Текст книги "Запертый огонь (СИ)"

Автор книги: Анна Жар

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 41 страниц)

Глава 6. Женщина, которой стало тесно

Глава 6. Женщина, которой стало тесно

Аннета

Первые ростки в оранжерее появились через девять дней после посадки. Сам ремонт и наведения порядка заняло всего пару дней, и мы сразу же посеяли семена. Девять дней я почти каждый вечер заходила в оранжерею и смотрела на тёмную землю. Разумеется, исключительно для проверки нагревательных кристаллов. Не потому, что надеялась увидеть зелёные побеги раньше положенного срока. В первый вечер земля выглядела как земля. На второй – тоже. На третий я решила, что семена, возможно, попались плохие. На четвёртый Афина объяснила, что растения не обязаны соблюдать мои представления о разумных сроках. На пятый Софи раскопала один из ящиков, чтобы проверить, не заблудились ли семена под землёй. После этого пришлось пересаживать половину ряда и объяснять дочери, что помощь иногда выглядит как полное отсутствие участия. К восьмому дню я почти перестала ждать. Поэтому, разумеется, на девятый всё произошло без меня.

Афина заметила их раньше всех. Она прибежала ко мне утром, запыхавшаяся, с землёй на рукавах и таким выражением лица, будто в оранжерее открылся портал в другой мир. Я находилась в кабинете и пыталась разобрать счета за стекло. Мастер утверждал, что четыре рамы стоили почти столько же, сколько небольшая городская квартира. Возможно, в цену входил сам мастер. Дверь в кабинете распахнулась на пороге стояла Афина. Обычно она стучала. Иногда дважды. Потом ждала разрешения войти, даже если в комнате никого не было. Сейчас видимо забыла. Это сразу означало, что случилось нечто очень важное.

– Мама.

Я подняла голову от счетов. На щеке у неё темнела полоска земли. Коса распустилась, несколько прядей прилипли ко лбу.

– Что случилось?

– Они выросли.

Первые мысли были о детях. Потом о долгах. Долги тоже постоянно росли, но Афина вряд ли стала бы сообщать об этом с таким восторгом.

– Кто именно?

– Семена.

Я посмотрела на неё внимательнее. Восемь дней ожидания внезапно исчезли из памяти.

– Именно этим семена обычно и занимаются.

– Но уже их видно из земли.

Она схватила меня за руку. Афина почти никогда не хватала людей. Обычно даже обнимала осторожно, словно заранее боялась занять слишком много места. Сейчас пальцы крепко сомкнулись вокруг моего запястья.

– Пойдём.

Пришлось идти. Я успела только отложить перо. Закрыть книгу расходов мне уже не позволили. Афина тянула меня через коридор, вниз по кухонной лестнице и во двор. Ночью выпал тонкий снег, но к утру он почти растаял. Под ногами хлюпала грязь. На ходу дочь тараторила, пытаясь рассказать:

– Сначала я думала, что это сорняк. Но они появились ровно там, где мы сеяли. И сразу несколько.

– Сорняки тоже способны действовать организованно.

– Нет.

– Уверена?

– Да.

– Тогда хорошо.

Маленькая оранжерея стояла возле кухонного крыла. Ещё недавно её окна были мутными, дверь не закрывалась, а внутри лежали старые горшки, сломанные рамы и садовая статуя без головы, которую Софи считала королём подземного народа. Теперь статую перенесли к стене, так как Софи заявила, что король должен наблюдать за работами. Лоран не возражал, потому что спорить с ребёнком о должностных обязанностях безголовой статуи было ниже его достоинства. В оранжерее пахло влажной землёй, древесиной и дешёвыми нагревательными кристаллами. Запах был густым и тёплым. После холодного двора очки сразу запотели бы, если бы я их носила конечно. Почему я подумала об очках, их у нас никто не носит. На стёклах оранжереи собирались капли влаги. Некоторые медленно стекали по рамам и падали в ящики. Новые стёкла стояли только в половине рам. Остальные Лоран временно закрыл прозрачной промасленной тканью. Ткань вздувалась при порывах ветра, но холод почти не пропускала. По крайней мере, она это делала значительно меньше, чем дыры.

