Текст книги "Запертый огонь (СИ)"

Автор книги: Анна Жар

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 41 страниц)

– Что это значит?

– Теодор остаётся признанным наследником линии де Фенуар. По достижении возраста обучения его развитие как дракона должно проходить под наблюдением утверждённых родом наставников.

Возраст обучения. Наставники рода. Наблюдение. Очень разумные слова. Ни одно из них не объясняло, где будет жить мой сын и кто решит, достаточно ли хорошо я его воспитываю. Я почувствовала холод.

– Его могут забрать?

– Только в случае, если условия проживания будут признаны опасными или недостаточными для развития дара.

Я посмотрела на трещину в оконной раме. На тёмное пятно в углу потолка после последнего дождя. На письма о долгах. Условия проживания уже можно было признать недостаточными. Особенно человеку, который годами отказывался оплачивать ремонт.

– Кем признаны?

– Представителями рода и магической комиссией.

– То есть Гермондом.

– В том числе.

Я посмотрела на колыбель у стены. Теодора там не было. Марта унесла его на прогулку. Но я всё равно видела белую прядь, сильные пальцы, серьёзные глаза. Видела, как он тянется ко мне спросонья. Как засыпает, вцепившись в мой мизинец. Как успокаивается, когда слышит мой голос.

Гермонд не требовал опеки сейчас. Он просто оставлял за собой право потребовать её позже. Когда Теодор станет интереснее. Сильнее. Когда проявится драконья магия. Когда сын перестанет быть младенцем, которого нужно кормить ночью, и превратится в наследника, которого можно обучать.

– Почему это не указано прямо?

– Указано в приложении.

Конечно. Самые опасные вещи всегда прячут в приложениях. Основной документ сообщал, что дети остаются со мной. Приложение объясняло, при каких обстоятельствах одного из них можно забрать. Я перелистнула страницы прошения и нашла три страницы юридического языка: «Надлежащие условия», «Интересы рода», «Сохранение наследственной линии» и «Временная передача».

Слова шли одно за другим, скрывая за собой совершенно простую угрозу. В конце действительно стояло: при невозможности обеспечить надлежащее обучение ребёнок может быть временно передан представителю рода отца. Временно. Ещё одно прекрасное слово. Окна у нас ремонтировали временно. Кровлю укрепляли временно. Занятия Виолетты приостанавливали временно. Теперь и ребёнка могли забрать временно.

– Какое содержание назначено детям?

Господин Велье назвал сумму. Я не сразу поняла. Он повторил. Число не увеличилось.

– Всем?

– Общая сумма.

– Четверым?

– Да.

Я перевела взгляд на расчёт. Возможно, там была ошибка. Не хватало нуля. Или отдельной страницы.

– Это меньше нынешнего содержания поместья.

– После развода господин де Фенуар не обязан финансировать ваше личное хозяйство.

Моё личное хозяйство. Я посмотрела на стены. На кабинет, в котором мы находились. На дом, где жили его дети. На письменный стол, за которым я составляла счета за их обучение, еду, одежду и лекарства. После развода дети, видимо, переставали быть частью дома и превращались в отдельную статью расходов.

– А их доля?

– Сумма рассчитана исходя из базовых потребностей.

– Кем?

– Финансовой службой рода.

Я рассмеялась снова. Очень спокойно. Представила мужчин за длинным столом. Они изучают ведомости. Подсчитывают, сколько еды требуется девочке восьми лет. Сколько ткани уходит на четыре зимних плаща. Как часто шестимесячный ребёнок болеет. Сколько свечей допустимо сжечь, пока мать сидит у его колыбели ночью. Наверное, всё сходилось. На бумаге дети всегда обходились дешевле.

– Они когда-нибудь кормили ребёнка?

– Госпожа…

– Особенно шестимесячного?

– Расчёты соответствуют установленным нормам.

– Разумеется.

Нормы. Дети должны были расти по нормам. Болеть по подтверждённой необходимости. Есть в пределах установленной суммы. Желательно не рвать одежду, не нуждаться в новых книгах и не проявлять неожиданных способностей, требующих оплаты учителя.

Я перелистнула документы. Занятия Виолетты. Наставники Афины. Обучение Софи. Няня. Лекарства. Одежда. Отопление. Питание. Ничего. Просто сумма. Базовые потребности.

– Гермонд оставляет детям какие-нибудь счета?

– Родовые накопления сохраняются до совершеннолетия.

– Я могу ими пользоваться?

– Нет.

– На обучение?

