Текст книги "Двадцатый век. Изгнанники"

Автор книги: Анжел Вагенштайн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 38 (всего у книги 47 страниц)

– Что там сейчас в моде в Берлине, генерал? – спросил кто-то из гостей. – Вы уж сыграйте нам, пожалуйста – ведь мода сюда добирается с двухлетним опозданием!

– А мы потанцуем! – весело добавила хозяйка.

И дернул же черт генерала, чьему тщеславию так льстило быть центром этого маленького общества, сделать наименее удачный выбор! Мало, что ли, было других модных в Европе шлягеров?! Сентиментально закатив глаза, он с чувством запел:

 
In einer kleinen Konditorei
Da saßen wir zwei
Und traümten vom Glück
 

Да, да, это была она – та трижды проклятая «Маленькая кондитерская»! Та самая, под которую маршировали на работу хитрецы, избегавшие отправки на фронт, примазавшись к строительству автобанов! Под чьи звуки раздробили пальцы гениальному флейтисту Симону Циннеру!

Теодор не заметил, как хрустальный бокал выскользнул у него из рук, залил его пуншем и осколками разлетелся по полу.

Рояль умолк, и генерал обернулся, любопытствуя, что произошло.

Шошана вскочила с салфеткой в руке:

– Ничего страшного, господин Вайсберг! Пустяки, отстирается. Это не оставляет следов.

– Оставляет, – проговорил Теодор, и лицо его стало белее салфетки.

Теодор очень редко пил спиртное. Наверно, поэтому алкоголь так быстро ударил ему в голову. Он схватил жену за руку и решительно потащил ее к выходу – несколько комичный в костюме с чужого плеча, рукава и брюки которого были ему коротки.

С самыми добрыми намерениями, генерал предложил:

– Да не беспокойтесь вы так! Хотите, я дам вам чудесную пасту: она выводит любые пятна!

– А поцеловать меня в задницу вы не хотите, господин генерал?

Вот что выпалил в ответ, обернувшись с порога гостеприимного дома, деликатнейший, застенчивый Теодор Вайсберг, член Прусской академии искусств. Вот, оказывается, чему он научился у заключенных в Дахау шахтеров-юнионистов!

У хозяйки отвисла челюсть, гости в изумлении переглянулись: это еще что такое?!

36

Он шел за Хильдой чуть ли ни целый час, стараясь оставаться незамеченным. Что, кстати, было не так уж трудно: пестрая толпа, которая почти круглосуточно заполняла ярко освещенные улицы Международной концессии, предоставляла для этого сколько угодно возможностей. Очевидно, рабочий день Хильды закончился. Она беззаботно глазела на витрины, не спеша рылась в выставленной на тротуарах одежде и мелочах, но ничего не покупала. Потом зашла в парфюмерный магазин и долго колебалась, выбирая губную помаду. Покрутилась во французском книжном магазине, полистала пару-тройку книг, купила какой-то журнал мод и снова вышла на Нанкинскую улицу.

Эта длинная улица тянется на много километров и может утомить любого, так что Хильда, поколебавшись, зашла в венское кафе – перекусить и отдышаться. Трудно поверить, но там подавали почти настоящий торт «Захер» и горячий яблочный штрудель – не хуже того, которым славилась в лучшие времена венская Кертнерштрассе.

Он остался ждать снаружи, где тощенькие проститутки зазывали иностранных моряков, для пущей убедительности дергая их за блузы:

– Сэйлор, эй, сэйлор-мэн! Short time two dollars, long time five dollars! Сэйлор!