Временные решения снова спасали нашу жизнь. Только теперь мы выбирали их сами. Не управляющий Гермонда. Не финансовая служба рода. А мы. Это удивительным образом делало промасленную ткань почти красивой.

На длинном столе стояли деревянные ящики. Их сколотили из старых досок, найденных в восточном крыле. На некоторых ещё сохранилась выцветшая краска. Один ящик раньше был частью шкафа. Другой – крышкой дорожного сундука. Афина подписала каждый углём: «Мелисса», «Мята», «Зимний корень», «Календула». Софи добавила возле последнего слово «опасно», хотя календула была самым безопасным растением из всех.

В первом показались тонкие зелёные побеги. Совсем маленькие. Несколько бледных петелек пробили тёмную землю и тянулись к свету. Они выглядели хрупкими. Почти прозрачными. И при этом невероятно упрямыми. Афина присела рядом с этим ящиком. Её юбка коснулась влажного пола. Она даже не заметила.

– Видишь? – спросила она тихим шёпотом, видимо, чтобы не напугать побеги, и они не исчезли.

– Вижу.

– Это мелисса.

Я наклонилась ближе к ящику, чтобы рассмотреть эти маленькие отважные стебли. Побеги состояли из тонкого стебля и двух крошечных листочков.

– Похоже.

– Не похоже. Точно.

Она немедленно раскрыла зелёный травник бабушки и показала рисунок. В оранжерее книга лежала на отдельной полке, которую Лоран велел прибить к стене. Афина не разрешала оставлять её рядом с землёй или водой. На странице, которую раскрыла моя дочь, были изображены первые стадии роста мелиссы. Ростки действительно были похожи. Как и все остальные ростки в мире.

– Прекрасно, – сказала я. – Значит, мы богаты.

Афина посмотрела на меня серьёзно. Она уже знала, что между появлением ростков и получением денег существует ещё большое количество работы.

– Пока нет, – поправила она меня осторожно.

– Жаль.

– Нужно дождаться листьев.

– Насколько долго?

– Три недели.

Я вздохнула. Через три недели мы сможем срезать только первую небольшую партию. Потом травы нужно будет высушить, разобрать, упаковать и найти покупателей. Богатство снова откладывалось.

– Тогда почти богаты.

Афина улыбнулась. Совсем немного и очень скромно. Но в последнее время её улыбки стали появляться чаще. Оранжерея давала ей дело, в котором она чувствовала себя нужной не потому, что старалась никому не мешать, а потому, что действительно знала больше остальных. Она помнила, какой ящик нужно полить утром, а какой вечером. Следила за температурой. Делала записи в отдельной тетради. Даже старый садовник начал спрашивать её мнение, прежде чем передвигать нагревательный кристалл. Возможно, сначала он делал это из вежливости. Теперь – потому что Афина дважды оказалась права.

За спиной что-то грохнуло. Мы обе обернулись. Софи стояла возле перевёрнутого горшка. На ней был старый передник Луизы, доходивший почти до пола. Рукава закатаны разное количество раз. Волосы собраны в два хвоста, один из которых уже почти распустился. Вокруг ног рассыпалась земля.

– Он сам.

Я посмотрела на горшок. Потом на Софи.

– Горшок?

– Да.

– Напал на тебя?

Она подумала.

– Возможно.

За последние дни кот больше не появлялся, поэтому Софи, по всей видимости, переключилась на борьбу с неодушевлёнными предметами.

Я совсем ненадолго закрыла глаза. Открыла. Горшок всё ещё лежал у ног Софи. Земля сама не собралась.

– Подними.

Софи посмотрела вниз.

– Там земля.

– Именно поэтому и подними.

Она вздохнула так тяжело, будто на её плечи возложили управление северными землями. Медленно присела. Сначала попыталась поднять горшок вместе с землёй. Потом поняла, что это невозможно. Посмотрела на нас в надежде, что кто-нибудь отменит распоряжение или поможет. Никто не отменил.

В дверях появилась Виолетта. Она не вошла, осталась стоять на пороге. На плечи была накинута тёмная шерстяная шаль, в руках она держала книгу. Виолетта редко заходила в оранжерею. Говорила, что влажность портит волосы, а запах земли остаётся на платье. Но иногда появлялась возле двери и наблюдала, как мы работаем.

– Теодор проснулся.

