Текст книги "Запертый огонь (СИ)"

Автор книги: Анна Жар

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 41 страниц)

Я остановилась и опустила руку. Потёрла плечо.

– Хорошо, – сказала Элиза.

На этот раз сразу. Без обычной паузы, во время которой мне предлагалось самостоятельно определить, считается ли случившееся успехом, ошибкой или очередным интересным способом повредить имущество. Я посмотрела на неё.

– Сразу?

– Что?

– «Хорошо».

– Да.

– Без ожидания.

– Вам его не хватает?

– Нет. Я просто фиксирую необычное явление.

Элиза проигнорировала это.

– Что чувствуете?

Я снова посмотрела на перо.

– Странно.

Мозг видел близкий предмет. Тело сообщало, что до него далеко. Два ощущения существовали одновременно и категорически не собирались договариваться. Глаз утверждал: «Вот оно». Пространство отвечало: «Попробуй дойди». Очень знакомая модель общения. Примерно так же выглядели некоторые переговоры с Советом.

– Мир не любит, когда его правила переписывают, – сказала Элиза.

Я посмотрела на неё.

– А я?

Она даже не задумалась.

– Вам нравится.

Неприятная женщина. Потому что была права. Мне нравилось. Очень. Именно это пугало сильнее всего. До сих пор сила ощущалась прежде всего как то, что нужно контролировать. Удерживать. Дозировать. Не выпускать слишком резко. Не позволять ей причинить вред. Проверять состояние каналов. Следить за резервом. Следить за сердцем. Следить за тем, чтобы рядом не оказалось детей, стекла, горючей ткани, стены, чашки или чего-нибудь ещё, способного плохо пережить моё обучение. Очень длинный список.

Теперь впервые магия ощущалась ещё и как возможность. Не только риск. Не только опасность. Не только причина, по которой кто-то много лет назад решил, что меня нужно ограничить. Расстояние не являлось постоянным. Стены не определяли, где заканчивается моя безопасность. Дверь не была единственной границей. Чужая рука не получала права коснуться меня только потому, что физически находилась рядом.

Вот это было новым и очень приятным. Я могла создать собственное «далеко». Не клетку. Мысль возникла слишком быстро. Я тут же остановила её. Не клетку. Путь. Это было важно. Клетка лишала другого человека выбора. Граница оставляла выбор мне. По крайней мере я хотела видеть разницу именно так. Расстояние, которое нельзя преодолеть без моего разрешения. Не бесконечное. Не закрытое. Просто моё.

Я убрала искажение. Медленно. Элиза отдельно заставляла меня учиться отпускать пространственные конструкции постепенно. Поначалу мне это казалось излишним. Потом одна чашка после резкого возврата расстояния потеряла ручку. После этого теория получила очень убедительное вещественное доказательство. Вообще чашки удивительно хорошо поддерживали образовательный процесс. Если когда-нибудь Элиза решит открыть школу, я посоветую сразу закупать посуду оптом.

Я позволила дороге снова стать короткой. Горы исчезли. Лес закончился. Повороты растворились. Дополнительные шаги исчезли один за другим. Перо снова стало действительно близким. Не только для глаз, но и для пространства тоже. Я наклонилась. Подняла его рукой. Обычным способом. Без магии. Просто пальцами. Это неожиданно понравилось ещё больше. Не каждую задачу следовало решать силой. Очень полезное открытие для человека, который буквально несколько минут назад научился переписывать устройство расстояния. Я провела большим пальцем по тёмно-багровому краю пера.

– Совет использует пространственные артефакты?

Вопрос появился не случайно. После того как у ворот нашли скрытый сканирующий кристалл, мы усилили защиту поместья. Слово «усилили» звучало довольно спокойно. На практике это означало, что несколько дней весь дом жил так, будто ожидал осаду. Лоран проверил все столбы, стены, хозяйственные постройки, старые знаки возле дороги, ворота, ограду, деревья рядом с ней. Даже водостоки. После третьего водостока он начал выглядеть так, будто лично собирается выставить Совету счёт за рабочие часы. Что, зная Лорана, было значительно серьёзнее. Теодор составил карту возможных точек наблюдения. Очень подробную. С условными обозначениями. Нумерацией. Отдельным перечнем мест, которые, по его мнению, следовало проверять каждые три дня. Мне пришлось объяснить, что он не обязан лично проводить обход. Он посмотрел на меня с лёгким недоумением.