«Сэйлор» – собирательное название всех матросов-иностранцев, а сделка, которую им предлагали жрицы любви, была, исходя из официального обменного курса, более чем привлекательна. Один американский доллар твердо шел за шесть шанхайских, следовательно, за короткий сеанс запрашивали сущую мелочь, да и местная пятерка за полную программу тоже не дотягивала до целого американского доллара. Сторговавшись, стороны удалялись во внутренние дворы, прятавшиеся за солидными каменными зданиями Нанкинской улицы. Там находились жилища китайцев, обслуживающих огромный город. Двухэтажные жилые постройки, по большей части деревянные, огораживали кишевшие детворой дворы. Некоторые из домишек горели во время японских бомбардировок и до сих пор не были отремонтированы. Пища готовилась на дощатых верандах, прямо под вывешенным на просушку бельем; в воздухе стоял густой смрад от горелого растительного масла и пережаренного лука. Так выглядело прибежище порока: здесь можно было выкурить трубку опиума, купить дешевую контрабандную выпивку, или отведать «любви», точно отмеренной в соответствии с прейскурантом. Официально эти темные, смрадные притоны были запрещены и преследовались полицией, однако сами блюстители порядка частенько захаживали сюда в качестве клиентов, а некоторые входили в долю в незаконном бизнесе.

Молодой человек, который сквозь стекло витрины тайком следил за Хильдой, был ее старым знакомцем. Когда-то она знала его под вымышленным именем «Владек» – по крайней мере, так он ей представился в Париже. Сейчас все это казалось давним, полузабытым сном. Он был в Шанхае уже третий месяц, и все три месяца разрывался между противоречивыми чувствами и намерениями: то он решал, что отправится к ней и потребует выложить о себе всю правду; то был готов просто-напросто надавать ей пощечин и потом навсегда исчезнуть из ее жизни. Обе идеи были абсурдны – ему категорически воспрещалось что-либо подобное. Точно так же, как публичное участие в любых беспорядках и скандалах.

В Шанхае ему многое было запрещено. И много чего ему приходилось остерегаться. Самой важной, предопределявшей все остальное задачей, было сохранить в тайне его подлинную самоличность. В Шанхае он жил по швейцарскому паспорту, японская комендатура зарегистрировала его под фамилией Венсан. Какой там Владек – вольный журналист Жан-Лу Венсан, вот кто он теперь! О том, что Хильда Браун в Шанхае, он узнал из газет: светские хроникеры писали о ней часто и помногу. Очаровательная светловолосая валькирия появлялась на коктейлях и благотворительных приемах то со своей близкой подругой баронессой фон Дамбах, то в качестве личного секретаря мужа баронессы, официального дипломатического представителя Третьего рейха барона Оттомара фон Дамбаха. Страницы местной желтой печати были полны прозрачных намеков на интимную связь господина барона со своей секретаршей. Многочисленные скандальные издания Шанхая исправно поставляли своим читателям сплетни, и работавшим в них писакам часто хватало нахальства напрямую спрашивать об этой связи баронессу, на что та неизменно отвечала только звонким смехом. Что превращало подозрения прессы почти в уверенность, но, очевидно, баронессу нимало не смущало. Она определенно располагала более достоверной информацией по данному вопросу, хотя делиться ею ни с кем не собиралась.

Этот швейцарец Жан-Лу три месяца болтался по Шанхаю в качестве корреспондента европейских газет. Часто, чуть ли не ежедневно, его можно было встретить у фотоателье «Агфа» на Северной Сечуаньской дороге. Там ему проявляли и печатали фоторепортажи, которые он рассылал по неизвестным адресам. В близлежащих питейных заведениях его часто можно было видеть в компании хозяина «Агфы», Альфреда Клайнбауэра, известного ценителя русской водки.

Жан-Лу терзался жизненно важным для него вопросом: была ли Хильда Браун, которую он знал в Париже, агентом гестапо под прикрытием? Не она ли стукнула на него в полицию, что привело к аресту, допросам и прочим мытарствам, увенчавшимся депортацией? Ведь не просто так она выдавала себя за еврейку, бежавшую из нацистской Германии? А теперь вдруг оказалась служащей дипломатического представительства той же самой Германии! Шанхай лежит в пятнадцати тысячах километров к востоку от Парижа… так что тут она, по всей вероятности, начала новую игру, уже с чистого листа, с новой легендой и измененной биографией. По новым законам Рейха еврейку не приняли бы на работу в официальное учреждение, но агент под прикрытием совсем другое дело! Да и сами послы нередко находились под наблюдением людей, формально им подчиненных: скажем, шоферов или дипломатов низкого ранга – такова была практика большинства спецслужб.

