Текст книги "Эхо 13 Забытый Род. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Арон Родович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 51 страниц)

Глава 19

– Кто братик?.. – повторил я, глядя на Ольгу, но в следующую секунду перевёл взгляд на Якова.

– Ты мне ничего не хочешь объяснить? Ты же говорил, что я остался один.

– Формально, молодой господин, так оно и есть, – невозмутимо произнёс он. – Ваши родители погибли шесть лет назад. А вашего брата забрали в школу-интернат. Вернее, в ясли-интернат – ему был всего один год. Сейчас ему семь, он учится в начальной школе при том же интернате.

На секунду показалось, будто мир вокруг рухнул. Не в том смысле, что я схватился за голову и заплакал – нет. Просто в голове стало тихо.

В прошлой жизни я тоже рано ушёл от семьи, но по другой причине: статус вундеркинда и самого умного человека на планете делал своё дело. Меня забрали из дома в школы и университеты, где я жил на полном пансионе. Позже, работая на корпорацию – она следила, чтобы вокруг всегда была охрана и чтобы никто, даже семья, не подходил слишком близко. Не из-за того что они меня любили – из расчёта. Мои разработки стоили слишком дорого, и случайная «несчастная смерть» могла стоить корпорации миллиарды.

В этом мире я был уверен, что вообще единственный из своего рода. И тут выясняется – есть брат. Я не боюсь, что он заберёт у меня право на Род. Вопрос в другом:

– Как так вышло, что я в десять лет стал главой, а его отправили в интернат? И почему я сам туда не попал?

– Потому что, – Яков чуть склонил голову, – старший в роду получает право управлять им даже в пять лет, если он единственный. Просто до четырнадцати вам официально никто не может объявить войну или напасть. Неофициально – могут, но за это последуют суровые расследования и наказания. Вырезать Род можно только после того, как ребёнок станет совершеннолетним. А здесь совершеннолетие – в четырнадцать.

Он обернулся к Ольге, его голос чуть потеплел:

– Не обращайте внимания, госпожа Ольга, наш господин потерял память. Я вам об этом говорил в машине.

Потом снова повернулся ко мне, его взгляд стал чуть строже:

– Ваш брат до четырнадцати лет обязан учиться в школе-интернате для аристократов. Это защита: если весь род будет уничтожен, интернат сохранит таких детей как последнюю кровь. Через пару недель мы должны его навестить – это стандартный срок, два визита в месяц. В этом месяце вы уже были, поэтому следующий визит назначен на двадцать седьмое – тридцатое октября.

Он на секунду задержал взгляд, затем добавил:

– Кстати, Ольга тоже аристократ. Последняя из своего рода. Но об этом мы никому не будем говорить. Кто сможет продолжить их род – вопрос отдельного разговора. Но сейчас… – он чуть наклонил голову вперёд, – сейчас нам нужно провести ритуал.

Я машинально скользнул взглядом по её Эхо – и едва заметно приподнял бровь. Магия у неё была… но слабая. Не такая, как у Милены, где каждая нить светится напряжённой силой, готовой выстрелить в любую секунду. Здесь же тонкие, полупрозрачные струны, будто когда-то надломленные и так и не восстановленные.

Тем страннее было слышать от Якова, что она должна ехать с нами в Академию. Ещё страннее – что её фон всё же сильнее, чем у той служанки, которую я видел в коридоре с Сергеем. Мысль зацепилась и не хотела отпускать, но разбирать её прямо сейчас было некогда.

– Прошу, после вас. – Жестом руки, направил нас Яков в сторону поместья.

Мы прошли в замок и направились к широкой лестнице, что вела вниз, к залу ритуалов. Я, притормозив, нагнал Якова и вполголоса спросил:

– Слушай… мне ведь не придётся её… ну… убить как?… Ну, ты понял, о ком я.

Он чуть скосил на меня взгляд – спокойный, как ледяная вода, но в уголках глаз мелькнуло что-то опасно похожее на насмешку.

– Нет, молодой господин. Этот ритуал совсем другой. Там вы создавали фамильяра. А здесь… – он сделал лёгкую паузу, – того, кто не сможет вам изменить и будет верен только вам.

Тон был безупречно официальный, но пауза и чуть растянутое «только вам» сделали так, что у меня внутри что-то неприятно кольнуло.