– Я и не собирался лично. Для этого нужна система.

Разумеется, как я вообще могла предположить, что он станет заниматься чем-то без системы. Софи тоже пыталась участвовать. Трижды предложила установить ложные ловушки. Я отказала. Она спросила, почему нельзя поставить хотя бы одну. Я сказала:

– Потому что мы защищаем дом, а не объявляем войну людям, проходящим мимо.

Софи подумала. Потом предложила ловушку без опасных элементов. Я поинтересовалась, что именно она считает неопасным. Она уточнила:

– Ведро воды считается?

Разговор пришлось прекратить. Хотя позже я всё-таки проверила место над воротами. На всякий случай. Афина подошла к проблеме значительно разумнее. Она подобрала растения, реагирующие на чужую магию. Теперь вдоль части ограды росли травы, которые меняли цвет при прикосновении незнакомого магического следа. Красиво. Тихо. Эффективно. Без падения вёдер на голову инспектора. Большой плюс. Но мы всё равно не знали, что именно Совет может принести с собой через три недели. Какие артефакты. Какие способы наблюдения. Какие полномочия. Какие исключения из полномочий. Какие маленькие примечания внизу страницы, которые внезапно позволяли сделать то, что основным текстом вроде бы запрещалось. С последним я уже научилась быть особенно осторожной.

Элиза подошла к столу. Налила воды в чашку. Сегодня посуда использовалась исключительно по назначению. После первого месяца пространственных упражнений это само по себе выглядело достижением цивилизации.

– Постоянно, – сказала она.

– Такие, как нашли у ворот?

– Этот был простым.

Я медленно повернула голову.

– Простым?

– Относительно.

Опасное уточнение. В устах Элизы слово «относительно» почти всегда означало, что дальше последует информация, после которой мне станет значительно хуже.

– Что именно он считывал?

Она сделала спокойный глоток. Будто собиралась перечислить состав травяного настоя.

– Структуру внешней защиты. Активность магических контуров. Силу находящихся внутри источников. Родовые метки, если они достаточно выражены.

Перо в моей руке слегка согнулось. Я посмотрела на него. Ослабила пальцы. Артефакт находился у ворот несколько дней. Возможно, дольше. Мы не знали точно, когда его установили. Все эти дни он собирал информацию. Не только о камнях. Не только о защитных линиях. О людях. О нас.

– О детях тоже?

– Теодора – почти наверняка.

Элиза сказала это спокойно. Моё тело отнеслось к информации с меньшей выдержкой. По позвоночнику прошёл холод. Крылья под кожей едва заметно напряглись.

– Почему именно его?

– Драконья кровь.

Конечно. Теодор существовал не только как мой шестилетний… Я остановилась. Нет. Уже семилетний сын. За эти месяцы ему исполнилось семь. Событие, которое, по его мнению, имело серьёзные юридические последствия. В частности, давало основания пересмотреть два домашних правила. Время вечернего чтения и необходимость сообщать взрослым, если он собирается идти к дальнему пруду. Я отказала почти по всем пунктам. Он попросил аргументацию. Я дала. Он записал возражение. Потом предложил вернуться к вопросу через три месяца. Воспитывать Теодора было иногда очень похоже на участие в переговорах с небольшим, но исключительно подготовленным государством. Для Совета он был другим. Наследником редкой драконьей линии. Именем в реестре. Резервом. Потенциалом. Ранним проявлением жара. Результатами проверок. Цифрами. Его обучение отслеживалось через родовые документы. Результаты фиксировались. Отчёты уходили людям, которых Теодор никогда не видел. Совет мог знать о моём сыне больше показателей, чем его собственный отец знал привычек. Мысль была настолько неприятной, что мне захотелось открыть крылья прямо сейчас. Я пока удержалась. Очень зрелое решение. Можно было отметить в журнале.