Когда Хильда вышла из кафе и стала спускаться по направлению к реке, он за нею последовал. Нанкинская улица пересекает широкую, всегда праздничную набережную Вайтань, что тянется вдоль правого берега великой Янцзы. Воды этой реки бороздят самые разные суда – от барж и шныряющих во все стороны джонок до солидных пароходов и моторных катеров. Здесь пришлось остановиться, и, соблюдая значительную дистанцию, вслед за нею остановился Жан-Лу, этот странный швейцарец с простодушным крестьянским лицом южанина.

Прохожие тоже замедлили ход, причем те из них, кто был дальше от перекрестка, не понимали, в чем дело, и напирали, досадуя на задержку. Дело же было в том, что со стороны реки на них надвигалась плотная людская масса – многотысячная демонстрация. Люди несли испещренные иероглифами плакаты. Лишь немногие из европейцев умели читать по-китайски и по-японски, но вот мелькнуло и несколько написанных по-английски транспарантов, которые позволяли понять, в чем дело: «Японцы, вон! Китай – не колония!», «Прекратите разграбление Китая!», «Работа и безопасность», «Долой войну!». Среди демонстрантов были студенты и рабочие, люди в солидных костюмах и в фабричных спецовках, молодые и пожилые, даже женщины с детьми. Впереди шагала внушительная группа почтенных профессоров Шанхайского университета, видных интеллектуалов и бородатых буддийских теологов. Облаченные в традиционные одежды буддисты напоминали фарфоровые фигурки из молитвенных ниш, хотя и не совсем, ибо, в отличие от небесных старцев, они шли под вполне земными политическими лозунгами.

С противоположного конца Прибрежного бульвара, со стороны Английского сада, донеслись трели полицейских свистков, цокот копыт по мостовой и предупредительные выстрелы. Миг – и китайская конная полиция при муниципальном департаменте безопасности, созданном и финансируемом японской военной администрацией, врезалась в толпу и принялась налево и направо хлестать кожаными плетками.

Не успела Хильда оглянуться, как охваченная паникой толпа подхватила ее, закружила и понесла прочь – в хаос воплей, полицейских свистков, ружейных выстрелов и стука копыт. Цепь пеших полицейских пустила в ход бамбуковые палки, без разбору колотя демонстрантов с тем, чтобы вытеснить их с Нанкинской улицы. Какой-то полицейский начальник сиплым голосом выкрикивал угрожающие, короткие команды по-китайски.

Двое полицейских волоком тащили упиравшуюся, исходившую криком женщину, за чью юбку держалась рыдающая от ужаса девочка. Один из них яростно оттолкнул ребенка, и тот упал на асфальт. Не помня себя, Хильда бросилась на помощь и сумела выдернуть девочку из-под лошадиных копыт. Конный полицейский перегнулся в седле, дернул Хильду за рукав и почти его оторвал, но она продолжала храбро заслонять собой ребенка, сыпля при этом цветистой бранью на всех известных ей европейских языках.

Когда полицейский сгреб в кулак волосы Хильды и поволок за собой, тот человек, что до сих пор скрытно следил за нею, швейцарец Жан-Лу, схватил его за другую руку и сдернул с седла. Спешенный всадник тяжело рухнул на землю, но тут же вскочил на ноги и замахнулся плетью, так что неожиданному защитнику Хильды пришлось хуком справа уложить его обратно на асфальт.

Обнимая плачущего ребенка, Хильда чуть язык не проглотила от удивления: всклокоченный и запыхавшийся, перед ней стоял ее парижский знакомец – тот самый, которого она знала под именем Владек.

– Владек, это ты? – все, что она смогла вымолвить.

Он не успел ответить на этот, прямо скажем, бессмысленный вопрос, потому что полицейский, несмотря на то, что он был явно напуган, снова поднялся с земли и теперь уже потянулся к кобуре. Так что хук справа пришлось повторить.

