Текст книги "Запертый огонь (СИ)"

Автор книги: Анна Жар

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 41 страниц)

– Его нужно арестовать.

Кот поднял заднюю лапу и начал умываться. Очень вызывающе.

– У нас нет тюрьмы для котов.

– Можно в кладовую.

– Нет.

В кладовой хранились последние продукты. Если запереть там толстого кота, через час наше финансовое положение станет ещё хуже. Я присела и начала собирать травы. Часть листьев уже смешалась с пылью. Их придётся выбросить. Афина сразу начала помогать. Она двигалась осторожно и молча, отделяя чистые стебли от испорченных. Софи продолжала следить за котом.

– Он ещё вернётся.

– Тогда составь план защиты, – тихо сказала Афина.

– Хорошо.

Она произнесла это чрезвычайно серьёзно. Потом развернулась и убежала. Шаги затопали по лестнице. Я замерла, держа в руках пучок мяты. Посмотрела на Афину.

– Зачем ты ей сказала?

Афина подняла глаза.

– Что?

– Она ведь действительно составит.

Через час в коридоре появятся баррикады, ловушки и верёвка с колокольчиками. Возможно, вооружённая деревянной ложкой Софи.

– Пусть составляет.

Голос у Афины был тихий, но не испуганный. Раньше она наверняка попросила бы остановить сестру. Сейчас только пожала плечами и продолжила собирать травы. Я улыбнулась.

– Это твои травы?

– Да.

– Для чего?

– Для сна.

– Чьего?

Она пожала плечами.

– Всем нужно.

Верно. Луизе – потому что она вставала до рассвета. Марте – потому что Теодор просыпался ночью. Виолетте – потому что читала до утра. Софи – потому что любое укладывание превращалось в переговоры. Мне – потому что я уже несколько дней засыпала только после того, как мысленно пересчитывала долги.

– Кто тебя учил?

– Я читала.

– Где?

– В книге бабушки.

Я замерла. Один лист мяты выскользнул из пальцев.

– Какой книге?

– Зелёной. С золотыми листьями.

Я знала этот старый травник Натали. Толстый том в тёмно-зелёной кожаной обложке. По краям вытиснены листья, корни и маленькие птицы. В детстве книга казалась мне огромной. Я считала, что его забрали вместе с частью библиотеки. Род де Фенуар вывез сорок две книги. В основном драконью историю, договоры и управление владениями. Травник им, вероятно, показался слишком несерьёзным. Впервые отношение Гермонда к моему прежнему увлечению оказалось полезным.

– Покажешь?

Афина кивнула. Мы собрали травы. Кот ушёл сам не дожидаясь суда. Он поднялся, стряхнул с головы оставшийся лист и неторопливо направился к кухне. Софиного плана защиты пока не существовало, поэтому преступник беспрепятственно скрылся.

Через полчаса я сидела с книгой в библиотеке. Толстый потёртый том. Обложка выцвела, золотые листья почти стёрлись на углах. Кожаный корешок потрескался, несколько страниц держались на честном слове и старой нити. На полях заметки рукой матери – рецепты, исправления, предупреждения. Натали никогда не доверяла напечатанному тексту полностью. Возле каждого рецепта существовали её поправки: «Слишком много корня», «Не собирать после дождя», «Автор явно никогда не видел северной мелиссы», «Работает только на людях, которые способны молчать хотя бы пять минут».

Некоторые страницы я помнила. Запах тоже – травы, пыль и слабый аромат дыма. Когда я была маленькой, Натали сидела у окна и объясняла:

– Настой не работает только потому, что ты положила всё по списку. Нужно понимать, зачем каждый компонент.

Тогда мне было восемь. Я слушала плохо. За окном дети садовника запускали воздушного змея. Я хотела бегать вместе с ними, а не изучать различия между корнем зимней сонницы и обычной сонной травой. Мама раздражалась и заставляла повторять. Я путала названия. Она снова объясняла. Потом отец входил в комнату и говорил, что из меня всё равно не выйдет настоящей магессы. Произносил это без злости. Почти добродушно. Словно освобождал нас обеих от лишних усилий. Натали замолкала. Я тоже. Мать никогда не спорила с ним при мне. Только позже, когда он уходил, становилась особенно требовательной. Возможно, пыталась доказать что-то ему или себе.