– А дочери?

Элиза поставила чашку на стол.

– Если у них будет зарегистрированный редкий или потенциально опасный дар – интерес появится.

Виолетта официально считалась девушкой без выраженного магического дара. Что совершенно не мешало ей из столицы присылать разборы документов на шести страницах и постепенно становиться опаснее для бюрократии другим способом. По-моему, Совет просто ещё не создал реестр людей, способных задавать слишком много неудобных вопросов. Если создаст, Виолетта попадёт туда одной из первых.

Афина чувствовала растения тоньше многих взрослых травников. Она могла определить болезнь корня раньше, чем появлялись внешние признаки. Чувствовала магические примеси. Замечала изменения в почве. Различала состояние растения по тому, как оно отзывалось на прикосновение. Мы называли это способностями, практикой, чувствительностью. Возможно, именно потому, что слово «дар» автоматически притягивало чужое внимание.

С Софи всё было сложнее. У неё пока не проявилось ничего, что можно было бы однозначно зарегистрировать. Если не считать почти сверхъестественной способности оказаться рядом с любым бытовым происшествием за несколько секунд до его начала. Иногда даже возникал вопрос, действительно ли она случайно находилась рядом. Но магия могла проснуться позже. И я внезапно увидела серый конверт. Имя Софи. Печать. Официальный текст. «В связи с выявленными отклонениями…» Крылья под кожей напряглись сильнее.

– Они не имеют права.

Элиза сделала ещё один глоток.

– Имеют.

Я резко посмотрела на неё.

– Нет.

– Согласно действующим договорам о безопасности сильных родов – имеют определённые права наблюдения и оценки.

– Я ничего не подписывала.

Ни за себя. Ни за дочерей. Документы рода де Фенуар по Теодору касались обучения. Наследования. Проверок драконьего развития. По крайней мере, я всегда считала, что только этого.

Элиза смотрела слишком спокойно. Мне сразу не понравилось выражение её лица. Я уже знала: когда она выглядит так, сейчас я узнаю что-нибудь юридически действующее и эмоционально отвратительное.

– За вас подписывал род.

– Какой род?

Очень глупый вопрос. Я знала ответ ещё до того, как закончила его произносить.

– Ваш отец.

Я замерла.

– Когда мне было пять?

– Да.

Перо в пальцах внезапно стало слишком острым. Я аккуратно положила его на стол. Очень аккуратно. Пятилетний ребёнок не мог отказаться. Не мог прочитать договор. Не мог спросить, на какой срок он заключается. Не мог потребовать другую формулировку. Не мог пригласить независимого специалиста. Не мог сказать: «Мне нужно подумать». Пятилетний ребёнок вообще в это время должен был думать примерно о том, можно ли съесть ещё одно пирожное. Род принимал решение. Отец подписывал. Совет регистрировал. И после этого всё становилось законным.

Удобное слово. Законно. Не обязательно правильно. Не обязательно безопасно. Не обязательно разумно. Не обязательно с согласия того человека, внутри которого потом двадцать лет будет стоять клетка. Просто законно.

– Этот договор действует до сих пор?

– Частично.

Я глубоко вдохнула.

– Что значит «частично»?

– Некоторые положения прекращаются автоматически после совершеннолетия. Другие связаны не с возрастом, а со статусом дара.

– Каким статусом?

– Нестабильный. Ограниченный. Переданный под наблюдение рода.

Я несколько секунд просто смотрела на неё.

– Я давно совершеннолетняя.

– Для обычного права – да.

– Очень приятно, что хотя бы где-то это признали.

– Для реестра нестабильных родовых даров вы не прошли повторную оценку.

Вот. Конечно. Не существует настоящей бюрократической ловушки без процедуры, о которой человек никогда не слышал.

– Я вообще не помню первой оценки.

– Потому что вам было пять.

– Значит, для Совета я…

Элиза закончила:

– Совершеннолетняя носительница дара, чей первоначальный статус никогда официально не пересматривался.