Я выпрямилась.

– Марта с ним?

– Да.

– Тогда почему ты пришла?

Она пожала плечами.

– Он кричит.

Софи перестала собирать землю. Афина закрыла травник.

– У него режутся зубы, – ответила я спокойно.

В последние дни Теодор действительно стал беспокойнее. Жевал всё, до чего мог дотянуться, и несколько раз пытался укусить Марту за палец.

– Марта говорит, сегодня не зубы.

Я сразу выпрямилась. Радость от первых ростков исчезла так быстро, будто её и не было.

– А что?

– Не знает.

Вот оно опасное слово. Не потому, что всегда означало беду. Потому что оставляло место для всех бед сразу.

Я вышла из оранжереи быстрее, чем следовало. Подол зацепился за дверную ручку. Ткань натянулась. Я резко высвободила её и почти побежала через двор. За последние дни температура у Теодора больше не поднималась. Врач сказал, что простуда прошла. Сын снова хорошо ел, крепко спал и пытался переворачиваться в самые неподходящие моменты. Вчера он стащил со стола салфетку. Утром схватил Марту за косу. Вёл себя как совершенно здоровый ребёнок. Но после той ночи я прислушивалась к каждому его звуку. Если Теодор сопел во сне слишком тихо, я подходила проверить дыхание. Если слишком громко – тоже. Когда он дольше обычного отказывался от еды, я вспоминала красную отметку на измерительном кристалле. Страх не исчез вместе с температурой. Он просто научился ждать.

В детской действительно кричали. Не плакали, а именно кричали. Звук был высоким, надрывным и каким-то злым. Не обычное детское требование еды, рук или внимания. В нём была боль и страх. Я распахнула дверь. Теодор лежал у Марты на руках, выгнувшись всем телом. Лицо покраснело. Крошечные кулаки были сжаты. Марта пыталась удержать его, не прижимая слишком сильно. На столике стояла приготовленная вода. Одеяло было отброшено на пол.

– Что случилось?

Я подошла ближе. Теодор услышал мой голос и повернул голову. На мгновение мне показалось, что успокоится. Но он снова выгнулся.

– Не понимаю, – сказала Марта. – Только что спал.

Она говорила ровно, но в глазах появилось напряжение. Марта понимала младенцев лучше большинства лекарей. По разным оттенкам плача определяла голод, усталость, боль в животе и желание немедленно получить предмет, который ребёнку не дают. Если она не понимала, это значило, что происходило что-то новое.

Я взяла сына на руки. Тело было горячим, но не так, как во время болезни. Жар шёл будто изнутри. Не от кожи, а откуда-то глубже. Он не успокоился в моих руках, наоборот закричал ещё сильнее и вцепился в ткань моего платья. Пальцы сжались у самого воротника. Маленькое тело задрожало.

– Тео.

Я прижала его к груди. Обычно это помогало. Он слышал сердце, чувствовал знакомый запах и постепенно расслаблялся.

– Тише, мой маленький.

Он дёрнулся. По комнате прошла волна жара. Совсем слабая, но настоящая. Воздух дрогнул, как над разогретой печью. Сухое тепло коснулось лица, прошло по рукам и исчезло. Ночник над кроватью вспыхнул ярко. Дешёвый кристалл внутри на секунду стал почти белым. Марта замерла. Мы посмотрели друг на друга.

– Вы почувствовали? – спросила у меня Марта.

– Да.

Невозможно было не почувствовать. Теодор снова вскрикнул. На этот раз воздух возле его рук задрожал. Я увидела тонкое марево вокруг сжатых кулаков. Оно появилось всего на мгновение, но ткань моего платья под пальцами сына стала горячей.

Драконья магия. Очень рано. Гермонд говорил, что некоторые дети рода проявляют силу до года, но не в шесть месяцев же. По крайней мере, я никогда не слышала. Может быть, Гермонд знал. Может быть, поэтому так внимательно смотрел на белую прядь. Может быть, в родовых книгах, которые забрали из нашей библиотеки, существовали целые главы о младенческих вспышках. Теперь этих книг не было. Как и защитного артефакта.

– Позовите Лорана.

Марта ещё смотрела на Теодора.

– Зачем?

– Нужен магический врач.