Я провела пальцем по странице. Чернила в заметках выцвели до коричневого. Вот росчерк буквы «Н». Вот жирная точка, поставленная, когда перо задержалось на бумаге. Мамы давно не было. Но её голос снова звучал рядом. Афина сидела напротив меня. Она положила руки на колени и ждала, пока я закончу рассматривать записи.

– Ты умеешь это делать?

– Немного.

Когда-то умела больше. Знала, какие листья собирают до рассвета. Как правильно сушить зимний корень. Как смешивать масла, чтобы они не подавляли действие друг друга. Но навыки исчезают, если ими не пользоваться. Особенно те, которые сам считаешь неважными.

– Почему перестала?

Хороший вопрос. Простой и поэтому неудобный. Я могла сказать, что появились обязанности – дети, дом, приёмы, письма, поездки. Но это было не всё.

– Вышла замуж.

– И?

Я посмотрела на дочь. Афина ждала продолжения. Для неё брак сам по себе не объяснял, почему человек должен отказаться от того, что умеет.

– Ничего.

Опасное слово. Она не отвела глаза. Ждала. Я вздохнула.

– Гермонд считал это несерьёзным.

– А ты?

– Наверное, согласилась.

Или не стала спорить. Иногда этого достаточно. Если человек рядом повторяет, что твоё дело неважно, со временем становится проще убрать инструменты, закрыть книгу и заняться тем, что он считает правильным. Не потому, что приказал. Потому что хочется, чтобы он уважал тебя и твои старания. Афина нахмурилась.

– Почему?

– Потому что иногда легче поверить человеку, который говорит уверенно.

– Даже если он неправ?

– Особенно если ты сама не уверена.

Она задумалась. Её взгляд опустился к раскрытой книге. Палец осторожно коснулся нарисованного листа.

– Это глупо.

– Да.

Дети очень полезны. Они говорят правду без украшений. Не пытаются подобрать слова, чтобы взрослый сохранил достоинство.

– Можно выращивать травы, – сказала Афина.

Она произнесла это не как предположение, а как очевидное решение.

– Лоран предложил.

– Я помогу.

– Ты ребёнок.

– Мне девять.

– Именно.

Девять лет. Возраст, в котором следовало заниматься музыкой, читать книги и спорить с сестрой из-за лент. Не думать о семейном доходе. Но Афина уже знала, что денег мало. Видела пустые комнаты. Слышала разговоры. Я не смогла защитить её от этого знания.

– В книге написано, что ты начала в семь.

Я посмотрела на запись матери. Афина перевернула несколько страниц и указала на короткую строчку возле рисунка корня. Точно. На полях: «Аннета наконец перестала путать корни. Семь лет и три месяца. Невероятное достижение». Очень ласково. Я почти слышала голос матери. Она умела хвалить так, что человек сначала испытывал гордость, а потом начинал подозревать оскорбление.

– Хорошо, – сказала я.

Афина удивилась. Брови поднялись.

– Что?

– Будешь помогать.

– Правда?

В её голосе появилось столько радости, что я сразу поняла: она ожидала отказа. Вероятно, привыкла, что взрослые считают её слишком маленькой, тихой или незаметной.

– Да.

– С чего начнём?

Вот что значит истинное желание. Сразу с чего начнём. Не «можно ли» или «когда-нибудь». Я перелистнула книгу. На первых страницах находился календарь посадок. Некоторые травы можно было выращивать почти весь год, если обеспечить тепло и достаточно света.

– С оранжереи.

– Там всё сломано.

– Значит, сначала починим.

Афина кивнула. Потом спросила:

– У нас есть деньги?

Я замолчала. Кольца уже не было. Лоран увёз его в город искать покупателя. Но денег пока тоже не было. Афина сразу поняла всё и опустила глаза. Плечи стали меньше, будто она снова пыталась занимать как можно меньше пространства.

– Прости, – сказала она тихо.

– За что? – Я закрыла книгу.

– Не нужно было спрашивать.