– …Верность роду? – уточнил я, чувствуя, как скулы сводит от напряжённой улыбки.

– Разумеется, – кивнул он, и всё же в его голосе осталась тёплая, почти маслянистая интонация, будто он знал, о чём я подумал, и нарочно подлил масла в огонь.

Он склонился чуть ближе, словно делился секретом:

– Если вы не уверены, как себя вести в таких случаях… я всегда могу рассказать все… тонкости.

Я отвёл взгляд, чтобы скрыть, как у меня непроизвольно дёрнулся уголок рта.

– Пройдёмте, – закончил он, выпрямляясь и указывая на широкую лестницу.

Мы спустились по широкой лестнице. С каждым шагом вниз воздух становился прохладнее, с лёгким привкусом сырости. Мягкий свет магических светильников скользил по стенам, будто нехотя, выхватывая из полумрака наши силуэты.

Мы пересекли первый зал, затем второй – тот самый, где обычно собираются гости, наблюдающие за ритуалами. Здесь царила глухая тишина, и каждый шаг отдавался так, будто стены хотели запомнить его навсегда. У третьей двери Яков остановился и, не оборачиваясь, сказал:

– Господин, вам делать ничего не нужно. Она всё сделает сама. Я уже всё объяснил. – потом он обратился к Ольге. – Госпожа, будьте к нему снисходительны, это его первый раз.

Произнесено это было с таким каменным лицом, что у меня даже не сразу получилось понять, он это специально или так совпало. Но совпадения с Яковым… я уже научился воспринимать скептически.

– Он тоже мой первый. – ответила она.

И она ту да же…

– Мы же сейчас об ритуале говорим? – не удержался я уточнить.

На что они синхронно кивнули.

Мы вошли в зал ритуалов.

Ольга шагнула вперёд, обогнула меня и встала очень близко – слишком близко – на колени. Я посмотрел сверху вниз… и поймал себя на мысли, что выглядело это так, будто мы репетируем сцену из какого-нибудь романтического представления для публики по старше.

– Прошу, госпожа Ольга, – ровно произнёс Яков. – Как вам будет удобнее.

Она медленно – нарочито медленно – потянулась к верхним пуговицам блузки. Пальцы двигались плавно, почти лениво, и с каждой расстёгнутой пуговицей ткань чуть расходилась, открывая больше, чем, пожалуй, следовало. Когда расстояние между полами блузки стало достаточно широким, я вдруг понял, что под ней нет ни намёка на бельё. И грудь, словно нарочно, держалась идеально – ровно в моём поле зрения.

Я отвёл взгляд, чувствуя, как в голове непрошено всплывают самые нелепые ассоциации.

– Видите, – невинно сказал Яков, – уже подготовилась заранее. Это всегда ценится.

Она скользнула ладонью вниз по бедру, словно поправляя подол юбки… но движение было слишком длинным и мягким, чтобы его можно было назвать случайным. Из-под ткани показался тонкий нож в ножнах, закреплённых ремешком на другом бедре. Она достала его с отточенной ловкостью, будто делала это сотни раз.

Нож блеснул в свете магических ламп. Ольга подняла его к груди, сделала аккуратный надрез чуть выше сердца. Капля алого медленно скатилась вниз, оставив тонкий след на коже.

Она подняла глаза, поймав мой взгляд, и протянула нож рукоятью вперёд.

– Теперь ваша очередь… внести свой вклад, – сказал Яков, и тон его был как всегда официальным, но так выверен по паузам и интонациям, что у меня не оставалось сомнений – он это делает нарочно.

Я взял нож, чувствуя на себе взгляд Ольги. Лезвие в моих пальцах было лёгким, но острым, и почему-то в голову пришла мысль, что сейчас я должен… Стоп. А что я должен?

Яков, конечно, заметил мою паузу.

– Молодой господин, – ровно произнёс он, – вы должны порезать руку.

Он чуть приподнял бровь. – А вы что подумали сделать с этим ножом? Или… какой именно вклад вы хотели внести?

Я едва не закашлялся, понимая, что в его голосе двусмысленности хватило бы, чтобы свести с ума целую аудиторию.

– Руку, значит, – пробормотал я, стараясь выглядеть максимально серьёзно.