– По отдельному согласованию.

– Лечение?

– При подтверждённой необходимости.

Подтверждённой. То есть сначала ребёнок должен заболеть достаточно убедительно. Потом лекарь составит заключение. Затем документ отправят на юг. Финансовая служба рассмотрит. Гермонд подпишет. Если не будет занят.

– А если крыша рухнет им на головы?

Велье замолчал. В его глазах впервые появилось что-то похожее на усталость.

– Понадобится подтверждение? – спросила я.

– Надеюсь, до этого не дойдёт.

– Я тоже.

На последних страницах лежал перечень имущества рода, подлежащего вывозу. Я начала читать. Сначала медленно. Потом быстрее. Мебель из большой гостиной. Часть библиотеки. Серебро с драконами. Защитные артефакты общего назначения. Экипажи. Шесть лошадей. Несколько картин. Даже ковры. Я снова вернулась к строке. Три больших ковра из северной гостиной. Два коридорных. Ковёр из столовой.

– Они серьёзно заберут ковры?

– Это имущество рода де Фенуар.

– Дети ходят по ним.

Юрист промолчал. Разумеется. В документах не было пункта «дети ходят». Только номера, описание и принадлежность. Я представила, как люди Гермонда будут выносить мебель. Как снимут со стен картины. Как свернут ковёр, на котором Софи раскладывала камни. Как вынесут кресло из библиотеки, где Виолетта читала по ночам. Как заберут экипаж, на котором мы возили Афину к лекарю. Шесть лошадей. У нас останется две. Одна старая. Другая хромает после долгой дороги. Очень практично.

Я перелистнула дальше. Артефакт в комнате Теодора тот самый дорогой, новый. Серебряная пластина с драконьими рунами. Подарок, который не был подарком. Защита, которую Гермонд установил для сына, не спросив меня. Теперь её собирались забрать, тоже не спрашивая.

– Нет.

Велье посмотрел.

– Что?

– Защитный артефакт остаётся.

– Он принадлежит роду.

– Он установлен для ребёнка.

– После передачи поместья вы можете приобрести другой.

– На базовое содержание?

Господин Велье вздохнул. Впервые по-человечески. Его плечи едва заметно опустились. На несколько мгновений он перестал быть представителем Гермонда и стал человеком, который понимал, насколько отвратительно звучат его слова.

– Я могу запросить исключение.

– Запросите.

– Решение примет господин де Фенуар.

– Пусть хотя бы однажды примет правильное.

Велье собрал часть документов. Основной договор оставил передо мной.

– Вам не обязательно подписывать сегодня.

– Сколько у меня времени?

– Десять дней.

Десять дней, чтобы изучить условия прекращения двенадцати лет брака. Почти щедро.

– А если не подпишу?

– Совет рассмотрит прошение без вашего согласия.

– И?

Он помедлил. Возможно, подбирал максимально корректные слова.

– При подтверждённом раздельном проживании расторжение, вероятнее всего, будет утверждено.

Вот. Решение уже принято. Моя подпись нужна не для согласия. Для красоты. Чтобы в семейном архиве всё выглядело аккуратно. Чтобы потом можно было сказать: стороны пришли к взаимному решению. Максимально корректно.

– Есть ли личное письмо?

Юрист замер. Очень коротко он посмотрел на папку. Потом на меня.

– Нет.

Я кивнула.

– Конечно.

Даже сообщение о конце брака Гермонд передал в приложениях. Ни одного слова от себя. Ни объяснения. Ни извинения. Ни признания, что когда-то между нами всё-таки было что-то помимо общего хозяйства.

– Госпожа де Фенуар…

– Пока ещё.

Он замолчал. Я снова посмотрела на документы. На подпись Гермонда такую ровную и уверенную. Нажим пера одинаковый. Буквы чёткие. Он подписал раньше. Не дрогнул.

Я вспомнила, как Гермонд подписывал наше брачное соглашение. Тогда он закончил первым, повернул лист ко мне и протянул перо. Руки у меня дрожали. Он накрыл мою ладонь своей.

– Это всего лишь бумага, – сказал он.

Оказалось, бумага действительно была всего лишь бумагой. Пока кто-нибудь не решал, что она важнее людей.

– Я хочу знать одно.

– Слушаю.

Вопрос существовал всё это время. С момента, когда Велье произнёс слово «развод». Я не хотела его задавать. Но если не задам, буду искать ответ в каждом документе, каждой дате и каждой паузе.

– Есть другая женщина?

