Текст книги "Запертый огонь (СИ)"

Автор книги: Анна Жар

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 41 страниц)

Глава 4. Дом без хозяина

Глава 4. Дом без хозяина

Аннета

За имуществом рода де Фенуар приехали через три дня после визита господина Велье. Рано утром и, разумеется, без предупреждения. В последние дни всё происходило без предупреждения. Сначала юрист привёз документы о расторжении брака. Теперь явились люди, которым предстояло забрать из дома всё, что в этих документах называлось родовым имуществом. Вероятно, предупреждение считалось излишней любезностью. Ведь если решение уже принято, зачем давать другому человеку время подготовиться?

Я ещё не успела позавтракать. На письменном столе стояла чашка с остывающим чаем, рядом лежал список долгов поместья, а в камине догорало полено, которое Луиза велела беречь до вечера. Я пыталась понять, кому из поставщиков можно заплатить позже, не рискуя лишиться еды, угля или крыши. Крыша, впрочем, уже почти лишилась нас сама.

Стук колёс донёсся со стороны ворот. Сначала одна повозка. Потом вторая. Затем более ровный шум экипажа. Я подняла голову от стола. Сердце больше не ускорялось. Оно быстро училось.

Во двор въехали две повозки, за ними – закрытый экипаж с гербом. Из него вышел мужчина в тёмном пальто, с папкой под мышкой и выражением лица человека, которому предстоит очень важная встреча с чужими стульями. Он остановился возле ступеней, осмотрел фасад и что-то сказал кучеру. Рабочие спрыгивали с повозок, разминали руки после дороги и оглядывали дом с деловым интересом. Не как место, где живут люди, а как склад, из которого следовало вывезти отмеченные в перечне предметы.

Я увидела их из окна кабинета. Лоран стоял рядом. Он пришёл несколько минут назад с книгой расходов и теперь держал её закрытой. Даже хозяйственные счета, по всей видимости, поняли, что сегодня существуют неприятности важнее.

– Они должны были сообщить заранее, – сказал он.

– Возможно, сообщили Гермонду.

– Поместье принадлежит вам.

– Теперь.

– Уже.

Я посмотрела на него. Лоран редко спорил прямо. Обычно предлагал факты и позволял мне самостоятельно прийти к правильному выводу. Сегодня, видимо, решил ускорить процесс.

Документы о разводе ещё не были утверждены Советом. Я их не подписала. Формально оставалась госпожой де Фенуар, женой Гермонда и частью рода, который прислал людей разбирать мой дом.

Но северное поместье уже считалось моим. Вместе с долгами. И, судя по повозкам во дворе, без большей части содержимого. Я посмотрела на повозки.Люди спускали пустые ящики, верёвки, покрывала для мебели. Один рабочий принёс связку ремней. Другой – инструменты. Третий развернул длинный лист и начал сверяться с фасадом, словно проверял, тот ли дом им предстояло опустошить. Очень основательно сверялся. Будто приехали не за несколькими предметами, а эвакуировать дворец перед извержением вулкана.

– Сколько их?

Лоран мельком взглянул во двор. Он уже, разумеется, успел всех пересчитать.

– Восемь рабочих. Старший оценщик и представитель рода.

– Девять человек, чтобы забрать ковры.

– Возможно, ковры сопротивляются.

Я посмотрела на Лорана. Он сохранил почти серьёзное лицо. Левый уголок губ едва заметно дрогнул. Хорошо. Значит, способность шутить мы пока не отдали роду де Фенуар.

– Пригласите представителя в гостиную.

– В какую?

Хороший вопрос. Большую гостиную собирались разобрать. Малую пока оставляли. Согласно перечню, мебель в ней не считалась достаточно ценной, достаточно старой или достаточно родовой. Впервые посредственность имущества приносила пользу.

– В малую.

Лоран кивнул и направился к двери.

– Чай?