– Именно, – кивнул он, уже без тени насмешки, и его тон стал более собранным. – Надрежьте ладонь. Приложите к её ране, чтобы кровь соединилась. Это – обмен. Символический и магический.

Я сделал короткое, резкое движение – тонкая полоска боли на ладони тут же наполнилась тёплой кровью.

Ольга не шелохнулась, продолжая смотреть прямо на меня.

– Теперь приложите, – сказал Яков. – К тому месту, где течёт её кровь.

Я протянул руку, и моя ладонь легла на её грудь, чуть выше сердца, туда, где алый след всё ещё блестел в свете магических линий на камнях. Тепло её кожи смешалось с теплом крови, и в этот момент воздух вокруг словно стал плотнее, тише.

Моя рука лежала на её коже. Тепло её тела мягко расходилось по моим пальцам, под ними ритмично билось сердце. Я прикрыл глаза на миг, переключаясь на зрение Эхо – и тут же увидел, как тонкие, полупрозрачные струны внутри неё дрогнули. Они были почти обломаны, слабые, будто долгие годы лежали в пыли, но стоило моему Эхо коснуться их, как они начали оживать.

Сначала – робко, осторожно. Потом – увереннее, вплетаясь в мой ритм, переплетаясь с моими струнами. Я не сразу понял, теряю я сейчас силу или наоборот – получаю её. Ощущения были странные: лёгкая дрожь в пальцах, мягкое покалывание в груди и словно тяжесть внутри, которая постепенно становилась приятной.

Я чувствовал её дыхание. Медленное, но глубокое. Оно отдавалось под ладонью и, кажется, где-то в моём собственном ритме сердца. Всё вокруг – стены, свет, даже воздух – будто отошло на второй план.

– Я, Ольга Викторовна… – начала она.

– Аристарху, – негромко перебил Яков.

В тот же миг магия в зале вздрогнула, как если бы кто-то ударил по натянутой струне. В груди что-то рвануло, и моё Эхо откликнулось на это имя, словно его позвали настоящим голосом. Волна силы прошла сквозь меня, разогревая кровь.

Ольга коротко кивнула и произнесла уже полную клятву:

– Я, Ольга Викторовна Драгомилова, – На её фамилии магия снова дрогнула. Всплеск был мягче, чем на моём имени, но ощутимый – как лёгкая волна, прокатившаяся по каменным стенам зала и она продолжила произносить клятву:

Клянусь перед Эхо, пред лицом неба и земли, и пред памятью предков моих, принадлежать тебе, Аристарху, отныне и во веки веков.

Клянусь отдать тебе верность нерушимую, в час мира – быть твоим советом, в час битвы – твоим клинком, в час тьмы – твоим светом, в час испытаний – твоей опорой.

Обещаю хранить жизнь твою, блюсти честь твою, оберегать кровь твою, яко свою, и стоять меж тобою и всякою бедою, что осмелится коснуться тебя.

Клянусь, что рука моя не поднимется на тебя, слово моё не обернётся ложью, а сердце моё не уклонится от пути твоего.

Да будет дыхание моё – твоим дыханием, сила моя – твоей силой, и Эхо моё – твоим Эхо, доколе я жива.

И если изменю тебе делом, мыслью или духом – да отвернётся от меня Эхо, и да паду я во тьму, без имени и рода.

Я видел, как её Эхо становилось всё ярче, плотнее. Оно уже не просто тянулось ко мне – оно вплеталось в моё, оставляя отпечаток, который невозможно стереть. Она не клялась роду. Она клялась мне. И теперь, что бы ни случилось, эта связь останется.

А потом всё стихло. Лишь наши дыхания нарушали тишину.

И в этой тишине я почувствовал, как Эхо фиксирует клятву – глубоко, необратимо. Словно печать опустилась сразу и на меня, и на неё, вписав эту связь в саму ткань источников. Воздух в груди стал тяжёлым, я задержал дыхание и понял: сейчас нельзя ни двигаться, ни говорить.

Эхо принимало клятву. Оно тянуло невидимые нити куда-то далеко, за пределы зала, далеко за стены замка, за города и земли, к самому горизонту. Я знал – оно вписывает её слова в себя, в свой вечный шёпот, чтобы где бы мы ни оказались, эта клятва оставалась неоспоримой.

Только когда волна силы прошла, отпустив нас обоих, я медленно выдохнул.