Я задержала дыхание. Формулировка звучала чуть лучше, чем «нестабильный ребёнок». И значительно хуже, чем «взрослый человек, который сам распоряжается собственной магией». В бумагах по-прежнему существовала пятилетняя девочка. Магия нестабильна. Установлен барьер. Ответственность передана роду. Повторная оценка не проведена. Статус не закрыт.

Я коротко рассмеялась. Совсем без веселья. Звук отразился от каменных стен.

– Мне тридцать восемь.

Элиза молчала.

– У меня четверо детей.

Пауза.

– Собственное производство.

Ещё.

– Работники. Контракты. Налоги. Долги, которые я почти выплатила.

Я указала на себя.

– И где-то существует документ, согласно которому мою магию всё ещё контролируют на основании решения, принятого отцом, которого я не видела больше двадцати лет.

– Да.

– Прекрасно.

Элиза чуть подняла бровь.

– Вы не выглядите довольной.

– Я пытаюсь соответствовать своему официальному статусу.

Это наконец вызвало у неё слабую улыбку.

– Документы иногда живут дольше здравого смысла.

Теодор, вероятно, возразил бы. Сказал бы, что проблема не в документах. Проблема в отсутствии обязательной процедуры своевременного пересмотра. Потом предложил бы установить срок. Напоминание. Ответственное лицо. Порядок контроля. Он был бы прав. Это раздражало особенно сильно.

– Отец может отменить?

– Теоретически он мог инициировать пересмотр.

– Сейчас?

– Сейчас вы можете сделать это и без него.

Я подняла голову. Вот это уже было важно.

– Сама?

– Вы совершеннолетняя.

– Приятно снова слышать.

– Я решила закрепить.

– Почему тогда вы сначала говорили про отца?

– Потому что раньше именно он мог начать процедуру. И не сделал этого.

Я замолчала. Это было точнее. И хуже. Не потому, что сейчас я полностью зависела от его подписи. А потому, что больше двадцати лет существовала процедура, которую он мог запустить. Запросить пересмотр. Уточнить состояние дочери. Проверить последствия установленного барьера. Узнать, жива ли вообще эта самая дочь и не причиняет ли ей созданная по его решению конструкция вред. Хотя бы спросить. Он не сделал ничего.

– Он не пытался.

– Нет.

Разумеется. У него появилась другая семья. Другая жена. Трое детей. Возможно, очень правильных. Без чёрных крыльев. Без магии, которая требовала заседаний Совета. Без неудобных документов. Без необходимости объяснять решения, принятые двадцать лет назад. Ему оказалось достаточно уйти. Документы продолжили жить вместо него. Его подпись оставалась. Ответственность существовала на бумаге. Забота – нет. Очень эффективный способ сохранять формальное присутствие в жизни ребёнка.

Я посмотрела на Элизу.

– Он вообще знает о моих детях?

Она ответила не сразу.

– О Теодоре, вероятно, да. Его имя есть в драконьем реестре.

Только Теодор. Потому что наследник редкой линии. Полезный для рода. Интересный для Совета. Виолетта. Афина. Софи. Три девочки могли практически не существовать для официальной системы до тех пор, пока в них не проявится что-нибудь достаточно редкое, сильное или опасное. Пожалуй, это было единственное преимущество бюрократического равнодушия.

– Знать имя не значит знать ребёнка.

Элиза ничего не сказала. И правильно. Возражать было нечего. Гермонд тоже знал имя сына. Возраст. Результаты проверок. Примерный уровень резерва. Программу обучения. Вероятно, знал даже какие-нибудь цифры роста, если род действительно отправлял ему отчёты. Но он не знал, что Теодор поправляет белую прядь в любом отражении. Что обещание без срока пугает его сильнее прямого отказа. Что он составляет правила именно тогда, когда больше всего боится потерять контроль. Что перед сном всегда проверяет, закрыто ли окно. Что карандаши должны лежать параллельно краю стола. Что после кошмара про огонь иногда до сих пор приходит ко мне ночью. Не плачет. Не зовёт. Просто стоит возле двери и говорит:

– Мне нужно остаться здесь на некоторое время.