Девятилетний ребёнок извинялся за вопрос о деньгах в собственном доме. Я протянула руку и накрыла её пальцы.

– Нет. Нужно. Просто мне пока трудно отвечать.

Она посмотрела на меня.

– Денег мало?

– Да.

– Совсем?

– Не совсем.

– Но мало.

– Очень.

Афина спокойно кивнула. Не заплакала. Не испугалась. Приняла информацию и сразу начала искать решение.

– Тогда начнём с того, что есть.

Я посмотрела на свою дочь внимательнее. Девять лет. Тихая. Незаметная. А говорит разумнее половины взрослых.

У нас была старая оранжерея. Несколько целых рам. Земля. Садовые инструменты, если выбрать те, у которых сохранились ручки. Книга моей матери. Мои забытые знания. И желание Афины помогать. Не так уж и мало.

– Откуда ты такая?

– Не знаю.

Я приподняла бровь.

– Опасное слово.

Она улыбнулась. Совсем чуть-чуть. Но её лицо сразу изменилось. Стало светлее.

Во второй половине дня приехал посыльный. Я находилась в библиотеке и составляла список растений, когда услышала стук копыт. Лоран ещё не вернулся из города. Поэтому конверт принёс молодой лакей. Он вошёл, поклонился и протянул письмо.

– От господина де Фенуара.

Я почувствовала, как внутри всё сжалось. Глупая привычка. Ещё пока живая. На мгновение я подумала, что Гермонд написал о детях. Может быть, узнал, как прошёл разговор. Может быть, господин Велье сообщил ему о моей реакции. Может быть, представитель рода рассказал о Софи, которая спрашивала, куда уносят папу. Может быть, он решил объяснить.

Конверт был официальный. На нём печать рода де Фенуар, а не личная печать Гермонда. Я открыла. Бумага внутри была плотной, дорогой и совершенно ровной.

«Аннета.

Получил уведомление, что документы до настоящего времени не подписаны. Прошу не откладывать решение и не усложнять процедуру. Условия составлены корректно и обеспечивают детям необходимое содержание.

Отдельно подтверждаю, что защитный артефакт из детского крыла должен быть возвращён. После развода род не несёт ответственности за защиту всего поместья.

Гермонд».

Всё.

Я перечитала один раз. Потом второй. Слова оставались теми же. Не усложнять. Корректно. Не несёт ответственности. Гермонд не спрашивал, почему я задерживаю документы. Не предлагал обсудить условия. Не объяснял, почему забирает защиту из дома, где живут его дети. Он просто подтверждал решение. Ни слова о Софи. О детях. О том, как они приняли новость. О том, нужны ли им объяснения. Ни одного вопроса. Он даже не спросил, всё ли в порядке после вывоза имущества. Возможно, представитель уже доложил. Стол принят. Часы приняты. Артефакт принят без замечаний. Семья, вероятно, тоже находилась в удовлетворительном состоянии.

Я скомкала письмо. Бумага хрустнула в руке. Несколько секунд я держала смятый лист и представляла, как бросаю его в камин. Огонь ещё горел. Понадобилось бы совсем немного времени. Потом разгладила. Бумага могла пригодиться с обратной стороны. Экономия – очень полезная стадия горя. На чистой стороне можно будет записать расходы на семена. Или состав настоя. Или перечень вещей, которые Гермонд больше не считает своей ответственностью.

Вечером у Теодора поднялась температура. Сначала небольшая. Марта заметила во время кормления. Сын был слишком тихим, не пытался схватить её за волосы и не возмущался, когда его переодевали. Она коснулась губами его лба и сразу позвала меня. Я пришла в детскую. Теодор лежал в колыбели, тяжело дышал и смотрел мутными глазами. Щёки покраснели. Белая прядь прилипла к влажному виску. Я приложила ладонь к его лбу он был горячий. Сердце в моей груди остановилось. Потом ударило слишком сильно о ребра. Мы измерили температуру обычным кристаллом. Свет внутри поднялся до красной отметки. Марта сказала, что режутся зубы.

– У детей бывает жар.