Клятва была вписана в сам мир.

Теперь настала моя очередь.

Я распрямился, сохранив ладонь на её груди, и произнёс, чётко, без колебаний, с тем уважением, которого требовал этот момент:

– Я, Аристарх, принимаю твою клятву.

В тот же миг воздух дрогнул. Словно само Эхо ответило нам – лёгкий, но ощутимый удар силы разошёлся по залу, как тихий взрыв, и исчез, оставив послевкусие озона в дыхании. Я почувствовал, как невидимая печать смыкается с обеих сторон – она дала, я принял, и мир это услышал.

Теперь, где бы мы ни были, Эхо всегда будет знать: эта клятва существует. И она не может быть нарушена.

В зале повисла тишина. Воздух, казалось, стал гуще, и я ещё мгновение держал ладонь на её коже, не спеша убирать. Тепло от неё пробирало до кончиков пальцев, мягкий ритм сердца под рукой перекликался с моим, а где-то глубоко внутри ещё дрожали отголоски силы. Было странное, почти притягательное ощущение – то ли я передавал ей что-то, то ли наоборот втягивал, но разорвать этот контакт не хотелось.

Ольга подняла на меня взгляд – широкий, чуть растерянный, но в нём уже горела искра того, что только что произошло. Она стояла на коленях совсем близко, и это расстояние будто намеренно держало нас в рамках ритуала, но не позволяло забыть, что мы – всего лишь двое людей в одном пространстве.

Наконец я, нехотя, медленно убрал ладонь. Она мягко выпрямилась, откинула волосы с лица, и я протянул ей руку. Её пальцы легли в мою кисть, тёплые и чуть дрожащие. Я помог ей подняться, и, когда она оказалась на ногах, она едва заметно кивнула.

– Спасибо, – тихо сказала она.

– Не за что, – ответил я, отпуская её пальцы.

Она легко отряхнула юбку, движения её были спокойными, отточенными, и принялась застёгивать блузку. Пуговица за пуговицей закрывали от меня то, что ещё мгновение назад было открыто моему взгляду. Я сделал шаг назад, позволяя ей закончить, и мы вышли в первый зал, где нас уже ждал Яков.

– Господин, – произнёс он своим обычным ровным тоном, – у вас остаётся минута, максимум две, прежде чем вы потеряете сознание. Прошу, подойдите ближе, чтобы избежать ненужных падений. А то еще голову о камни разобьете.

Я нахмурился, чувствуя, как усталость уже подбирается ко мне:

– Значит… это не ритуал сделал её магом, а я. Я полез в её струны.

– Именно так, господин, – Яков слегка кивнул, как будто мы обсуждали погоду.

– Почему тогда нельзя было провести всё завтра? – я устало выдохнул. – Сегодня я уже падал в отключку.

– Сегодня было лучше, – пояснил он, не меняя интонации. – Вечер. Вы выспитесь и восстановитесь к утру.

Я сжал губы, чувствуя, как в голове щёлкает очередная мозаика подозрений. Всё слишком гладко. Он мог знать ещё с того самого дня, когда я пришёл в себя, и тогда просто не назвал Ольгу в списке, потому что «не время». Он был уверен, что я полезу чинить её струны и сделаю её магом. Более того… Яков наверняка поехал за ней именно сегодня, чтобы после ритуала меня вырубило до утра. А утром – новые заботы, новые проблемы, и никакого разговора о монстре, которого я так и не успел спросить.

– Так ты с самого начала был уверен, что она поедет в Академию? Потому что знал, что я не удержусь и полезу чинить её Эхо? – я прищурился.

– Да, господин, – кивнул он, даже не попытавшись смягчить ответ.

– Подождите, – вмешалась Ольга, до этого молча следившая за нами, – я… маг? И… еду в Академию? – её глаза широко раскрылись, в голосе звучала смесь изумления и недоверия.

– Да, Ольга, – спокойно подтвердил Яков. – Но сейчас наш господин вот-вот потеряет сознание, и мы отнесём его в покои. После этого я всё вам расскажу подробно.

– Два раза за день… – проворчал я. – Может, я всё-таки сам дойду до кровати?

– Не беспокойтесь, – с лёгкой тенью улыбки ответил он. – В поместье уже все привыкли, что вас носят на руках в покои.

