярска, и тогда бы мы говорили уже о разрушениях, которые восстанавливались бы годами, если не десятилетиями.

– Но мы этого не допустили, – вновь взял слово граф. – Вместе, мы как истинные аристократы, смогли обеспечить безопасность всего региона. И мы хотим, чтобы эта победа вошла в историю. Потому что в Красноярске, если и появлялись монстры восьмого ранга, то это было… – он сделал вид, что задумывается, – …пару веков назад.

Толпа зашевелилась. Журналисты кивали, фиксируя каждое слово, кто-то уже шептал в камеру вводку для репортажа.

Граф выпрямился, и в его голосе появились металлические нотки:

– Именно поэтому, учитывая, что этот монстр появился на землях, примыкающих к роду, которому принадлежит завод… Мы намерены ходатайствовать о выкупе этих заводов.

– На официальных основаниях, с достойной оплатой, – добавил барон. – Мы и так поддерживали их работу последние шесть лет, держали на своём обеспечении. Это логичный шаг – передать их в руки тех, кто реально заботится о безопасности этих мест.

Граф сжал перила подиума и почти торжественно завершил:

– Сегодня мы не только говорим о нашей победе. Мы говорим о событии, которое войдёт в летопись Красноярска.

И вот тут всё стало на свои места. Теперь понятно, зачем они собрали здесь такую толпу журналистов, зачем сгоняли камеры и объективы со всего края. Такой случай, как появление восьмого ранга, и так бы не остался незамеченным – слухи долетели бы до самой столицы Империи. Но им было мало. Они хотели, чтобы это событие осветили на всю Империю, чтобы их имена врезались в каждую новостную ленту.

И теперь понятно, что им нужно на самом деле. Они хотят полностью отжать завод. Вот только зачем? Те две-три тысячи рублей, что они выплачивают мне в месяц за аренду, для них копейки. Судя по всему, в ресторане за вечер они могут оставить больше.

Я машинально скользнул взглядом в сторону стоянки. Две дорогие машины – без сомнений, их. Стоят как памятники чужой наглости и самоуверенности.

Интерлюдия: Вечер прошлого дня.

Оглушающая тишина старого кабинета напоминала не покой, а подготовку к чему-то важному. Тяжёлые шторы поглощали дневной свет, и лишь камин разбрасывал по панелям из красного дерева золотые отблески. На массивном столе – бокал коньяка и несколько тонких папок.

Граф Сергей Петрович Корнеев сидел во главе стола, чуть наклонившись вперёд. Он листал один из отчётов, как будто там были цифры, известные ему ещё до того, как бумага попала на стол.

– Оборот за двадцать лет, – сказал он, не поднимая глаз, – порядка двадцати, может, двадцати пяти миллиардов. В год – около миллиарда двухсот.

Барон Игорь Иванович Румянцев, стоявший у камина, позволил себе короткую усмешку:

– Сорок процентов – чистая прибыль. Пятьсот миллионов, плюс-минус.

– И даже по той четверти процента, что мы… великодушно внесли в договор, – продолжил граф, медленно вращая бокал, – это около миллиона двухсот тысяч в его карман ежегодно.

Барон тихо хмыкнул:

– Сейчас он живёт на две-три тысячи в месяц и не дохнет. Даже дружина у него есть. С такими деньгами он… зашевелится.

– После этой мелочи у нас остаётся примерно полмиллиарда, – граф положил лист на стол. – Тридцать шесть миллионов – мои. Пятнадцать – твои. Всё остальное уходит герцогу.

Барон пустил кольцо дыма в сторону камина:

– И это только белая бухгалтерия.

Граф поднял взгляд.

– Герцог проведёт через завод всё, что нужно провести. Артефакты, осколки, редкие части. На бумаге – лом. На деле… – он чуть качнул бокалом, и янтарная жидкость поймала отблеск огня, – рынок, о котором не пишут в газетах.