Обычный лекарь мог проверить дыхание, жар и зубы. Но не силу, которая заставляла дрожать воздух.

– Госпожа, возможно…

– Сейчас.

Я сказала слишком резко. Марта сжала губы, но спорить не стала. Передала распоряжение служанке, которая ждала в коридоре. Та побежала вниз.

Я медленно ходила с Теодором по комнате. От окна к стене. От стены к колыбели. Он продолжал плакать. Жар появлялся короткими вспышками. Не огонь. Пока только горячий воздух. После каждой волны Теодор вздрагивал, словно пугался собственного тела. Возможно, ему действительно было страшно. Он не понимал, почему вокруг становится жарко, почему ночник вспыхивает и почему мать держит его слишком крепко. Но защитного артефакта больше не было. На стене над дверью оставался светлый прямоугольник. Если сила Теодора превратится в огонь, ничто не предупредит. Ничто не погасит. Только украденный питающий кристалл лежал на столике. Бесполезный и красивый, но наш. Он светился мягким серебристым светом, будто происходящее его не касалось.

– Всё хорошо, – шептала я.

Это была ложь. Не самая страшная. Иногда ребёнку нужна ложь, произнесённая правильным голосом. Он не понимал слов, но чувствовал интонации. Я повторяла:

– Я здесь. Всё хорошо. Я держу тебя.

Последнее хотя бы было правдой. Через несколько минут в детскую пришла Виолетта. Следом Афина и Софи. Разумеется, все собрались вместе. Служанка наверняка велела им оставаться внизу. Марта, вероятно, тоже. Но дети в нашем доме воспринимали разумные распоряжения как приглашение проверить, насколько они обязательны.

Виолетта остановилась ближе всех ко мне. Афина прижала к груди зелёный травник, который зачем-то принесла из оранжереи. Софи всё ещё была в большом переднике. На носке туфли оставалась земля.

– Выйдите, – сказала я.

Никто не двинулся. Даже Софи. Теодор закричал снова. Она вздрогнула, но осталась.

– Мама, что с ним? – спросила Виолетта.

– Проявляется сила.

Я старалась говорить спокойно. Обычным голосом. Так, будто это событие было ожидаемым.

– В шесть месяцев?

– Драконья кровь.

– Это опасно?

Я не ответила. Не потому, что хотела скрыть, а потому что не знала. Это была ошибка. Виолетта сразу побледнела. Она всегда заполняла молчание самым страшным вариантом.

– Опасно.

– Я не знаю.

– Тогда почему…

Теодор закричал. Ещё одна волна жара ударила по комнате. На этот раз сильнее всех предыдущих. Занавеска у окна отлетела, будто от порыва ветра. Кристалл ночника вспыхнул. Стеклянный плафон задрожал и по нему прошла тонкая белая линия. Стекло ночника треснуло. Небольшой осколок упал на пол.

Софи вскрикнула. Афина отступила. Её плечо ударилось о дверь. Теодор испугался ещё сильнее. Он резко втянул воздух, но следующий крик не прозвучал полностью. Плач стал почти беззвучным. Рот открыт, лицо искажено, а звука нет. Я почувствовала, как внутри поднимается паника. Нет. Не сейчас. Не рядом с детьми. Не тогда, когда Теодору нужна спокойная мать, а не женщина, способная только представлять худшее.

Нужно успокоиться. Я мать. Я взрослая. Я справляюсь. Всегда справлялась и сейчас справлюсь. Даже когда не знаю как.

– Виолетта, уведи сестёр.

Она не двинулась. Смотрела на брата.

– Я останусь.

– Нет.

– Мама…

– Уведи их.

Теперь в голосе прозвучал приказ. Виолетта перевела взгляд на меня. Вероятно, увидела что-то на моём лице. Возможно это был страх. Или то, что я больше не могла одновременно удерживать Теодора, следить за треснувшим ночником и успокаивать остальных. Она кивнула. Схватила Софи за руку и повела из комнаты, та попыталась вырваться.

– Я хочу к маме.

– Пойдём.

– Нет.

– Софи.

Виолетта сказала это моим тоном и Софи замолчала. Афина медленно пошла сама. У двери она обернулась. Наши взгляды встретились. На её лице был страх. Тот самый, который я видела слишком часто. Тихий, но очень глубокий. Афина всегда боялась не так, как Софи. Она не кричала, не спрашивала. Просто становилась ещё тише, будто пыталась исчезнуть раньше, чем беда её заметит.