Я фыркнул, но сделал шаг к нему. Краем глаза уловил, как лицо Ольги еще не отошло от слов «маг» и «Академия» – и понял, что она всё ещё не до конца верит в то, что с ней произошло.

Мир начал темнеть, и я успел подумать только одно: этот хитрый Яков всё рассчитал до мелочей… и, возможно, знает, чем закончится весь этот мир.

Глава 20

Сон растворился тихо, оставив в теле редкое для последних дней чувство полноценного отдыха. Мышцы отзывались лёгкой приятной тяжестью, дыхание было ровным, а в голове – удивительная ясность. Я потянулся, наслаждаясь каждым движением, и перевернулся на спину. В ту же секунду на грудь легла женская ладонь – тёплая, нежная, с мягким, почти шелковым касанием. От неожиданности я задержал дыхание.

Открыв глаза, я увидел рядом белую подушку, по которой рассыпались пряди тёмно-сапфировых волос. Утренний свет играл в них холодным блеском мокрого шёлка. Ольга. Она спала на боку, лицом ко мне, слегка поджав ноги. На ней была тонкая светлая ночнушка, скрывавшая всё, что могла скрыть и выделявшая все, что нужно выделить, и это немного успокоило, то что она одета. Но вопрос всё равно остался: почему она здесь, в моей постели, и кто вообще решил, что это хорошая идея?

В памяти мелькнуло, как недавно моя ладонь была на этом же месте, где сейчас покоится ее рука, но в тот раз она была на её коже, и как наши Эхо переплелись. Тогда это было напряжённо, почти болезненно. Сейчас – только тихое спокойствие. Я осторожно сдвинул её руку, поднялся, стараясь не задеть одеяло, и поставил ноги на прохладный пол. Взгляд скользнул по комнате, и в груди откликнулось узнавание. Светильник на тумбочке. Рядом – родовой клинок, лежащий там, где и должен лежать, как часть обстановки, с которой я уже свыкся. Мой шкаф. Мои сапоги в углу. Я дома.

Выходит, это не я оказался в её комнате, а она – в моей. Тихо выдохнув, я подошёл к шкафу, достал свежую рубашку, брюки, сапоги, ремень и пояс с ножнами. Собрал всё в охапку, приглушая каждый звук, и направился к двери. В коридоре будет проще одеться, не разбудив её. На пороге я ещё раз оглянулся. Она спала всё так же спокойно. Я прикрыл дверь и вышел в тишину дома.

В коридоре стояла утренняя тишина, которую не хотелось нарушать. Я аккуратно прислонил охапку одежды к стене и начал одеваться прямо там – рубашка, брюки, ремень, пояс с ножнами. Сапоги натянул уже на ходу, чтобы не задерживаться. Мысль крутилась одна: ну всё, теперь весь дом знает, что в моей комнате ночевала девушка. И как бы случайно она там ни оказалась, уверен – в этой истории есть отпечатки Якова. Он мастерски запускает слухи так, что их уже не остановишь.

От моей комнаты до кухни второго этажа было всего несколько шагов. Именно здесь я привык пить утренний кофе или чай, устроившись за маленьким столом у окна. Для больших приёмов пищи меня всегда тянуло вниз, в зал, но для быстрых перекусов эта кухня была идеальной. Всё-таки отец был прав, когда перенёс её сюда – уют, тепло и всё под рукой. Эти мысли были однородны со мной, значит синхронизация полностью завершилась. Как минимум поведенческие привычки точно.

Я толкнул дверь, и в нос тут же ударил аромат свежесваренного кофе, вперемешку с чем-то тёплым и масляным. На плите побулькивала небольшая кастрюля, а у неё, с поджатыми губами и закатанными рукавами, стояла тётя Марина. Услышав шаги, она обернулась, и в её взгляде мелькнуло лёгкое довольство, будто она ожидала меня именно сейчас.

– Доброе утро, молодой господин, – сказала она, снимая с полки кружку. – Даже при потере памяти вы всё равно приходите сюда пить кофе. Как и раньше. Значит, память всё-таки возвращается?

Я подошёл ближе, наблюдая, как она наливает в кружку густую, тёмную, обжигающе пахнущую жидкость.