И никогда не уточняет сколько. Для человека, который требует точных сроков от всех остальных, это означало очень сильный страх. Совет знал ещё меньше. Но им хватало цифр, чтобы считать себя вправе наблюдать.

– Они могут прийти и забрать кого-нибудь из детей?

Я спросила спокойно. Слишком спокойно. Крылья под кожей уже готовились раскрыться. Я чувствовала давление вдоль лопаток. Не боль. Реакцию. Тело распознало угрозу раньше меня. Очень хорошо. Элиза была бы довольна.

– Не просто так, – сказала она.

Я посмотрела на неё.

– После шести месяцев знакомства вы должны понимать, что подобные формулировки со мной не работают.

Она поставила чашку.

– Хорошо.

Вот за это я её ценила. Не за успокоение. За точность.

– Что означает «не просто так»?

– Потребуется формальное основание. Зафиксированная нестабильность дара. Подтверждённая опасность для окружающих. Отказ от обязательной проверки, если такая проверка законно назначена. Серьёзное нарушение родовых обязательств. Обычно ещё решение комиссии.

Обычно. Очень успокаивает. Я перебирала пункты. Каждый из них звучал разумно. Пока существовал только на бумаге. Но стоило приложить его к настоящему ребёнку – и всё менялось. Нестабильность – Софи стоит рядом с горящей тканью, достаточно записать не то, кто поджёг, кто находился рядом. Опасность – раннее проявление драконьего жара у Теодора. Отказ от проверки – моё нежелание позволить Тарсу касаться детей. Нарушение родовых обязательств – любое решение, принятое без согласования с людьми, которые годами не участвовали в нашей жизни.

Я посмотрела на Элизу.

– То есть главное – правильно оформить факты.

– Иногда именно так и злоупотребляют системой.

– Красивое название.

– Какое?

– Злоупотребление.

Она ждала.

– Я бы назвала это «составить достаточно правильных бумаг, чтобы отнять ребёнка».

Элиза не возразила. Вот. Страшнее магии. Бумага. Магия хотя бы честно показывала, что делает. Огонь обжигал. Пространство менялось. Клетка давила. Чёрное пламя разрушало связь. Документ мог называться «мерой защиты» и отнять ребёнка.

Крылья раскрылись. Я не собиралась их вызывать, но в этот раз не испугалась движения силы. Не попыталась сразу затолкнуть её обратно. Не напрягла плечи. Не задержала дыхание. Просто почувствовала, как резерв поднимается по каналам. Как открываются участки возле лопаток. Как воздух меняется. И разрешила. Оба крыла развернулись за спиной. Чёрные. Тёмно-багровые по краям. Большие. Слишком большие для комнаты. Воздух в зале качнулся. Правое едва не задело стол. Я успела изменить угол. Край пера прошёл в нескольких сантиметрах от чашки. Чашка выжила. Я посмотрела на неё. Большой прогресс. Полгода назад это уже считалось бы отдельным достижением занятия.

Элиза посмотрела на крылья спокойно. Как будто огромные чёрные крылья в помещении давно стали частью обычного рабочего дня. Наверное, так и было. У каждого человека свои признаки повседневности. У кого-то хлеб на столе. У кого-то раскрытые крылья возле тренировочной чашки.

– Правое выше.

Я повернула голову к зеркалу на стене. Действительно правое крыло было немного приподнято. Перья лежали плотнее. Сустав напряжён сильнее.

– Оно всегда так.

– Не всегда.

Я посмотрела на неё.

– Вы следите?

– Это моя работа.

Справедливо. Хотя формулировка звучала слегка тревожно. Она подошла ближе не касаясь. Элиза вообще очень редко касалась меня без предупреждения. За эти месяцы я успела привыкнуть к тому, насколько это отличается от большинства людей, уверенных, что врачебное или наставническое назначение автоматически даёт право хватать за локоть.

– Когда вы тревожитесь, правое крыло поднимается раньше левого.