37

Камера с одним-единственным зарешеченным оконцем трещала по швам. Не меньше пяти десятков арестованных демонстрантов – как мужчин, так и женщин, сидели на деревянных скамьях, а то и прямо на полу, и тихо перешептывались. Когда полицейские втолкнули туда Хильду и Владека, арестанты примолкли, хотя вряд ли европейцы смогли бы понять хоть слово из их разговоров. На скамьях не нашлось свободного местечка и Владек, оглядевшись, уселся прямо на пол, полностью игнорируя свою спутницу. Она немного поколебалась, но, в конце концов, покорно устроилась с ним рядом на грязном цементе, усеянном окурками и шелухой арахиса. Повисло напряженное молчание. Хильда то и дело поглядывала на Владека, надеясь, что он заговорит, но тот, мрачно уставившись куда-то вдаль, отказывался встречаться с ней взглядом.

Что ж, это давало ей возможность как следует рассмотреть старого знакомца: нет, он не изменился, во всяком случае, внешне. Все тот же веселый, дружелюбный парень из Парижа, который щедро преподнес ей Собор Парижской Богоматери. Хильда догадывалась, в чем причина его враждебного поведения, но время и место никак не подходили для прояснения абсурдных ситуаций. А ситуация, в которую она угодила, и впрямь оказалась более чем абсурдной, нелогичной, неправдоподобной: парадоксы войны принимали самые причудливые формы, и происходившее с Хильдой было всего лишь ничтожной ниточкой в этом сложном узоре.

– Ты мне так и не ответил: что ты здесь делаешь? – проговорила она, наконец.

– А ты? – мрачно буркнул он, глядя в стену. – Ты что тут делаешь?

– Не то, что ты думаешь.

– А что, по-твоему, я думаю? – он впервые повернулся к ней и вызывающе спросил: – Это ты сообщила полиции мой адрес? Ну, говори же, ты? В Париже никто, кроме тебя, не знал, где я живу. Никто! Даже мои товарищи по Испании…

Она изумленно уставилась на Владека, на миг потеряв дар речи. Что за нелепое, оскорбительное обвинение! Теперь уже ее подмывало закатить ему пару пощечин – прямо здесь, в набитой арестантами камере.

Но тут дверь распахнулась, пропуская мелкого полицейского чина. Быстро оглядевшись, он ткнул пальцем в сторону единственных в помещении европейцев – сидевших на полу Хильды и Владека:

– Вы, двое. На выход.

В небольшом кабинете начальника муниципальной полиции было не продохнуть: страстный курильщик с пожелтевшими от табака пальцами, капитан жадно затягивался, прикуривая одну сигарету от другой. На стене за его спиной – там, где раньше, очевидно, висел чей-то портрет, – виднелось квадратное пятно на выцветших обоях, частично прикрытое репродукцией Запретного города в Пекине.

Медленно цедя табачный дым сквозь зубы, чей цвет был подстать цвету его пальцев, капитан со скептической миной перелистывал швейцарский паспорт своего арестанта, изучая штемпели пограничных служб. Ничто не нарушало тягостного молчания. Хильда и Владек сидели на казенных деревянных стульях напротив начальнического стола и ждали решения своей дальнейшей участи.

Зазвонил телефон, капитан снял трубку, некоторое время слушал, а потом произнес что-то по-китайски и вернул трубку на рычаг. Только после этого он оторвал взгляд от паспорта и произнес на довольно сносном английском:

– Мисс, дипломатическая миссия вашей страны подтвердила, что вы их служащая. Таким образом, доказана и ваша самоличность, что, однако, не оправдывает ваши действия. Что вы можете сказать в свое оправдание?

– Мне не в чем оправдываться. В сотый раз повторяю: ваша полиция вела себя отвратительно, господин… полицейский.

– Капитан, – подсказал хозяин кабинета.

– Капитан так капитан. Это была мирная демонстрация, там были и дети! Я уже говорила и повторю, если надо – в сто первый раз: я этого просто так не оставлю и проинформирую барона фон Дамбаха обо всем, что здесь происходило – вплоть до мельчайших и наиболее возмутительных подробностей!

– Ваше право. А наше право – задержать вас под арестом на срок до трех суток. Что даст нам время на поиски того, кто украл вашу сумку. Хотя, откровенно говоря, особой надежды на успех у меня нет. И вообще, пропажа личной собственности – вопрос частный, в отличие от вашего участия в нарушении общественного порядка. Тот факт, что вы гражданка Германии, не освобождает вас от ответственности. Так что – трое суток!.. Если только не вмешается прокуратура, чего я вам не пожелал бы.