Велье сразу отвёл глаза. Вот. Ответ. Не подтверждение. Не признание. Но этого достаточно. Господин Велье слишком хорошо владел собой, чтобы отводить взгляд без причины.

– Я не уполномочен…

– Неважно.

Я подняла руку. Действительно неважно. Или станет важно позже. Ночью. Через неделю. Когда я вспомню каждую поездку Гермонда на юг и каждый раз, когда он не приехал.

Сейчас в голове были дети. Дом. Долги. Деньги. Артефакт Теодора. Музыка Виоллеты. Сапоги Софи, которые нужно менять к зиме. Афина, у которой снова закончились травы для успокаивающего настоя. Другой женщине пока не оставалось места.

Я встала. Ноги держали. Это хорошо. Я даже не пошатнулась. Возможно, тело ещё не поняло, что произошло.

– Лоран проводит вас.

– Документы оставить?

– Да.

– Я вернусь через несколько дней.

– Не торопитесь.

– Десять дней…

– Я умею считать.

Он поклонился. Собрал папку. У двери остановился. Я ждала ещё одной формальности. Напоминания о сроках. Предупреждения не повреждать документы. Но Велье посмотрел на меня без своей профессиональной безупречности.

– Мне жаль.

Я посмотрела на него. Кажется, ему действительно было жаль. Стало очень неудобно. Злиться проще, когда человек остается полностью бездушный.

– Спасибо.

Он ушёл. Дверь за ним закрылась очень тихо. Шаги удалились по коридору. Через некоторое время во дворе хлопнула дверца экипажа. Колёса застучали по дороге. Я не подошла к окну.

Я осталась одна. Не плакала. Сначала. Просто стояла. Потом села. Потом снова встала. Кресло оказалось неудобным. Кабинет – слишком маленьким. Воздух – тяжёлым. Мне хотелось выйти, но за дверью был дом. Дети. Слуги. Люди, которые посмотрят на моё лицо и сразу поймут: что-то произошло.

Хотелось что-нибудь сделать. Разбить чашку. Сжечь документы. Написать Гермонду. Потребовать объяснений. Спросить, как он мог. Очень бессмысленные действия.

Чашки стоили денег. Документы существовали в копиях. Гермонд всё равно ответил бы через юриста.

Я взяла прошение. Прочитала ещё раз. «Невозможность дальнейшего сохранения брачного союза». Формулировка была окончательной. Не «нежелание». Не «сомнение». Не «необходимость обсудить». Невозможность. Как будто брак стал разрушенным мостом, по которому физически нельзя пройти.

Когда именно он стал невозможным?

Когда Гермонд впервые уехал на несколько месяцев? Тогда он писал почти каждый день. Сообщал о дороге, погоде, переговорах. Один раз прислал засушенный южный цветок, потому что я сказала, что не помню, как они пахнут.

Когда я перестала спрашивать, когда он вернётся? Сначала я спрашивала. Потом писала дату следующего семейного ужина. Потом просто сообщала о здоровье детей.

Когда дети привыкли к пустому стулу? Виолетта перестала спрашивать первой. Афина никогда почти не спрашивала. Софи пока продолжала спрашивать, а Теодор еще о нем не знал.

Когда я начала подписывать письма «госпожа де Фенуар», потому что слово «жена» казалось слишком личным? Возможно, никакого одного момента не было.

Браки редко заканчиваются в день, указанный на документе. Они заканчиваются постепенно. Одним непрочитанным письмом. Пропущенным праздником. Отложенным разговором. Словом «потом».

В дверь постучали. Я быстро сложила бумаги. Слишком быстро. Листы легли неровно, один край выступал. Я прижала его ладонью.

– Войдите.

Виолетта остановилась на пороге. Посмотрела на стол. Потом на моё лицо и сразу всё поняла. Слишком наблюдательная. Или я слишком плохо скрывала.

– Что случилось?

– Ничего.

Ложь прозвучала ужасно. Голос был хриплым, лицо, вероятно, белым, а на столе лежали документы с печатями рода де Фенуар.

– Мама.

Я закрыла глаза. Всего на секунду. Потом собрала бумаги в одну стопку.

– Позови остальных.

Она не двинулась.

– Сначала скажи мне.

– Виолетта.

– Я не маленькая.

Нет. Не маленькая. Слишком давно не маленькая. Но я всё равно не могла произнести это только для неё. Не могла сделать её первой хранительницей ещё одной семейной тайны.

– Именно поэтому помоги.