– Почему?

– Вы сильнее доверяете одной стороне тела.

Я нахмурилась.

– Это вообще возможно?

Элиза посмотрела на меня.

– У вас возможно всё.

Очень поддерживающе. Из её наставлений действительно можно было составить книгу. Глава первая: «Если будете продолжать – умрёте». Глава вторая: «Не знаю». Глава третья: «У вас возможно всё». Глава четвёртая: «Не делайте этого дома без наблюдателя». Очень короткое, но честное руководство.

Я медленно повернула плечо. Попыталась расслабить правое крыло. Оно послушалось не сразу. Мышцы вдоль лопатки будто не понимали, зачем ослаблять защиту, если разговор всё ещё касается Совета и детей. Я выдохнула. Ещё раз. Сустав опустился. Перья разошлись свободнее.

– Лучше?

– Да.

– Вот видите. Иногда я выполняю инструкции.

– Я заметила.

– Можно записать.

– Теодор уже наверняка записывает.

Это было возможно. И, вероятно, с датой. Элиза отошла на несколько шагов.

– Попробуйте создать границу крыльями.

Я посмотрела на собственный размах.

– Как?

– Вы уже чувствуете пространство через перья.

Да. Это я заметила несколько недель назад. С раскрытыми крыльями помещение становилось подробнее. Будто раньше я воспринимала мир только глазами, руками и слухом. А теперь получила сотни дополнительных точек восприятия. Воздух. Его движение. Давление. Стены. Двери. Предметы. Люди. Даже Элиза ощущалась иначе. Не лицом. Не фигурой. Присутствием. Точкой в пространстве, которая двигалась относительно меня. Очень странно и очень удобно.

– Перья чувствуют его лучше рук, – продолжила она.

Я сосредоточилась сначала на левом крыле, потом на правом. Каждое перо отзывалось по-разному. Большие маховые чувствовали направление. Расстояние. Изменение потока воздуха. Малые возле спины – давление и приближение. По краям крыла проходили тонкие пространственные линии. Почти невидимые, но я ощущала их так же ясно, как пальцы. Почти продолжение моей магии.

Я медленно провела правым крылом вперёд. Не ударила. Не создала сильный поток воздуха. Не снесла чашку. Последнее отдельно порадовало. Просто обозначила границу. Воздух передо мной дрогнул. Пространство стало плотнее. Не стеной. Путём. Тем же самым принципом, который я только что использовала с пером.

Элиза взяла со стола деревянный шар небольшой и тяжёлый. Мы уже использовали такие для тренировки реакции. Если он попадал в тело, синяк был почти гарантирован. Очень мотивирующее оборудование. У Элизы вообще было удивительное представление о педагогической наглядности.

– Готовы?

– Насколько сильно бросите?

– Умеренно.

– Это не измерение.

– Теодор плохо на вас влияет.

– Поздно.

– Я заметила.

Она бросила. Шар полетел прямо мне в грудь. Не особенно быстро, но достаточно, чтобы тело мгновенно предложило самый простой вариант: отойти. Я не отступила. Удержала правое крыло перед собой. Почувствовала путь шара. Три шага. Два. Я растянула пространство. Шар продолжал лететь. Глаз видел движение. Он приближался. Только почему-то почти не становился ближе. Нет. Не так. Он не замедлился. Скорость оставалась прежней. Просто путь удлинился. Вот это различие всё ещё требовало усилия. Мозг очень любил обычную геометрию. В обычной геометрии шар, который летит с прежней скоростью, должен через определённое время ударить меня в грудь. В моей новой геометрии он мог лететь ещё очень долго. Очень обнадёживающая мысль. Если не вспоминать, насколько легко её превратить во что-то ужасное.