Она говорила спокойно, но губы у неё были сжаты. Луиза принесла воду. Поставила кувшин, миску и чистые полотенца. Потом вернулась с ещё одним одеялом, хотя при высокой температуре оно не требовалось. Просто ей нужно было что-то принести. Афина принесла травник. Она держала книгу обеими руками, раскрытую на странице с детскими настоями.

– Здесь написано про жар.

– Не сейчас, – сказала Марта.

– Но можно…

– Без врача ничего нового не дадим.

Афина кивнула. Было видно, что она не обиделась. Осталась стоять рядом с книгой в руках. Софи пыталась развлечь брата деревянной лошадью без головы. Она поднесла игрушку к колыбели и начала изображать скачки.

– Смотри. Она пришла.

Теодор повернул голову. Увидел безголовую лошадь. И заплакал ещё сильнее. Софи растерялась.

– Он боится? – спросила она.

– Возможно.

– Она добрая.

Я посмотрела на игрушку. Деревянное тело без головы, потёртая краска, одна нога короче остальных.

– Очень убедительно выглядит.

– Голова не главное.

При других обстоятельствах я бы согласилась. Сейчас плач Теодора становился громче.

– Убери лошадь пожалуйста.

Софи прижала игрушку к груди. Её лицо сразу стало обиженным. Я понимаю, что она хотела помочь. Принесла лучшее, что у неё было. Но сил объяснять не осталось. Софи так и ушла обиженная. Дверь за ней закрылась тихо-тихо. Вероятно, Виолетта уже научила младших семейному способу выражать гнев. Через некоторое время я заметила её за приоткрытой дверью. Она сидела на полу, прижав к груди безголовую лошадь, но войти снова не решалась.

Виолетта стояла у двери. Она появилась незаметно и теперь наблюдала за Теодором. На ней была ночная шаль, хотя до сна оставалось ещё несколько часов. Руки спрятаны под тканью.

– Нужен врач?

– Пока нет.

Я ответила слишком быстро. Врач жил далеко. Дорога после дождя стала хуже. Посылать за ним означало платить за срочный выезд. Я ненавидела себя за то, что все эти мысли успели появиться.

– Ты уверена?

– Нет.

– Тогда нужно вызвать.

– Он далеко.

– И?

Вот что значит дети. Всегда и. Никаких удобных оправданий. Далеко – и? Дорого – и? Ночь – и? Если ребёнок болен, вызывают врача. Всё.

– Лоран уже отправил человека.

Это было правдой. Как только температура поднялась, я распорядилась оседлать самую быструю из оставшихся лошадей и старый конюх уехал, не дожидаясь дождевого плаща.

Виолетта кивнула, но не ушла. Просто подошла ближе к колыбели, брата касаться не стала. Теодор лежал у меня на руках. Горячий. Тяжёлый. Шесть месяцев. Он больше не выглядел серьёзным. Не изучал окружающих. Не пытался вставать. Плакал. Искал меня. Цеплялся за платье. Сильные пальцы то сжимались, то слабели. Он прижимался лицом к моей груди, потом начинал беспокойно вертеться, будто не мог найти удобное положение.

Я ходила с ним по комнате. От окна до двери. От двери до колыбели. Снова к окну. Час. Два. Три. Марта меняла воду. Луиза приносила чистые полотенца. Афина сидела в углу с травником и время от времени проверяла страницу, словно могла силой взгляда найти другой ответ. Виолетта несколько раз выходила в коридор слушать, не приехал ли врач. Софи сначала сидела за дверью. Потом уснула прямо на ковре, прижав к себе деревянную лошадь. Кто-то перенёс её на скамью и накрыл пледом, а я даже не заметила.

Дождь усилился. Капли били по окнам, ветер стонал в щелях. В углу мягко светился украденный питающий кристалл. Он немного согревал воздух. Не защищал от болезни. Не сообщал, что делать.

Я смотрела на сына и вспоминала приложение к документам: «При невозможности обеспечить надлежащие условия». Если Гермонд узнает о болезни, решит ли он, что условия недостаточны? Если узнает, что в детской нет защитного артефакта? Артефакт забрал он. Но на бумаге останется только дом без защиты. Мысли были нелепыми. Теодор болел обычной простудой или из-за зубов. Возможно. Я должна была думать о нём. Но страх редко выбирает только одну причину.