Упрямо, как строптивая школьница, Хильда отрезала:

– Подумаешь, трое так трое! Я даже с удовольствием отсижу трое суток, к стыду идиотов из вашей полиции!

Подняв тяжелые веки, шеф полиции впился глазами в Хильду и равнодушно обронил:

– Могу добавить еще трое – за непристойное и оскорбительное поведение.

– Всего шесть? И что дальше?

– Дальше, – по-французски выпалил Владек, – я тебя подкараулю на выходе и так отделаю, что надолго запомнишь! Перестань бесить начальство, надо поскорее уносить отсюда ноги.

– Вот и уноси свои, если тебе не унизительно к ним подлизываться.

– Ишь, героиня какая выискалась! Жанна д’Арк! Или кто там у вас в национальных героинях? Хильда – Брунхильда?

– Прекратите разговаривать и не отнимайте у меня время, – прервал их капитан и снова стал перелистывать паспорт: – Жан-Луп[39]39
  Жан-Лу пишется по-французски Jean-Loup.


[Закрыть]…

– Читается Жан-Лу…

– Я знаю, что как читается, господин… Вэн Сян? Я правильно произношу?

– Абсолютно правильно. Вэн Сян! У вас произношение, как будто вы родились в окрестностях Женевского озера.

– А вы где родились?

– В Лозанне, там же написано.

– Так где же это озеро?

– На прежнем месте. Трудно поверить, но Женевское озеро находится в Женеве, то есть, на сегодняшний день в Швейцарии.

Это утверждение начальник полиции принял на веру и подвинул к Владеку какую-то бумагу, густо испещренную китайскими иероглифами.

– Пожалуйста, распишитесь, господин Вэн Сян.

– Тут все по-китайски, господин капитан, а я, увы, читать иероглифы не обучен.

– Настоящим вы признаете, – терпеливо перевел начальник полиции, – что нанесли побои лицу, находящемуся при исполнении служебных обязанностей. Пожалуйста, вот здесь распишитесь.

Владек колебался: то ли обмакнуть перо протянутой ему ученической ручки в чернильницу, то ли почесать ею в затылке. В конце концов, он почесался и миролюбиво сказал:

– Послушайте, капитан. После драки кулаками не машут, так что давайте не будем делать из мухи слона, хорошо? Мы здесь все свои, можно сказать – почти друзья. Так почему бы не утрясти проблему по-добрососедски, а? Если б вы знали, какой симпатией пользуется шанхайская полиция в Швейцарии! Этого достаточно?

Из нагрудного кармана потрепанной полувоенной рубашки Владека возникла банкнота в пятьдесят шанхайских долларов и легла на письменный стол полицейского. Жестом профессионального фокусника тот моментально смахнул ее в ящик.

– Вот видите, как быстро вы сумели прочитать половину иероглифов! А как быть с другой половиной?

Безнадежно похлопав себя по карманам, Владек смущенно спросил Хильду по-французски:

– Можешь дать мне взаймы на остаток китайского лексикона?

– Могла бы, да только ты ведь слышал – в суматохе у меня украли сумочку. И вообще, это не моя проблема: я намерена провести три дня под арестом!

– Шесть, – поправил ее Владек.

– Пусть будет шесть. Зато мир узнает, что происходит в Шанхае!

– Будь покойна, мир ничего не узнает. В том числе и про подвиг Брунхильды, отсидевшей неделю в кутузке в компании завшивленных мелких воровок и проституток, больных чесоткой…

Этого ему показалось мало и он с энтузиазмом добавил:

– …и сифилисом!.. И проказой!

У Хильды моментально зачесалось все тело. Она поежилась, ее боевой дух начал угасать.

– Все понятно, можешь не продолжать. Что же нам теперь делать?

Владек повернулся к полицейскому и изрек самым елейным тоном:

– Мой дорогой капитан, вам и мне – двум цивилизованным людям – нетрудно будет договориться. Даю вам свое честное слово, что не позднее, чем завтра, остальные пятьдесят долларов будут у вас.

– Я высоко ценю ваше честное слово, мистер… – он заглянул в паспорт, – мистер Вэн Сян. Тем не менее, ваш паспорт на всякий случай останется у меня. Не забывайте об этом.