– Всё будет хорошо, – сказала я.

Она кивнула. Не поверила. Дверь закрылась. В комнате остались я, Марта и Теодор. За дверью ещё несколько секунд слышались шаги девочек. Потом стало тише.

Теодор вдруг затих. Совсем. Я замерла. Резкое молчание оказалось страшнее крика. Он лежал у меня на руках. Глаза открыты. Дышит. Я чувствовала лёгкие движения груди. Но смотрит не на меня, а куда-то за плечо. Зрачки следили за чем-то, чего я не видела. Я повернулась. На стене появилась тень. Большая. Неровная. Она начиналась за моей спиной, поднималась почти до потолка и расходилась в обе стороны. Словно за моей спиной кто-то раскрыл крылья. Это были не драконьи крылья. Они казались слишком широкими с множеством неровных краёв, похожих на перья.

Я резко обернулась назад. Ничего. Только стена. Стол. Колыбель. Открытый шкаф. Когда посмотрела снова, тень исчезла. Солнечный свет падал через окно ровно. Ничто не могло создать такой силуэт.

– Марта.

Собственный голос прозвучал тише, чем хотелось.

– Я видела.

Не показалось. Марта смотрела не на стену, а на меня. В её лице не было привычной уверенности только настороженность. Теодор снова завозился, но уже не плакал. Он тянулся ко мне. К моему плечу и пытался заглянуть за спину. Маленькие пальцы хватали воздух. Он хмурился от усилия, будто пытался поймать невидимый предмет.

– Что он делает?

– Не знаю.

Опасное слово звучало сегодня слишком часто. Марта подошла ближе к нам с Тео. Посмотрела поверх моего плеча. Её глаза расширились.

– У вас платье…

– Что?

– Сзади.

Я попыталась повернуться, но Теодор мешал.

– Что с ним?

Марта не ответила мне. Я почувствовала сначала жар. Не такой, как от Теодора. Он был глубокий, мой собственный. Появился между лопатками и медленно распространился по спине. Потом пришла боль. Такая тонкая и резкая, будто под кожей провели раскалённым лезвием. Я вскрикнула. Теодор заплакал снова, скорее всего от испуга. Боль вспыхнула сильнее, прошла вниз по позвоночнику и вернулась к плечам.

– Возьмите его.

Я почти вложила сына Марте в руки. Она быстро подхватила его и отступила на пару шагов от меня. Теодор потянулся обратно ко мне, но я уже не могла держаться. Я схватилась за спинку кресла. Дерево скрипнуло под пальцами. Боль усилилась. Только она была не внутри, а где-то снаружи. Нет. Между моими лопатками. Под кожей что-то двигалось. Расправлялось. Пыталось выйти. Мышцы сводило. Плечи выгнулись назад. Ткань платья натянулась.

– Госпожа? – Марта прижала Теодора к себе.

Он продолжал плакать, но теперь звук доносился будто издалека.

– Детей.

– Что?

– Уведите детей дальше.

Боль мешала говорить. Приходилось выталкивать каждое слово.

– Они уже…

– Всех. Из крыла.

Марта смотрела на меня взволновано. Она поняла что я не могу это остановить.

– Сейчас!

Марта прижала Теодора к себе и выбежала. Дверь захлопнулась. Я осталась одна в детской. Ненадолго. Наверное. Время стало странным. Между одним вдохом и следующим могли пройти секунды. Или минуты. Я сейчас вообще плохо понимала происходящее. Боль прошла по позвоночнику. Ноги перестали держать. Я упала на колени. Каменный пол ударил больно, но эта боль почти потерялась рядом с тем, что происходило в спине. Воздух вокруг дрогнул. Сначала я решила, что это очередная волна жара Теодора. Но сына уже не было в комнате. Дрожало всё пространство. Расстояние до двери внезапно увеличилось. Она стояла в нескольких шагах. Потом оказалась в конце длинного коридора. Хотя комната не изменилась – стены остались на месте, шкаф, стол, колыбель. А дверь отдалилась. Между нами появилось невозможное количество пола. Я моргнула.