Врач приехал ночью. Мы услышали лошадь во дворе, потом громкий стук в дверь. Лоран встретил его в холле и почти сразу привёл наверх. Пожилой мужчина вошёл в детскую мокрый, раздражённый и совершенно не заинтересованный в семейных обстоятельствах. Это было прекрасно.

Он вымыл руки. Потребовал больше света. Осмотрел горло Теодора, послушал дыхание, проверил дёсны и заставил меня подробно рассказать, когда поднялась температура. Сказал, что опасности нет. Зубы и лёгкая простуда. Слова прозвучали просто. Почти буднично. Я не сразу поверила.

– Вы уверены?

Врач посмотрел на меня поверх очков.

– Нет, я обычно езжу ночью по размытым дорогам, чтобы сообщать случайные догадки.

Марта едва заметно улыбнулась. Значит, опасности действительно не было. Она никогда не улыбалась рядом с тяжело больным ребёнком.

Врач выписал настой. Тёплая вода, несколько листьев мелиссы, кора и небольшая доза жаропонижающего порошка. Афина немедленно нашла нужную страницу в травнике. Я выдохнула не когда врач закончил осмотр и не когда сказал, что лёгкие чистые. Только когда Теодор наконец уснул и его дыхание стало ровнее.

Все дети сидели в коридоре. Даже Софи. Она проснулась на скамье и отказалась возвращаться в комнату. Теперь сидела на полу в ночной рубашке, с растрёпанными волосами и деревянной лошадью на коленях. Виолетта держала Афину за руку. Так крепко, что их пальцы переплелись. Они одновременно поднялись, когда я вышла.

– Всё хорошо, – сказала я.

Софи сразу спросила:

– Он не умрёт?

Я замерла. Для неё существовали только две возможности. Всё хорошо или человек умирает.

– Нет.

– Точно?

Врач был уверен. Температура начала снижаться. Опасности нет.

– Точно.

Софи расплакалась. Просто. Громко. Без достоинства. Она бросила лошадь, подбежала ко мне и уткнулась лицом в юбку. Все страхи, которые она держала несколько часов, вышли сразу. Плечи дрожали. Слёзы мгновенно промочили ткань моей юбки. Я обняла дочь и погладила по голове. Афина присоединилась к нам. Тихо подошла сбоку и прижалась, не отпуская моей руки. Потом подошла Виолетта. Она держалась дольше всех. Сначала стояла рядом. Потом сделала шаг и обняла меня за плечи. Лицо спрятала так, чтобы никто не видел.

Теодор спал у меня на плече. Слишком много детей для двух рук. Одна рука держала сына. Вторая обнимала Софи. Афина прижималась к боку. Виолетта стояла сзади.

Марта накрыла нас большим пледом. Она ничего не сказала. Просто развернула тяжёлую шерстяную ткань и укрыла всех сразу. Мы сидели прямо на полу. В коридоре было холодно, но под пледом стало теплее. Софи постепенно успокоилась. Афина положила голову мне на колено. Виолетта продолжала держать её за руку.

Врач прошёл мимо, посмотрел на нас и отвернулся.

Очень воспитанный человек.

– Папе сообщить? – спросила Виолетта.

Я замерла. Вопрос прозвучал тихо. Не как обвинение. Как обязанность.

– Зачем?

Слова вырвались прежде, чем я подумала. Виолетта подняла голову. Глаза были красными, но сухими.

– Он отец.

– Да.

– Значит, должен знать.

Должен. Гермонд много чего должен был. Приезжать. Писать. Объяснять. Оставить детям защиту. Но Виолетта была права. Если я не сообщу, однажды он сможет сказать, что не знал. Как с окном. «Мне не передавали». Нет. Я больше не стану помогать ему не знать. Я посмотрела на детей. На испуганные лица. На Теодора. Сын спал, положив горячую щёку мне на плечо.

– Напишу утром.

– Он приедет? – разумеется Софи еще ждёт его.

Она всё ещё верила, что болезнь может сделать то, чего не смог день рождения. Заставить отца приехать. Я не могла сказать «возможно». Виолетта уже научила меня, что этого делать не стоит.

– Не знаю.