– Паспорт?! Только через мой труп, господин начальник!

– Ну, что вы! Трупы нам ни к чему. Как вы сами отметили, мы же цивилизованные люди. Но ваш паспорт так или иначе мы обязаны задержать. Таковы правила. Получите его обратно в надлежащем порядке. Какая у вас авторучка?

Владек засиял, эта идея просто не пришла ему в голову.

– Марки «Монблан». С золотым пером, 18 каратов. Позвольте, мой дорогой друг, преподнести ее вам в качестве сувенира. Очень прошу, примите: ваш отказ доставил бы мне чрезвычайное огорчение!

Шеф полиции взял протянутое ему вечное перо, открутил колпачок и тщательно осмотрел свое приобретение – надо же было проверить, сколько там действительно каратов, – а потом черкнул что-то на чистом листе бумаги.

Владек восторженно отметил:

– Вот видите – пишет!

– Ладно, ладно, у меня нет сомнений, что деньги завтра вы принесете. Что касается вас, мисс, надеюсь, что это был первый и последний подобный инцидент. Прошу вас засвидетельствовать господину барону наше почтение.

Хильда молча и немного сконфуженно кивнула, а полицейский снова принялся перелистывать швейцарский паспорт.

Владек подумал, что тот готов вернуть ему документ, и протянул за ним руку: авторучка «Монблан» с золотым (18 каратов!) пером казалась ему достаточно сильным аргументом. Но ошибся. Капитан решительно прикрыл паспорт ладонью.

– А как же мой паспорт? – приуныл арестованный.

– Как я уже сказал, он будет вам возвращен в надлежащем порядке. Вы свободны мистер… мистер…

– Вэн Сян! – сорвался в крик Владек, вскочил и сердито направился к двери.

– Эй, эй! А про меня ты что, забыл? – испуганно воскликнула Хильда, всего минутой раньше собиравшаяся героически отсидеть шесть суток в казематах шанхайской полиции.

Театрально вздохнув, он вернулся, схватил ее за руку и не особенно деликатно потащил за собой.

…Дожидаясь посланной за Хильдой служебной машины, они сидели прямо на тротуаре перед полицейским управлением. Она молчала, Владек раздраженно курил.

– Может, ты хоть теперь скажешь мне, кто ты такая? – вымолвил он, наконец.

– Я все та же, клянусь, кем была в Париже. Но вот обстоятельства очень, очень запутанные, Владек. Эта работа… она была моим единственным шансом уцелеть. Понимаешь?

– Нет. Даже не пытаюсь. Тебе гестапо платит?

– Боже мой, какие глупости!

– Ты же говорила, что ты еврейка? Почему же ты в таком фаворе у этих бандитов – нацистов?

– Если ты имеешь в виду барона, то он вовсе не бандит, а милый старичок, который оказал мне миллион услуг.

– Взамен… чего?

– Тебе китайский климат вредно действует на мозги! Перестань болтать глупости, ладно? Нигде в моих документах не написано, что отец с матерью были крещеными евреями. Я ведь тебе рассказывала, как из Браунфельдов мы превратились в Браунов. И как мне по чистой случайности удалось выбраться из Германии… как оказалось, только чтобы для того, чтобы влипнуть в эту авантюру! Ты что, забыл?

– Ничего я не забыл. Дальше-то что было?

– Тебе ли, швейцарцу этакому, не знать, что человек – это то, что написано в его паспорте? В кои веки раз мне улыбнулась фортуна, но рано или поздно везению всегда приходит конец. Я просто не знаю, когда… Поэтому все, что я тебе сказала, должно остаться строго между нами, Владек. Иначе мне несдобровать!

Он долго молчал, потом спросил:

– И это не ты выдала полиции мой парижский адрес?

– Господи, какая глупость! Нет! Нет, нет, и еще раз нет! Поверь мне!

– Рано мне пока тебе верить. Я все еще не знаю, кто ты такая на самом деле.

– Ну, а ты? Кто ты такой на самом деле?

– И я все тот же, кем был в Париже. Если ты еще помнишь.