Дочь побледнела. Взгляд метнулся к документам. Потом снова ко мне. Она поняла не подробности, а масштаб. Потом кивнула. Ушла. Я слышала её шаги в коридоре. Спокойные. Не быстрые. Виолетта никогда не бегала, когда была напугана.

Через несколько минут дети собрались в гостиной. Я выбрала гостиную, потому что кабинет был слишком похож на место, где выносят решения. Потом поняла, что в гостиной всё ещё стояло пустое кресло Гермонда.

Софи пришла с яблоком. На платье у неё осталось пятно от вчерашней краски. Синее на синем почти не было видно. Афина держала её за руку. Слишком крепко. Пальцы у обеих побелели. Виолетта стояла отдельно у окна спиной к дороге. Марта принесла Теодора. Он сидел у неё на руках, крепкий, сонный, с белой прядью над ухом. Не понимал. Слава богам.

Я села перед детьми. Колени казались чужими. Руки я сложила на юбке, чтобы никто не заметил, как напряжены пальцы. Нужно было сказать правильно. Спокойно. Так, чтобы не напугать. Не обвинить отца. Не солгать. Взрослые очень любят требовать друг от друга невозможного.

Я посмотрела на каждого. На Софи, которая продолжала держать яблоко. На Афину, уже испуганную одним фактом общего разговора. На Виолетту, которая ждала худшего и, вероятно, была к нему готова лучше меня. На Теодора.

– Гермонд прислал документы.

Софи оживилась. Её лицо просветлело так быстро, что внутри что-то болезненно сжалось.

– Он приедет?

– Нет.

Улыбка исчезла не сразу. Сначала дрогнули уголки губ. Потом Софи опустила яблоко.

– Тогда зачем?

Я посмотрела на Виолетту. Она уже знала. Это было заметно по лицу. Губы сжаты. Подбородок поднят. Она не отводила глаз. Я заставила себя произнести:

– Мы с вашим отцом больше не будем мужем и женой.

Тишина. С улицы донёсся крик птицы. В камине треснуло полено. Теодор зевнул у Марты на руках. Софи нахмурилась. Она пыталась понять слова по отдельности. Отец. Мать. Муж. Жена. Для неё всё это, вероятно, относилось к одному и тому же устройству мира.

– Почему?

Я подготовила несколько фраз, пока ждала детей. Ни одна не подошла.

– Потому что иногда взрослые решают жить отдельно.

– Вы и так отдельно.

Вот. Просто. Точно. Виолетта закрыла глаза. Марта отвернулась к окну. Даже Луиза, остановившаяся в дверях, ничего не сказала.

– Да.

– Значит, ничего не изменится?

Я не ответила сразу. Хотелось сказать «да». Пообещать, что дом останется прежним. Что у них будут те же комнаты, слуги, занятия, еда. Что отец продолжит приезжать так же редко, а значит, потеря почти незаметна. Но на столе в кабинете лежал перечень вещей, которые у нас заберут.

– Некоторые вещи изменятся.

– Какие?

– Дом останется нам.

Начала с хорошего. Или с того, что выглядело хорошим, пока не вспоминались долги.

– А папа?

Виолетта резко сказала:

– Папа останется себе.

Софи повернулась к сестре.

– Виолетта.

– Что?

– Не сейчас.

– А когда?

Я посмотрела на нее. Она была бледной, злой и испуганной. Гнев держал её прямо. Без него она, возможно, уже плакала бы.

– Он бросил нас?

Софи уронила яблоко. Оно ударилось о ковёр и покатилось под стол. Афина вздрогнула. Её пальцы крепче сжали руку сестры.

– Нет, – сказала я.

Слишком быстро. Слово вырвалось прежде, чем я успела решить, правда ли это. Виолетта рассмеялась. Коротко. Так же, как я недавно перед господином Велье.

– Правда?

– Он остаётся вашим отцом.

Официально. По документам. С родовыми правами. С возможностью когда-нибудь забрать Теодора.

– Где?

Вопрос ударил на отмашь. Я не знала, что ответить. На юге в городском доме. С другой женщиной. В месте, которое он выбрал вместо нас.

– Виолетта, хватит.

Она замолчала. Глаза у нее блестели, но она не плакала. Виолетта вообще редко плакала при людях. Даже при нас.

– Будут деньги? – спросила она.

Вот. Двенадцать лет. И уже первый практический вопрос. Не будет ли папа скучать. Не сможет ли он приезжать. Не виноваты ли они. Будут ли деньги. Я ненавидела себя. Не Гермонда. Себя. За то, что дочь вообще об этом думает. За проданные серьги. За разговоры с поставщиками, которые она слышала. За каждое «позже», когда обещала объяснить.