– Нет.

Голос прозвучал глухо. Я зажмурилась. Может быть это галлюцинации от недосыпа и переживаний? Пожалуйста, пусть всё будет именно так. Открыла глаза и увидела, что дверь снова была близко. Обычная детская. Обычные несколько шагов. А вот воздух уже не был обычным. На стенах затрещали защитные линии. Старые. Я никогда их не видела. Родовой артефакт сняли, но в стены дома ещё при строительстве вплели магическую защиту. За десятилетия она почти угасла и ничем не помогала от холода, долгов или несчастливых браков. Теперь линии проступили тёмными нитями. Они были вокруг окон, на полу, по потолку. Они тянулись вдоль каменных плит, пересекали стены и сходились возле двери. Магическая сеть. Она окружала меня. Нет. Не комнату. А именно меня. Куда бы я ни повернулась, линии смещались следом. Тёмные нити натянулись. Одна прошла возле руки. Кожа вспыхнула болью, хотя я её не касалась. Дом пытался удержать силу. Или меня. Он видимо ещё не решил кого надо удерживать.

Нити сжимались. Боль стала невыносимой. Я закричала. Что-то разорвалось. Кажется, это была ткань платья. А может и моя кожа. Звук оказался влажным и резким. За спиной распахнулось что-то чёрное. Первый удар сбросил со стены картину. Небольшой пейзаж упал на пол. Рама треснула. Второй разбил окно. Стекло разлетелось наружу и внутрь. Осколки посыпались на пол, занавеска рванулась в сторону. Холодный воздух ворвался в детскую. Он ударил в лицо, смешался с жаром и запахом крови.

Я почувствовала огромный вес и незнакомые мышцы. Они двигались за спиной, продолжая мои плечи, но одновременно существуя отдельно. Я увидела краем глаза огромные черные крылья, которые были покрыты все перьями. Они почти не помещались в комнате. Концы задевали стены и потолок. На чёрных перьях лежал багровый отлив. Особенно по краям, где тёмно-красный свет вспыхивал при каждом движении. Крылья были не драконьи. Они больше были похожи на птичьи. И они точно были мои.

Эта мысль оказалась страшнее боли. Крылья принадлежали мне. Не какому-то существу за спиной. Моему телу. Я чувствовала каждое перо. Каждое движение воздуха. Холод, касавшийся внешнего края крыла. Осколок стекла, прошедший между перьями. По защитным нитям прошла трещина. Одна. Вторая. Третья. Тёмная сеть не выдерживала. Нити рвались с сухими щелчками. После каждого разрыва пространство вздрагивало. Барьер вокруг меня начал ломаться. Вместе с ним рушилось пространство. Шкаф отодвинулся к дальней стене. Я видела, как расстояние между ним и столом увеличивается, хотя мебель не двигалась. Колыбель вдруг оказалась ближе почти у моей руки. Потом вдруг стала дальше. Комната складывалась и растягивалась. Словно кто-то взял ткань мира и начал собирать её в складки.

Я пыталась встать. Ладони скользили по полу. Крыло ударило по столу. Дерево треснуло. Письменные принадлежности, бутылочка масла и несколько детских вещей посыпались вниз. Питающий кристалл упал, ударился о камень и вспыхнул. По полу разошёлся серебряный свет. Он пробежал по остаткам защитных линий и на мгновение сделал их яркими.

– Аннета!

Это кричала Марта. Где-то далеко. Или рядом. Голос доносился через дверь, но одновременно будто из конца длинного тоннеля.

– Не входите! – Я испуганно закричала.

Собственный голос прозвучал как-то неправильно. Сразу в нескольких местах. Он был слышен одновременно из стен, из потолка, из коридора. Одно слово повторилось эхом, хотя комната никогда не давала такого отзвука. За дверью закричала Софи.

– Мама!

Я дёрнулась. Дети. Они вернулись. Ну, разумеется. Никто в этом доме не выполнял разумные приказы. Марта унесла Теодора. Лоран, вероятно, пытался удержать девочек в другом крыле. Но они услышали удар. Разбитое окно. Мой крик. И пришли.