– Помню. Ты был полиглотом, который вдруг бесследно исчез, никогда больше не дав о себе знать. Ты скрывался от полиции, из чего следует только один вывод: ты занимался чем-то противозаконным. Но чем именно, для меня загадка.

– Любопытно узнать, как ты пришла к своим выводам, если у меня всегда все было в законном порядке.

– Ох, ну что ты морочишь мне голову?! Чех, поляк, португалец. Теперь, оказывается, ты родился в Лозанне. Горжусь знакомством с почтенным швейцарцем, у которого все в законном порядке. Вероятно, ты скромный сыровар! Или часовщик? В любом случае, ни разу не преступил закона… Как бы не так! А я, дуреха, волочилась за тобой, как влюбленная по весне кошка!

Владек долго с мрачным видом молчал, а потом сердито ткнул в ее сторону пальцем и тоном обвинителя изрек:

– Если ты хочешь знать, я тоже был в тебя порядочно влюблен! Хочешь – верь, хочешь – нет!

Он сплюнул в уличную пыль и задумчиво растер плевок тяжелым военным ботинком.

– Ну, может, не по уши, но все-таки… даже думал о тебе, когда был уже не в Париже.

– А где?

– Где, где. Неважно. Важно, что послать тебе весточку я не мог – не было такой возможности. Да и куда ее слать, черт побери?! Я же не знал, где ты живешь.

– Зато теперь знаешь. Но ты, как я погляжу, уже не тот паренек, который швырялся туфлями с парижских мостов.

– Да и ты уже далеко не та девочка без гроша за душой, которую я там знал. Помню, как ты жевала багеты всухомятку… Кстати, как ты разрешила свои… еврейские проблемы? Ведь в убежище французы тебе отказали, так ведь? Как ты попала в Шанхай? Как стала секретаршей нациста?

– Больше, чем на три вопроса одновременно, не отвечаю. И не здесь, на этом тротуаре. И не сейчас. Если тебе интересно, всегда можешь мне позвонить. Почему-то мне кажется, что номер тебе отлично известен.

– Угадала. И я сотни раз снимал трубку, чтобы тебе позвонить, но потом клал ее обратно. А теперь уж точно позвоню: мне обязательно надо знать. Но не забывай, что ты моя должница: мало того, что из-за тебя я не только половину рабочего дня потерял, так еще и пятьдесят долларов пришлось выложить.

– А разве не сто?

– Пятьдесят с меня, пятьдесят с тебя.

– Ты взятку предложил, тебе ее и платить: в насаждении коррупции в Поднебесной империи я участия не принимаю! Впрочем, за шесть дней ареста, от которых ты меня избавил, могу дать один доллар. Шанхайский. И ни цента больше!

– Ах, так? А кто меня втянул в эту передрягу, разве не ты? На твоем месте я бы во имя Третьего рейха выложил все сто долларов.

– Так в чем же дело? Выкладывай на здоровье, я так и говорю! Если у тебя есть деньги, разумеется. Если нет – могу дать взаймы. Кстати, чем ты занимаешься в Шанхае? Только честно!

Он медлил с ответом, пытаясь убедительнее его сформулировать.

– В настоящее время я на вольных хлебах…

– Можно подумать, будто в Париже ты был сенатором. И давно ты здесь пасешься… на своих вольных хлебах?

– Три месяца. И уже знаю пять китайских слов.

– Одним словом, полиглот!

Хильда помолчала, задумчиво глядя на Владека, и, наконец, решилась:

– Знаешь, о чем спросила консьержка – ну, та толстуха, ты ее должен помнить, когда тебя арестовали? Поинтересовалась, ты, часом, не немецкий шпион?

– Вот это уж точно нет!

– Что не немецкий, я тебе верю на все сто процентов. Тут у меня нет ни малейших сомнений. И еще: я абсолютно точно знаю, что ты ни разу не сказал мне правды. Прошу тебя, когда твой швейцарский период подойдет к концу, не пытайся меня убедить, что ты – сенегалец на вольных хлебах… Кстати, я всегда считала, что швейцарских сыроваров нельзя выпускать в широкий мир без обязательного курса хороших манер. Мог бы, к примеру, предложить даме сигарету.