Я удерживала границу. Секунду. Две. Три. Шар продолжал двигаться. Пять. Правое крыло начало дрожать. В груди появилась боль. Я заметила сразу. Вот. Не после. Не тогда, когда станет невозможно вдохнуть. Сейчас. Четыре. Я продолжала. Пять. Боль усилилась. Вот граница. Полгода назад я бы назвала это терпимым. Потом дождалась бы семи. Может быть, восьми. Потому что могла. Потому что упражнение ещё не закончено. Потому что осталось совсем немного. Потому что глупо останавливаться. Потому что я всегда находила достаточно причин продолжать делать то, что уже причиняло вред. Теперь я знала другое. Мочь терпеть не означало быть обязанной терпеть.

– Стоп, – сказала я.

И отпустила конструкцию. Пространство постепенно вернулось к обычной длине. Оставшийся путь шара сразу сократился, но большая часть энергии уже ушла. Он упал на пол примерно в шаге от меня. Покатился. Стукнулся о ножку стола. Я посмотрела на него.

– Стол победил.

Элиза подняла шар магией.

– Он не участвовал.

– Победа от этого не менее убедительна.

– Хорошо.

Я опустила правое крыло. Потом левое. Не убрала их. Просто дала мышцам отдохнуть.

– Сегодня Вы щедрая на похвалу.

– Потому что это было хорошо.

– Значит, предыдущие разы вы хвалили из вежливости?

– Я редко делаю что-либо из вежливости.

Да. Это было заметно. В некотором смысле даже успокаивало. Если Элиза говорила приятное, значит, действительно так думала. С другой стороны, если думала неприятное – тоже говорила. Метод имел недостатки.

– Для Совета? – спросила я.

Она покрутила деревянный шар в пальцах.

– Что?

– Эта граница. Она пригодится против Совета?

– Пригодится против любого, кто решит войти без разрешения.

Не только против Тарса. Я посмотрела на собственные крылья. На тонкие пространственные линии вдоль перьев. На дверь тренировочного зала. Потом вспомнила ворота дома. Скрытый сканер. Серую печать. Людей, которые через три недели собирались приехать и проверить, достаточно ли безопасно я существую. Очень заботливо с их стороны. Впервые мысль о проверке не вызвала желания спрятать силу. Наоборот. Я подумала о границе. О расстоянии. О праве сказать: не подходите. И о том, что теперь у этого права наконец появилась магическая форма. Для представителей рода. Для моего отца. Для Гермонда, если однажды он решит, что истинная связь или фамилия сына дают ему право просто появиться у ворот и потребовать то, что считает своим. Мысль пришла сама. Спокойная и очень неприятная.

Я медленно сложила крылья. Теперь это уже не требовало отдельного усилия. Сначала правое. Потом левое. Они легли вдоль спины почти симметрично. Почти. Правое всё равно чуть выступало выше. Я почувствовала взгляд Элизы.

– Не говорите.

– Я ничего не сказала.

– Но подумали.

– Это пока не запрещено.

Пожалуй, за полгода она научилась различать, какие мои недостатки требуют немедленного вмешательства, а какие можно оставить жить ещё несколько минут.

– Они обязательно придут, – сказала я.

Это уже не было предположением. Не тем раздражающим «возможно», которое можно отложить вместе с письмом в ящик и заняться более срочными делами. Распоряжение Совета содержало точную дату. Через три недели. День. Час. Перечень полномочий. Подпись Тарса. Они даже указали продолжительность предполагаемой проверки. Очень вежливо. Можно было заранее запланировать, сколько именно времени посторонние люди будут официально вмешиваться в нашу жизнь. Совет больше не делал вид, что просто интересуется мастерской. Он приходил официально.

– Да, – ответила Элиза.

– И что мы будем делать?

Она положила деревянный шар на стол. Тот самый, который несколько минут назад не долетел до меня всего один шаг.

– Сначала позволим им говорить.

Я нахмурилась. План казался подозрительно спокойным. После последних шести месяцев я уже знала: когда Элиза предлагала что-нибудь спокойно, неприятная часть обычно появлялась позже. Иногда с деревянным шаром. Иногда с вопросом. Иногда с необходимостью пересмотреть всю свою жизнь.

– Зачем?

– Люди раскрывают намерения, когда уверены, что контролируют разговор.