– Понемногу, – ответил я, принимая кофе. – Привычки остаются привычками. Мне здесь намного комфортнее. Есть какой-то… уют, что ли.

– Это потому, что здесь вы одни, – мягко сказала Марина, возвращаясь к плите. – Внизу за столом вы – господин. А здесь – вы просто вы.

Я сделал глоток, ощущая, как горькое тепло растекается по груди. Мысли сами вернулись к вчерашнему вечеру – к ритуалу, к руке Ольги на моей груди, к тихому биению её сердца под моими пальцами. Там, в глубине, Эхо ещё хранило память этого соединения: тонкие струны, которые оживали от прикосновения.

– Вы сегодня как-то… спокойнее, – заметила Марина, мельком взглянув на меня. – Отдохнули?

– Впервые за долгое время, – признался я. – И, похоже, это было нужно.

Она кивнула и, не спрашивая лишнего, поставила рядом с моей кружкой небольшую тарелку с ломтиками свежего хлеба и кусочком сыра. Я опёрся локтем о стол, глядя в окно. Серый утренний свет ложился на подоконник ровной полосой, за стеклом медленно таял туман, а в саду едва заметно шевелились кроны. Дом дышал ровно, почти лениво, и в этом утреннем спокойствии было что-то притягательное. Но мысли всё равно возвращались к вчерашнему. Яков был прав – слишком глубоко лезть в Эхо опасно. Оно может дать силу, но может и убить. Пока мне везло: всё шло так, как надо, и я оставался жив. Но каждый раз терять сознание – это не та привычка, которой стоит гордиться. Каждая потеря сознания – это время, когда я беспомощен, и если рядом окажется враг, второго шанса не будет.

Я мысленно вернулся к моменту ритуала. Когда мои струны касались её – слабых, почти обломанных, но всё же живых. Они сначала дрожали от моего прикосновения, а потом начали оживать, вплетаться в мой ритм. Тогда, в горячке, я воспринимал это как процесс, который идёт сам собой. Сейчас же, с холодной головой, понимал: я буквально заставил её Эхо проснуться. Не просто подтолкнул, а втянул, оживил и дал новый ритм.

Если это получилось с Ольгой, у которой Эхо выглядело почти разрушенным, то что мешает сделать то же самое с кем-то другим? Я вспомнил служанку, которую видел с Сергеем. Нити у неё были тоньше, слабее, но магия в них всё же жила, едва теплилась. Получается, что почти у каждого она есть, пусть и в спящем виде.

А значит… Я сделал глоток кофе, чувствуя, как горечь расползается по языку. Значит, в теории, я мог бы дать магию любому. Пробудить то, что в нём дремлет. Может быть, не сразу, не в полную силу, но достаточно, чтобы человек стал другим. Это звучало как слишком опасная идея, чтобы делиться ею вслух. О таком знании могут мечтать слишком многие – и не из тех, кому стоит его доверять.

Вчера я видел, как эти струны подчинялись, как они тянулись ко мне сами, стоило только коснуться. Но я всё ещё не до конца понимал, почему это работало. То ли я нашёл правильный ритм, то ли сам ритуал создавал условия, в которых Эхо не могло сопротивляться. А может, это просто моя особенность – вмешиваться в чужие нити и менять их. Если так, то и цена, скорее всего, будет особенной. И платить придётся мне.

Яков предупреждал, что копать глубже опасно. И теперь, сидя с кружкой кофе в руках, я понимал, что он был прав. Вчера мне удалось выйти целым, но если повторять это снова и снова, вопрос уже не в том, смогу ли я, а в том, когда меня это убьёт.

Я сделал ещё один глоток, глядя в туман за окном. Мысль о том, что я могу пробудить магию почти в любом, уже не отпускала. Это слишком опасно, чтобы проверять без понимания последствий, но и слишком важно, чтобы оставить без ответа. Похоже, смысл моего родового Эхо куда шире, чем я представлял. И если я действительно способен сделать любого человека магом, пусть даже с минимальной силой, то нужно знать об этом всё – как это работает, к чему приведёт и сколько за это придётся заплатить. Этот разговор придётся провести с Яковом. И чем скорее, тем лучше.