Владек поспешил выудить из карманов своей рубашки мятую пачку.

Хильда с недоумением уставилась на сигарету, наполовину набитую табаком, и тут же испуганно отпрянула, когда из солдатской зажигалки вырвался длиннющий язык пламени.

– Ну и аппарат! В военное время вполне может послужить огнеметом.

– Да? – рассеянно отозвался Владек и вдруг ни с того, ни с сего спросил: – А что за человек твой барон?

– А в чем дело? И ты, что ли, начитался глупостей в газетах?

– Меня ваши шуры-муры не интересуют… Ты мне вот что скажи: делится ли он с тобой своими взглядами, например, на… некоего Адольфа Шикльгрубера, более известного под именем Гитлер? Делится он с тобой такими вещами, или нет?

– С какой стати ему вступать в такие беседы со своей секретаршей? И почему тебя это интересует? Может, ты сам хочешь что-то рассказать мне о бароне? Вряд ли ты сможешь меня удивить – я знаю о нем все… или почти все.

– Ты уверена? – с отсутствующим видом пробормотал Владек. Явно, мысленно он был далеко отсюда. А потом махнул рукой: – Забудь. Не имеет значения.

– А вот и машина! Извини, что втравила тебя в историю, Вэн Сян. Ты и представить себе не можешь, как я все же рада, что снова на тебя наткнулась… Ты ведь позвонишь, правда? Пожалуйста, позвони!

Она попыталась чмокнуть его в небритую щеку, но Владек увернулся.

Перед ними остановился черный опель с немецким флажком на правом крыле – персональный автомобиль его превосходительства барона фон Дамбаха.

…Зажав в зубах сигарету и прищурив один глаз от едкого дыма, Владек смотрел вслед черному лимузину, пока тот не скрылся в потоке рикш, велосипедов и автобусов.

Постовой у входа в полицейское управление осклабился и сказал:

– Этот леди красив, очень красив леди! Йес-йес!

38

Многозначительно взглянув на ручные часики, секретарша лорда Уошборна с нескрываемым изумлением рассматривала стоявшего перед ней мужчину в военной рубахе с распахнутым воротом и огромных, как ладьи, солдатских ботинках.

– Мистер Венсан, не по служебной обязанности, а в качестве жеста доброй воли: позвольте мне обратить ваше внимание на тот факт, что господин лорд требует от нижестоящих пунктуальности.

Мистер Венсан со своей стороны удивился:

– От нижестоящих, говорите? Ох, уж эти вышестоящие! Послушайте, девушка, ваш лорд мне никакой не вышестоящий, как минимум по трем причинам. Вообще-то их больше, но и этих достаточно. Во-первых, я не солдафон британских Его Величества колониальных войск, а вольный журналист. Во-вторых, я не британский подданный, а по счастливому стечению обстоятельств – гражданин Швейцарии. В-третьих, я ничьим требованиям не подчиняюсь, кроме тех, что содержатся в законах моего кантона. Такое вот государственное устройство, не знаю, доводилось ли вам о нем слышать.

Этот поток слов несколько огорошил секретаршу, но не захлестнул ее окончательно и не убавил ее гонора:

– Немедленно встаньте с моего письменного стола! Что за манеры!.. Лорд Уошборн настоятельно распорядился…

– Иными словами, самым вежливым образом попросил…

– Что ж, раз вам так больше нравится!

– Больше всего здесь мне нравишься ты, красотка, но я не бабник, так что тебе ничто не грозит. Так о чем попросил лорд Уошборн?

– Он попросил меня от его имени приказать вам немедленно к нему явиться! Надеюсь, это не противоречит законам вашего кантона. И, пожалуйста, покороче – у него назначена другая важная встреча.

И для вящей убедительности еще раз взглянув на свои часики, секретарша ввела его в кабинет лорда.

Просторный, скромно обставленный кабинет чем-то напоминал казарму, однако, стоявший в углу под монаршими портретами, рядом с британским флагом, каменный Будда подсказывал, что данная казарма находится на Дальнем Востоке. На потолке вращался пропеллер вентилятора внушительных размеров, а почти всю стену слева от стола занимала огромная карта Шанхая и прибрежной полосы.