Я сразу подумала о Тарсе. На приёме он говорил именно так. Спокойно. Вежливо. Без нажима. Как человек, которому не требовалось повышать голос, потому что за ним стояла система. Совет. Документы. Право проверки. Старые договоры. Реестры. Подписи людей, которых я не выбирала. Он ожидал двух возможных реакций. Сопротивления. Его можно было записать как нестабильность. Или подчинения. Оно позволяло войти дальше. Очень удобный выбор. Для него.

– А потом?

Элиза улыбнулась. Спокойно так. Почти доброжелательно. Именно так она обычно улыбалась перед особенно неприятным упражнением. В первый месяц после такой улыбки я готовилась к боли. На шестом уже понимала: иногда боль была самой простой частью.

– А потом зададим неправильные вопросы.

Я почти улыбнулась.

– Ваши любимые.

– Одни из.

– Какие именно?

Она опёрлась ладонью о край стола.

– Те, на которые система не подготовила удобных ответов.

Вопросы уже существовали. Мы просто ещё не решили, в каком порядке их задавать. Почему решение, принятое за пятилетнего ребёнка, до сих пор влияет на статус взрослой женщины? Почему за двадцать с лишним лет никто не инициировал обязательный пересмотр установленного барьера? Почему сканирующий артефакт Совета появился у ворот без уведомления владельца? Почему безопасность детей требует наблюдения, но никак не требует присутствия взрослых, которые формально числятся ответственными? Почему Совет считает возможным исследовать чужую силу до получения согласия её носителя? Почему система, созданная якобы для защиты, начинает работать особенно активно тогда, когда человек становится достаточно интересным или достаточно опасным?

И мой личный любимый вопрос: почему огромное количество людей с печатями, реестрами и полномочиями годами не замечали проблему, а теперь внезапно решили, что именно они лучше всех знают, как её исправить?

Вопросов было много. Некоторые касались меня. Некоторые детей. Некоторые моего отца. Некоторые Гермонда. Некоторые самой системы. Мы пока не знали, какие прозвучат первыми. Элиза утверждала, что это зависит от того, что именно скажет Тарс. Я подозревала, что сама она уже составила порядок просто не собиралась делиться. Очень в её духе.

Вечером я тренировалась дома. Не одна. После истории с чашкой на крыше Элиза запретила самостоятельную пространственную работу без наблюдателя. Не потому, что рядом обязательно должен находиться сильный маг. Наблюдатель вообще мог почти ничего не понимать в магии. Его задача была значительно проще. Сказать, если я побледнела. Если перестала отвечать. Если слишком долго удерживаю искажение. Если дыхание стало неправильным. Если начинаю утверждать, что «всё нормально» голосом человека, у которого очевидно ничего не нормально. В нашей семье для последнего пункта вообще можно было составить отдельную инструкцию.

Сегодня наблюдателем был Теодор. Он воспринял назначение крайне серьёзно. Разумеется. Я предлагала позвать Лорана. Теодор напомнил, что именно он разработал ограничения для домашней практики и поэтому лучше знаком с параметрами. Спорить было трудно. Особенно потому, что он действительно был знаком. Семь лет. Разница с шестью была, по его мнению, существенной. Кроме возможности пересмотреть время вечернего чтения она, видимо, давала право участвовать в вопросах безопасности на более высоком уровне. Я не совсем понимала, кто это утвердил. Подозревала, что он сам. Ему нравилось участвовать в моём обучение. Не отвечать за моё обучение. Помогать. Разницу мы оба старались помнить. Иногда я напоминала ему. Иногда он – мне. Последнее было особенно неприятно.

Большую гостиную выбрали потому, что мебели там по-прежнему было мало. Рояль Виолетты стоял у дальней стены закрытый и накрытый светлой тканью. После её отъезда никто почти не открывал крышку. Дом всё ещё воспринимал инструмент как её вещь. Иногда мне казалось, что рояль ждёт вместе с нами. Между столом и дверью оставалось достаточно свободного места. Теодор устроился за столом. Разложил листы. Песочные часы. Линейку. Карандаш. Запасной карандаш. Я посмотрела на последний.