Я допил кофе и отставил кружку. Чем дольше сидел, тем яснее становилось – тянуть разговор с Яковом нельзя. Со вчерашнего дня висит вопрос про монстра: кто его убил и зачем. Всё слишком чисто, слишком вовремя. Похоже на почерк Якова. Теперь к этому добавилось ещё одно – то, что произошло с Ольгой. Если я действительно могу пробуждать Эхо у других, это ломает весь привычный порядок. Маги держатся за привилегии именно потому, что остальные до Эхо дотянуться не могут. Убери разрыв – и вся система треснет.

Я читал в фантастике, как герои, превозмогая себя, вызывали бурю или рушили горы – и платили за это годами жизни, отрезанными с конца. Звучало пафосно: «умер бы в пятьсот двадцать пять, а теперь умру в пятьсот». Ни один автор, правда, не доводил дело до того, чтобы герой реально дожил до этих пятисот лет и сказал: «ну да, отдал тогда пять».

А у меня всё проще – и куда менее романтично. Я плачу прямо сейчас. Каждый раз, когда беру на себя больше, чем могу, меня просто вырубает на часы. Максим Романович – четыре часа жизни. Ольга – пятнадцать. Суммарно – почти сутки за последние двадцать четыре часа. Пока я валялся без сознания, мир двигался дальше, враг качается, а я стою на месте. И, в отличие от сна, это не отдых – я нахожусь в полном бессознательном состоянии, не в силах сделать хоть что-то. Я понимаю: чем сложнее задача, тем дольше потом провал. И в какой-то момент это «дольше» может стать «навсегда».

Есть и плюсы. После таких провалов каналы силы работают чище, струн видно больше, они лучше слушаются. Понимание углубляется. Но если каждый раз за это платить временем, рано или поздно часы сложатся в годы. Простая арифметика: даже если «терять» по одным суткам в неделю – за десять лет это 52×10=520 суток. Полтора года жизни, выбитых из календаря. Если две – 1040 суток. Почти три года, 2,85, если точнее. И это без учёта обычного сна. Сегодня повезло: Яков подвёл ритуал к вечеру, и потерянное наложилось на ночь. Проведи я то же утром – я бы просто пришёл в себя ночью и похоронил весь день.

Мысль неприятная, но ясная: пока сил мало, я расплачиваюсь не метафорами, а часами. Когда вырасту – смогу закрывать эту цену силой, не выкраивая время из собственной жизни. А до тех пор придётся считать. И спрашивать.

Я поднялся из-за стола. Вопросов к Якову стало два. Первый – про монстра. Второй – про пределы моего родового Эхо и то, что я сделал с Ольгой. Если я правда могу стирать границу между «магами» и «остальными», то нужно понимать механику, риски и правила игры сейчас, а не потом. Пора его найти.

Я поднялся из-за стола, но прежде чем выйти, обернулся к тёте Марине.

– Спасибо за кофе, тётя Марина, – сказал я. – Сегодня он был особенно хорош.

– Всегда пожалуйста, молодой господин, – ответила она с тёплой улыбкой. – Приходите почаще, пока горячий.

В холле я столкнулся с Яковом. Он как раз надевал перчатки.

– Доброе утро, господин, – произнёс он, чуть склонив голову. – Сейчас самое время отправиться на заводы. Дороги безопасны, а меня ждут неотложные дела в городе. Нужно забрать документы госпожи Ольги из университета – напомню, она поступила на экономический факультет – и оформить ряд сопутствующих бумаг.

– Каких ещё бумаг? – нахмурился я.

– Брачных, – ответил он с той самой спокойной интонацией, от которой хочется переспросить, чтобы убедиться, что не ослышался. – Я специально подготовил ритуал так, чтобы произнесённая госпожой Ольгой формула связала вас не как господина и слугу, а как мужа и жену. Таким образом она, во-первых, действительно не сможет вас предать, а во-вторых… вам и так уже пора жениться. – Он позволил себе едва заметную усмешку. – Вы, молодой господин, в девках засиделись.

– Я… – начал было я, но он, будто не заметив, перебил, уже поворачиваясь к выходу:

– Вас там уже ожидает Максим Романович с группой, с которой вы ездили в прошлый раз. Эти трое дружинников теперь будут в вашей постоянной свите, сопровождать вас по любым делам. Но сегодня Максим Романович поедет с вами ещё раз – нужно проверить, все ли трупы были собраны. Заодно он по дороге ознакомит вас с текущей прибылью и доходами.