Барон кивнул, и в его взгляде мелькнуло что-то вроде понимания.

– Значит, – негромко сказал граф, – нужен повод. Что-то, что даст нам завод официально… без лишних вопросов.

– И чтобы он сам решил, что это лучший выход, – добавил барон.

Граф чуть усмехнулся и вернулся к бумагам, как будто разговор уже был завершён.

И тут раздался телефонный звонок. Несколько коротких слов разговора.

– А вот и повод. – ухмыльнулся граф.

Пресс-конференция наше время

Граф сделал полшага вперёд, выпрямился и обвёл взглядом толпу:

– Мы хотим, чтобы всё прошло честно, открыто и по закону. Наше предложение – не принуждение, а забота о безопасности края и о достойной жизни владельца земли.

Барон Румянцев кивнул, подхватывая:

– Мы не стремимся оставить барона Мечева без средств. Напротив. Мы предлагаем щедрую компенсацию – триста пятьдесят тысяч рублей.

Граф чуть улыбнулся, как будто это была редкая и благородная уступка:

– И не разом, чтобы не перегрузить казну, а равными выплатами в течение пяти лет.

– Так он сможет без спешки устроить свою жизнь, – продолжил барон, словно речь шла о старом друге. – Купить жильё в столице, обеспечить себе спокойствие.

В толпе послышался одобрительный гул, журналисты закивали, кто-то уже записывал формулировки. Слово «щедрый» явно было услышано и отложилось в их блокнотах.

Я же стоял в стороне и смотрел на них, понимая, что всё это – театральная постановка. И что за их «честностью» и «заботой» скрывается куда более хищный расчёт, о котором они, разумеется, не скажут ни слова перед камерами.

Граф чуть отстранился от микрофона, будто обдумывал что-то, затем медленно вернул взгляд к журналистам и сдержанно улыбнулся.

– Впрочем… – он сделал короткую паузу, – зачем нам вообще мелочиться цифрами?

Толпа притихла. Даже те, кто записывал, подняли глаза.

– Я только что подумал… У меня в Москве есть квартира. – Он говорил неторопливо, смакуя каждое слово, будто описывал сокровище. – Хорошее место, почти центр, рядом метро, транспорт. И участок при ней – около пяти соток, ухоженный, с садом.

Он слегка развёл руки, словно предлагая залу самим оценить масштаб жеста.

– Думаю, это куда достойнее, чем тянуть выплату годами. Барон Мечев сможет обосноваться в столице и вести жизнь, как подобает человеку его положения.

Барон Румянцев сдержанно кивнул, подтверждая услышанное, а граф закончил мягким, но отчётливо поставленным тоном:

– Мы будем с интересом ждать ответа барона на это… щедрое предложение.

В толпе пронёсся одобрительный ропот, кто-то даже зааплодировал, журналисты поспешили зафиксировать каждое слово. Для людей, не знающих их истинных замыслов, это выглядело как безупречный жест великодушия: отдать вместо денег московскую квартиру с участком.

Но я-то знал цену.

Если смотреть по рынку и по бумагам, что я успел пролистать, такой завод в его нынешнем состоянии стоит… ну, триста, может, четыреста пятьдесят тысяч. А квартира в Москве, в шаге от центра, да ещё с пятью сотками земли? Это семьсот, восемьсот, а то и миллион. Такие варианты уходят с рынка на аукционах, за них дерутся.

И чем больше я прикидывал, тем сильнее свербила мысль: слишком уж щедрый подарок, чтобы быть просто жестом. Слишком красиво обёрнуто, чтобы не скрывать яда внутри.

Металлический холод коснулся ладони – что-то круглое, тяжёлое. Я машинально сжал предмет и позволил Эхо скользнуть внутрь. Ошибка.

Звуки, лица, даже собственное тело растворились, будто их никогда не было. Я оказался в тьме, вязкой и бездонной, где нет ни верха, ни низа.