Я попыталась убрать крылья. Если бы я ещё знала как это сделать. Попыталась прижать их к спине, как руки. Они распахнулись ещё шире. Левая стена дрогнула. Камни будто ушли в сторону. Пол опустился. Желудок сжался, как при падении. Пространство перестало слушаться. Оно отвечало на каждое движение, каждый всплеск страха.

– Уведите их! – крикнула я.

Голос снова разошёлся по дому.

– Мама, открой! – Виолетта.

Она дёргала дверь. Я слышала удары ручки. Удары ладоней по дереву. Но дверь больше не вела в детскую. Я чувствовала это, но не понимала откуда. Просто знала. Между нами было расстояние большое и неправильное. Созданное мной. Виолетта могла открыть дверь и увидеть пустую комнату. Или другой коридор. Или ничего. Я могла потерять их. Прямо в доме. Прямо за дверью. Не потому, что кто-то пришёл забрать. Не потому, что Гермонд решил. Из-за меня.

Паника ударила сильнее. Крылья вспыхнули по краям багровым светом. Красное сияние прошло по перьям и отразилось на стенах. Защитные линии лопнули. Сразу несколько. Комната содрогнулась. С потолка посыпалась штукатурка. Из коридора донёсся крик Афины. Я увидела её. Не через дверь. Сразу перед собой. Будто пространство ошиблось и на мгновение совместило два места. Одна часть детской оставалась вокруг меня. Другая открылась прямо в коридор. Я видела лестницу. Край стены. Виолетту, державшую Софи. Марту рядом с Лораном. И Афину. Она стояла в коридоре. Бледная. Испуганная. Зелёный травник всё ещё был у неё в руках. Она смотрела прямо на мои крылья. Не на меня, свою мать, а на существо, которое заняло её место.

– Нет.

Я протянула руку. Хотела закрыть разрыв. Оттолкнуть её. Защитить. И расстояние исчезло. Афину рвануло вперёд. Это был не шаг и не падение. Её тело резко сорвалось с места, словно невидимая рука схватила за платье. Травник выпал. Страницы раскрылись в воздухе. Она влетела в комнату. Ударилась о край стола. Раздался короткий тяжёлый звук. Афина упала. Тишина. Настоящая. На одну секунду. Даже Теодор за дверью будто перестал плакать. Потом Виолетта закричала:

– Афина!

Я смотрела на дочь, которая лежала на полу и не двигалась. На виске быстро выступила кровь. Тонкая красная полоска прошла к щеке. Мир остановился. Крылья замерли. Защитные линии перестали трещать. Пространство застыло в неправильном положении. Я не могла дышать.

– Афина.

Голос получился почти беззвучным. Она не ответила.

– Афина!

Я бросилась к ней. Пространство снова дёрнулось. Пол между нами растянулся. Три шага превратились в десять. Афина лежала всё дальше, хотя я двигалась. Нет. Нет. Нет. Каждое «нет» било в голове в такт сердцу. Я опустилась на руки и поползла. Колени скользили по осколкам. Крылья цеплялись за мебель. Ломали всё на своем пути. Одно задело шкаф, и дверца оторвалась. Перья сыпались вокруг такие чёрные с багровыми краями. Они падали на пол вокруг меня. Некоторые исчезали в складках пространства и появлялись в другом конце комнаты.

– Не трогайте её! – крикнула Марта.

Она всё-таки вошла каким-то образом. Возможно, разрыв открыл путь. Или Марта просто оказалась слишком упрямой, чтобы пространство могло её остановить. Теодор был у Лорана за дверью. Лоран держал его неловко, но крепко. Софи прижималась к его боку. Виолетта пыталась войти следом, но Марта приказала оставаться на месте.

Марта опустилась возле Афины, не обращая внимания на крылья, на кровь и на дрожащие стены. Положила пальцы дочери на шею. Потом приблизила лицо к губам. Проверила дыхание. Время снова растянулось. Я смотрела на её руку и ждала.

– Жива.

Я закрыла глаза. Не помогло. Слово не могло сразу исправить увиденное.

– Жива, – повторила она. – Но нужен врач.

Я попыталась ответить.

– Я…

Голос исчез. Горло сжалось. Я могла произнести только воздух.

– Вы должны успокоиться.

Марта смотрела на меня и говорила твёрдо. Так же, как когда требовала выпить лекарство или лечь спать.

– Я не могу.