Я всё ещё стоял, прикипев к полу, а новость о браке пульсировала в голове, не давая сосредоточиться. Яков тем временем уже надел плащ, безупречно застегнул пуговицы и направился к дверям.

– Удачной поездки, молодой господин, – сказал он, едва обернувшись, и вышел.

Щёлкнул замок, мотор за калиткой зарычал глухо и размеренно. Уже на крыльце я понял – всё это было спланировано. Яков вбросил новость, не оставив ни секунды на реакцию, и тут же исчез, чтобы не дать задать ни одного вопроса.

Я вышел на крыльцо. У подножия ступеней, на аккуратной полосе брусчатки, уже ждал тёмный внедорожник. Чуть в стороне от него стоял Максим Романович, заметив меня, он шагнул ближе и коротко кивнул:

– Доброе утро, господин.

Возле машины, полубоком к нам, стояли трое дружинников – те самые, что сопровождали меня в прошлый выезд. Теперь, как говорил Яков, они будут при мне постоянно. На этот раз они были одеты куда проще: Алексей – в лёгкой куртке и свободных штанах, с арбалетом за спиной, но без привычного защитного нагрудника; Анатолий – в рубашке с закатанными рукавами и с мечом на ремне, без тяжёлого вооружения; Вадим и вовсе в летнем варианте «горки», с кобурой на поясе и пистолетом внутри. Видно было, что это не боевой выезд, а скорее обычная поездка – каждый был в том, что удобно, без единой формы. Я невольно отметил, что, когда будут первые серьёзные доходы, стоит одеть всех в единый, достойный рода вид.

– Господин, – дружно поздоровались они, когда я подошёл ближе.

– Доброе утро, – ответил я и перевёл взгляд на машину.

Салон встретил мягким сиденьем. В прошлый раз, в пикапе, кресла казались жёсткими, особенно после долгой тряски, но сегодня, отдохнувший, я устроился удобно. Да и сама машина, судя по всему, использовалась не для боевых рейдов к разлому – в ней было больше комфорта, чем в тех, что я видел у патрулей.

Дверцы хлопнули, двигатель загудел. Мы плавно тронулись, колёса зашуршали по брусчатке, и вскоре массивные створки ворот остались позади. Асфальт сменился щебёнкой, машина мягко свернула на знакомую грунтовку, уходящую в лес в сторону заводов.

Я, устроившись поудобнее, повернул голову к окну и вгляделся в эхо. Линии, тянущиеся от разлома, сегодня были спокойнее – без того напряжения, что чувствовалось в прошлый раз.

– Яков сказал, что стало безопаснее, – заметил я. – И по вашим людям вижу – одеты куда свободнее.

– Верно, господин, – кивнул Максим Романович. – После смерти монстра восьмого ранга на многие километры вокруг остаётся его аура. Мелочь и средние ранги не рискуют приближаться. А тут ещё и тьма. Эта стихия неприятна большинству тварей, так что зона, километров на двадцать, сейчас спокойная. Все затаились. Разлом у нас примерно такого же радиуса, так что почти вся территория под этой аурой. Две недели можно работать спокойно, выдавливая границы зоны ближе к эпицентру.

Я кивнул, переварив услышанное, и сменил тему:

– Яков говорил, вы расскажете про добычу.

– Да, господин, – Максим чуть улыбнулся. – Имперские оценщики прибыли ещё вчера вечером. Без них тушу восьмого ранга толком не оценишь, а перекупам отдавать – только потерять деньги. За тушу дали сорок пять тысяч, за мелких монстров – ещё десять. Кристалл силы… я не решился продавать.

– Кристалл силы? – уточнил я. – Что это?

– В монстрах с шестого ранга и выше иногда формируются кристаллы. Эхо, которое они поглощают, собирается в одном месте и уплотняется в камень. Чем выше ранг, тем больше кристалл и тем мощнее в нём энергия. В восьмом ранге, да ещё у тьмы, она особенно ценна. Такая энергия используется для подпитки щитов, техники. Это основные источники энергии. Оценщики предлагали восемьдесят тысяч, потом даже сто. Но, во-первых, по законам аристократии продать его без вашего согласия я не могу. А во-вторых… сто тысяч – смешная цена. В Москве, на аукционе, можно выручить в несколько раз больше.