Софи прижалась сильнее. Несколько секунд молчала, потом тихо сказала:

– Опасное слово.

Я закрыла глаза.

– Да. Очень опасное слово.

Утром я написала Гермонду. Не ждала, пока Теодор полностью проснётся. Сидела в детской у окна, положив бумагу на небольшой столик. Сын спал в колыбели. Температура снизилась, но лицо оставалось усталым. Я написала коротко. Без упрёков. Без просьб. Без вопроса, приедет ли он.

«У Теодора ночью была высокая температура. Сейчас состояние стабильное. Врач считает, что опасности нет».

Перечитала. Можно было добавить, что дети испугались. Что Софи плакала. Что Виолетта попросила сообщить ему. Не стала добавлять. Это было сообщение о здоровье сына. Если Гермонду понадобится остальное, он может спросить. Письмо отправили через ближайшую родовую станцию связи. Для обычной почты дорога заняла бы почти неделю, но короткие сообщения между владениями де Фенуар передавались значительно быстрее.

Ответ пришёл через два дня. Два дня я почти не ждала. Только несколько раз смотрела на дорогу и один раз спросила Лорана, не задерживается ли почта из-за дождя. Конверт принесли после обеда. Я открыла его стоя. «Благодарю за информацию. При необходимости направьте счёт врача в финансовую службу рода».

Я перечитала письмо. Потом ещё раз. Мне не показалось, текст не изменился. Именно так Гермонд отреагировал на болезнь шестимесячного сына – благодарность, счёт и финансовая служба. Ни одного вопроса о состоянии Теодора. Не повторилась ли температура. Нужны ли лекарства. Как ребёнок чувствует себя сейчас. Он не приехал. Не прислал лекаря рода. Не написал сыну, хотя Теодор, разумеется, не умел читать. Просто предложил оплатить счёт при подтверждённой необходимости. Я отдала письмо Лорану.

– Приложите к счетам.

Он взял письмо. Взгляд быстро прошёл по нескольким строкам. Лицо осталось спокойным.

– В какую папку?

– «Забота».

Лоран посмотрел на меня внимательно и сказал:

– Такой нет.

– Создайте. Чувствую это первое, но не последнее письмо такого содержания.

Он помолчал. Потом кивнул.

– Хорошо.

В тот же день, когда пришёл ответ Гермонда, из города вернулся человек, которому Лоран поручил продать кольцо. Я услышала разговор в холле и вышла из кабинета. Посыльный передал Лорану небольшой кожаный мешочек и документ о продаже. Кольца у него уже не было. Так просто. Двенадцать лет брака уместились в мешочке с монетами и расписке. Цена оказалась ниже ожидаемой. Ну, конечно. Покупатель обнаружил царапину на внутренней стороне, устаревший узор и то, что камень не относится к особенно редким. Человеческие воспоминания стоимость не повышали.

Денег хватало на ремонт оранжереи, на покупку земли для посадки, на первые семена и на несколько дешёвых кристаллов для подогрева. Я разложила монеты на столе небольшими кучками – на рамы, на стекло, на землю и семена, на кристаллы. Небольшой запас оставался на непредвиденные расходы. В нашем доме все расходы постепенно становились предвиденными, но запас всё равно требовался.

Я подписала распоряжение о начале ремонта оранжереи. Лоран положил передо мной список работ:

1. Разобрать старый хлам.

2. Проверить стены.

3. Заменить повреждённые рамы.

4. Установить подогрев.

5. Подготовить ящики с землёй.

Афина заглядывала в кабинет через приоткрытую дверь. Когда я сказала, что ремонт начинается завтра, она улыбнулась. Софи, стоявшая за ней, немедленно заявила, что тоже будет работать. Виолетта, которая тоже была там, ничего не сказала. А вечером я заметила возле оранжереи несколько целых инструментов, вынесенных из восточного крыла.

Потом взяла документы о разводе. Все страницы. Все приложения. Условия. Долги. Содержание детей. Родовые права Гермонда. Разложила на столе в правильном порядке: Основное прошение – передача поместья – содержание детей – перечень долгов – права рода в отношении Теодора.