– Да.

– Сколько?

– Достаточно.

Ложь номер два. И Виолетта поняла это. Она всегда понимала раньше, чем я хотела.

– А дом?

– Наш.

– С долгами?

Я замерла. Не ожидала, что она знает. Хотя почему не ожидала? Виолетта знала о серебряных подсвечниках. О муке. О крыше. О письмах управляющего.

– Откуда…

– Значит, с долгами.

Она отвернулась. Посмотрела в окно. На дорогу, по которой три дня назад не приехал отец и сегодня уехал его юрист. Софи подняла яблоко. На синей ткани осталось светлое пятно.

– А день рождения?

– Что?

– Он не приехал из-за развода?

Я посмотрела на дочь. Возможно, он не приехал, потому что уже не хотел притворяться частью семьи. Возможно, потому что был занят. Возможно, потому что находился с той женщиной, о которой Велье не был уполномочен говорить.

– Не знаю.

– Значит, в следующий раз приедет?

Господи дай мне сил. Софи смотрела на меня с осторожной надеждой. Она уже согласилась, что отец не будет моим мужем. Теперь пыталась понять, останется ли он человеком, который может приехать на её праздник.

– Возможно.

Виолетта закрыла лицо руками. Первое открытое движение слабости. Плечи у неё дрогнули.

– Не говори ей так.

– Виолетта.

– Ты опять заставляешь ждать.

Тишина. Она была права. Это было хуже всего. Я делала с Софи то же, что Гермонд делал со всеми нами. Не обещала, но оставляла дверь открытой. «Возможно». «Потом». «Если получится». Слова, которые позволяли не говорить правду сегодня и переносили боль на завтра. Я повернулась к Софи. Она ждала.

– Я не знаю, приедет ли отец на следующий день рождения.

Её губы дрогнули.

– Но может?

Правда редко бывает полной, когда разговариваешь с ребёнком.

– Может.

– Хорошо.

Она откусила яблоко. Дети иногда принимают боль маленькими кусочками. Столько, сколько способны проглотить. Сегодня Софи могла принять только то, что отец, возможно, не приедет через год. Остальное подождёт.

Афина молчала. Она всё ещё держала Софи за руку и смотрела на людей, стоявших в комнате. Не на меня. На Марту. На Луизу в дверях. На Лорана, появившегося в коридоре и остановившегося, услышав разговор. Я протянула руку.

– Иди ко мне.

Она не двинулась.

– Афина?

– Мы останемся здесь?

– Да.

– Все?

Вот чего она боялась. Не развода. Не денег. Не другой женщины. Что люди начнут уходить один за другим. Сначала отец. Потом кто-нибудь ещё. И однажды она проснётся в пустом доме.

– Все.

– Марта?

– Если захочет.

Марта, стоявшая у стены, сказала:

– Захочу.

Голос у неё был твёрдым. Таким она обычно сообщала, что ребёнку следует принять лекарство и никакие переговоры не помогут. Афина посмотрела на Луизу, которая заглянула из коридора.

– И Луиза?

– Меня ещё никто не выгнал, – ответила та.

Потом скрестила руки и добавила взглядом, что даже при соответствующей попытке успех не гарантирован.

– И Лоран?

– Тоже.

Лоран кивнул из коридора. Афина кивнула в ответ и только тогда подошла. Медленно. Сначала отпустила руку Софи. Потом сделала несколько шагов и остановилась передо мной, словно всё ещё не была уверена, что имеет право занять место.

Я обняла её. Она прижалась ко мне крепко. Слишком крепко для тихой Афины. Софи присоединилась сразу. Втиснулась между нами, продолжая держать надкусанное яблоко. Его сок попал мне на рукав. Теодор увидел движение, завозился у Марты и протянул руки. Она передала его мне. Он оказался тяжёлым. Слишком много детей для двух рук. Афина прижималась слева. Софи – справа. Теодор лежал у меня на груди и пытался ухватить старшую сестру за волосы. Я держала всех, кого могла.

Виолетта осталась стоять одна возле окна.

– Иди сюда, – сказала я.

– Не хочу.

Голос снова стал ровным.

– Хорошо.

Не стала заставлять. Виолетта не простила бы объятий, предложенных как средство немедленно исправить то, что исправить нельзя. Она ушла первой. Не хлопнула дверью. Шаги поднялись по лестнице, потом наверху тихо закрылась дверь. Это семейное.