– Можете.

– Я её…

Притянула. Бросила о стол. Разбила голову собственному ребёнку.

– Позже.

Марта смотрела прямо в глаза и не позволила закончить.

– Сейчас уберите магию.

– Я не знаю как.

– Тогда перестаньте бояться.

Я засмеялась. Или всхлипнула. Звук вышел рваным.

– Очень полезный совет.

Предложение перестать бояться, когда дочь лежала без сознания в разрушенной комнате, казалось самым бессмысленным советом в мире. Но Марта не отвела взгляда.

– Посмотрите на меня.

Я посмотрела. Не на Афину. На Марту. Её лицо было бледным, но спокойным.

– Дети живы.

– Афина…

– Жива.

Она дышала. Я видела теперь. Грудь слегка поднималась.

– Теодор?

– У Лорана.

Я услышала его плач живой и громкий.

– Остальные?

– В коридоре.

– Уведите пожалуйста их.

Нельзя было оставлять их рядом со мной. С тем, что я могла сделать.

– Они не уйдут.

Верно подмечено. Виолетта стояла за дверью. Софи плакала и звала меня. Если Лоран попытается унести их силой, Виолетта всё равно вернётся.

– Тогда…

Я не знала, что тогда. Марта ждала. Я закрыла глаза. Сила была везде. В стенах. В воздухе. В крыльях. В расстояниях. Она пульсировала, как отдельное живое существо. Но не была отдельной. Она была мной. Это понимание оказалось отвратительным. Сила отвечала на страх. Чем сильнее я боялась, тем больше всё ломалось. Каждая мысль об Афине растягивала пол. Каждый крик детей заставлял стены дрожать. Нужно остановить не силу, а себя.

Я вдохнула. Воздух вошёл резко и обжёг грудь. Я сосредоточилась на ощущениях вокруг себя и в себе. Боль. Холод из разбитого окна. Плач Теодора. Голос Виолетты. Софи зовёт меня. Афина дышит. Жива. Ещё вдох. Медленнее. Я слышала, как Марта считает:

– Один. Ещё.

Вдох. Выдох. Крылья дрогнули. Они существовали за спиной, тяжёлые и огромные. Я представила, что складываю их. Не понимала как, но чувствовала что тело знало. Где-то глубже сознания существовала память о движении, которого я никогда не совершала. Правое крыло медленно прижалось к спине. Перья заскользили одно по другому. Движение отозвалось болью в плечах. Левое задело шкаф и тот упал с грохотом. На пол посыпались детские одеяла и одежда. Софи снова закричала. Я вздрогнула. Пространство рванулось. Стена сдвинулась на полшага.

– Тише! – крикнула Виолетта на Софи.

Удивительно. Виолетта сама дрожала. Я слышала это в голосе, но пыталась помочь. Софи замолчала. Только всхлипывала коротко. Громко втягивала воздух, но больше не кричала.

Я снова сосредоточилась. Крылья складывались. Боль возвращалась. Пока они были расправлены, тело будто привыкло к невозможному размеру. Теперь каждое движение становилось тесным. Перья исчезали под кожей. Нет. Не исчезали. Втягивались под кожу. Каждое будто проходило сквозь рану. Острые края скользили между лопатками. Я кусала губы. Во рту появился вкус крови. Не кричала, потому что любой крик мог снова испугать детей. Потому что пространство слушало.

Правое крыло ушло первым. Осталось ощущение огромной отсутствующей конечности. Левое сопротивлялось дольше. Один край зацепился за раму разбитого окна. Несколько перьев вырвались и упали на пол. Я сделала ещё один вдох. Представила Афину. Не момент падения. Как она сидела в оранжерее с травником. Как сказала: «Тогда начнём с того, что есть». Жива. Наконец последнее крыло пропало.

Я упала полностью на пол. Коснулась щекой холодного пола. Комната вернулась в привычное состояние. Дверь. Стены. Три шага до Афины. Обычное расстояние. Шкаф действительно лежал на боку. Окно было разбито. Стол сломан. Но всё снова находилось там, где должно.

Я доползла до дочери. Марта не остановила. Афина лежала на боку. Кровь возле виска уже начинала подсыхать. Я коснулась руки дочери. Тёплая. Пальцы дрогнули.