Я перечитала всё это последний раз. Не потому, что надеялась найти новое условие. Просто хотела точно знать, что подписываю. Северное поместье становилось моим полностью и все долги тоже. Дети оставались со мной. Теодор сохранял родовые права де Фенуар. Основные накопления детей оставались недоступными до совершеннолетия каждого из них. Содержание назначалось минимальное. Гермонд сохранял право участвовать в вопросах обучения сына. Ничего не изменилось. Я взяла перо. Остановилась над строкой для подписи – пока ещё Аннета де Фенуар.

После утверждения развода я могла вернуть фамилию Ноарфламм. Но дети останутся де Фенуар. Дом всё ещё носил герб рода над воротами, хотя почти все изображения внутри увезли.

Я подписала уверенно. Рука почти не дрогнула. На последней букве линия получилась чуть толще только и всего. Лоран поставил свидетельскую печать. Воск расплавился, лёг красным кругом. Он прижал металлический знак и подождал, пока края застынут. Всё. Двенадцать лет брака завершились подписью, печатью и необходимостью дать воску остыть.

– Отправить сегодня? – Лоран спросил очень вежливо.

– Да.

Он собрал документы. Выровнял страницы. Перевязал лентой. У двери на мгновение остановился.

– Вы уверены?

– Нет.

Лоран посмотрел на бумаги.

– Тогда…

– Всё равно отправляйте.

Уверенность сильно переоценена. Она редко приходит вовремя. Люди принимают важные решения, когда боятся, сомневаются и не знают, что будет дальше. Иногда достаточно просто принятого решения.

Лоран кивнул. Он не пытался переубедить меня. Когда он ушёл, я подошла к окну. За домом рабочие уже вытаскивали из старой оранжереи сломанные рамы. Дверь была открытой. Также выносили ящики, обломки досок, старые горшки и инструменты. В воздухе висела пыль.

Афина стояла рядом с оранжереей и книгой в руках. Травник матери был почти таким же большим, как половина её тела. Она держала его открытым и что-то объясняла садовнику, показывая на страницу. Садовник слушал её очень внимательно. Вероятно, не потому, что считал девятилетнюю девочку специалистом, а потому что видел меня в окне.

Софи таскала пустые горшки и делала вид, что работает. Каждый горшок она несла обеими руками, громко вздыхала и ставила рядом с дверью. Некоторые следовало выбросить, но Софи объявила, что трещины придают им характер.

Виолетта наблюдала издалека. Стояла у стены западного крыла, скрестив руки. Не подходила и не помогала, но и не уходила. Возможно, ей требовалось время, чтобы понять, относится ли новое дело к очередной попытке матери всё исправить или действительно станет частью нашей жизни.

Марта гуляла с Теодором. Он лежал у неё на руках, укутанный в одеяло. Температуры у него больше не было. Сын выглядел усталым, но уже пытался схватить край Мартиного платка. Белая прядь блестела на солнце.

Я смотрела на всё это и думала о том, что денег было мало, дом разваливался, развод почти завершён, а муж не приехал даже тогда, когда заболел его шестимесячный сын.

Я могла заплакать. Имела на это полное право. Можно было закрыть дверь кабинета, сесть на пол и оплакать кольцо, брак, пустые комнаты. Гермонда, каким он когда-то был. Себя, какой была рядом с ним. Но в доме было четверо детей. И у каждого из них была своя боль.

Виолетта злилась, потому что понимала слишком много. Афина искала способ стать полезной, чтобы никто больше не ушёл. Софи всё ещё ждала отца и уже знала, что слово «не знаю» опасно. Теодор просто тянулся к знакомым рукам, не подозревая, сколько взрослых решений принято вокруг его будущего. У всех свои страхи и свои слёзы. На всё это моих слёз всё равно не хватило бы. Поэтому я вытерла лицо. Хотя даже не заметила, когда начала плакать. На пальцах осталась влага. Всего несколько слезинок. Они, к сожалению, не исправляли крышу. Не покупали муку. Не выращивали травы. Очень неэффективный финансовый инструмент.

Я сделала вдох. Закрыла шкатулку, в которой больше не было кольца и вышла во двор.

Нужно было решить, где поставить первые ящики с землёй.