Остальные ещё некоторое время сидели рядом. Софи доела яблоко. Афина держалась за мою юбку. Теодор заснул у меня на руках, не зная, что стал наследником с отдельным приложением.

Вечером Теодор долго не засыпал. У него резались зубы. Дёсны покраснели. Он плакал, кусал игрушку, отказывался от еды и злился на весь мир. Очень разумная реакция. Я тоже хотела кусать предметы и злиться. Но взрослым полагалось выражать чувства более приемлемо. Например, подписывать документы. Я носила его по комнате успокаивая. От окна к двери. От двери к колыбели. Снова к окну. Защитный артефакт над дверью мягко светился. Пока ещё наш. Возможно. Руны вспыхивали одна за другой, следуя внутреннему ритму. Серебро отражало свет ночного кристалла. Я смотрела на серебряные драконьи руны и думала, сколько дней пройдёт, прежде чем за ним приедут.

В перечне имущества не было точной даты. Вероятно, после утверждения развода. Возможно, раньше. Люди Гермонда войдут в детскую. Снимут пластину со стены. Защитные линии погаснут. Они положат артефакт в бархатную коробку и увезут на юг. Куда? В хранилище? В другую детскую? Нет. Об этом думать нельзя.

Дом был тихим. Дети спали. Или делали вид что спали. Из комнаты Виолетты не доносилось ни звука. Под дверью горел свет. Она снова читала или сидела у окна. В комнате Софи и Афины один раз скрипнула кровать. Потом послышался тихий шёпот.

Документы лежали в кабинете. Мне дали десять дней. На самом деле – ни одного. С той минуты, когда господин Велье произнёс слово «развод», прежней жизни уже не существовало. Даже если Совет отказал бы Гермонду. Даже если бы я убедила его передумать. Я уже знала, что он подготовил документы за моей спиной. Что передал их через юриста. Что рассчитал базовые потребности детей. Что оставил себе право забрать сына. Что, возможно, существует другая женщина.

Вернуться в утро до приезда экипажа было невозможно. Можно было не подписывать. Спорить. Писать Гермонду. Просить. Требовать. Я представляла это письмо:

«Как ты мог?» – Он ответил бы фактами

«Подумай о детях» – Он уже подумал. Финансовая служба рассчитала сумму.

«Давай поговорим» – Он выбрал официальный порядок.

Можно было поехать к нему. Войти в городской дом. Потребовать встречи. Устроить скандал. Заставить хотя бы посмотреть мне в лицо. Но я вдруг поняла: бороться за этот брак означало бы продолжать ждать человека, который уже выбрал отсутствие. Не другую женщину. Не южные земли. Не свободу. Именно отсутствие. Он не хотел быть здесь. Не хотел разговаривать. Не хотел объяснять. Нельзя заставить человека вернуться в семью, если его устраивает быть только подписью внизу документов.

Теодор наконец уснул. Его тело обмякло у меня на руках. Игрушка выпала из пальцев и ударилась о ковёр. Я постояла ещё немного, проверяя дыхание. Потом положила его в колыбель. Медленно. Сначала спину. Потом голову. Поправила одеяло. Он сразу крепко сжал пальцы вокруг моего мизинца. Даже во сне не хотел отпускать. Я стояла рядом и смотрела на сына. На белую прядь. На серьёзное лицо, которое даже во сне иногда хмурилось. Шесть месяцев. Он ещё не знал, что отец отказался жить с нами. Софи не понимала. Афина боялась, что все уйдут. Виолетта понимала слишком много. А я должна была решить, как сохранить дом, прокормить детей и не дать роду де Фенуар однажды признать наши условия недостаточными. Я осторожно высвободила руку. Теодор недовольно пошевелился, но не проснулся.

Я спустилась на первый этаж и застыла в холле. На столике лежал ключ от дома. Старый. Тяжёлый. Кованое кольцо потемнело от времени. Этим ключом открывали главную дверь ещё задолго до моего появления в семье. Его носила экономка Гермонда. Потом управляющий. После рождения Виолетты Гермонд отдал его мне.

– Теперь это твой дом, – сказал он.

Тогда слова звучали как обещание счастья. Теперь дом действительно становился моим. Вместе с долгами. Треснувшими окнами. Протекающей крышей. Детьми. Пустыми комнатами. И перечнем вещей, которые скоро вынесут.

Я взяла ключ в руки. Металл холодил ладонь. И только теперь заметила, что мои пальцы дрожат.