Я посмотрела на чашку на столе. Чай был одним из тех продуктов, которые в доме незаметно превратились из обычных в почти праздничные. Хорошие листья закончились ещё месяц назад. Теперь Луиза заваривала смесь, состоявшую преимущественно из сушёных трав и воспоминаний о настоящем чае.

– Самый дешёвый.

– Разумеется.

Он вышел. Я ещё несколько секунд смотрела во двор. Рабочие уже поднимались на крыльцо. Один вытер сапоги. Другой нет. Почему-то именно это разозлило сильнее всего. Они приехали забрать наши вещи и при этом собирались испачкать пол, который оставляли мне.

Через несколько минут в гостиную, куда я успела переместиться, вошёл мужчина лет сорока. Худой и аккуратный, с узкими губами и маленькими круглыми очками. Тёмное пальто он передал слуге. Под ним оказался серый костюм, сидевший настолько безупречно, словно владелец никогда не садился, не ел и не попадал под дождь. Папку он по-прежнему держал под мышкой. Люди рода де Фенуар вообще обладали удивительной привязанностью к папкам. В них помещались разводы, дети, дома и чужая жизнь.

– Госпожа де Фенуар.

– Пока ещё.

Он замер. Совсем немного. Но достаточно, чтобы я поняла: к этой встрече его подготовили не полностью.

– Прошу прощения.

– За что именно?

– Я имел в виду…

– Неважно. Представьтесь.

Он выпрямился.

– Арманд Люсьен, имущественный поверенный рода де Фенуар.

Вот. Даже мебель они отправили забирать человеком с тремя словами в должности. «Поверенный по стульям» звучало бы значительно честнее, но, вероятно, не соответствовало достоинству рода.

– Вы привезли перечень?

– Разумеется.

Он произнёс это с лёгким удивлением, словно существовала возможность, что девять человек приехали к нам просто полюбоваться рассветом.

Арманд Люсьен открыл папку и достал несколько скреплённых листов. Я взяла их чтобы ознакомиться. Список был длиннее, чем помнила. Возможно, при первом чтении я слишком сосредоточилась на условиях содержания детей и угрозе забрать Теодора. На фоне этого ковры и столы казались мелочью. Теперь мелочи заполняли несколько страниц. Большой обеденный стол. Двенадцать стульев. Два ковра из главной гостиной. Серебряные подсвечники. Три картины. Фамильный сервиз. Каминные часы. Шкаф из красного дерева. Часть книг. Два защитных артефакта. Экипаж. Шесть лошадей. Возле каждого предмета стоял номер из родового реестра. Ни одного имени. Ни одного упоминания о том, что за этим столом дети ели каждый день, в шкафу хранились их зимние одеяла, а на ковре Софи училась ходить. Только номера. Очень удобно. Номер не может заплакать, когда его увозят. Я вернулась к середине списка.

– Каминные часы тоже?

– Они внесены в реестр рода.

Я прекрасно знала эти часы. Они стояли на каминной полке в большой гостиной столько, сколько я помнила. Высокий корпус из тёмного дерева, серебряный дракон вокруг циферблата и стрелки, навсегда застывшие на без четверти четыре. Часы остановились семь лет назад. Мастер приезжал дважды. В первый раз сообщил, что механизм слишком старый. Во второй – что детали придётся заказывать на юге. Гермонд обещал заняться этим позже.

– Они не работают.

Арманд Люсьен поправил очки.

– Это не влияет на принадлежность.

– Прекрасно. Забирайте. Возможно, в другом доме они снова начнут показывать время.

Он посмотрел на меня внимательнее. Видимо пытался понять, шучу ли я. Это было приятно. Я сама тоже не всегда понимала.

– Я должна присутствовать при осмотре?

– Желательно.

– Почему?

– Чтобы подтвердить состояние имущества.

Подтвердить состояние. То есть провести целый день рядом с людьми, которые будут выносить вещи из моего дома, и поставить подпись под тем, что они получили всё в удовлетворительном виде. Максимально корректно.

– А если стол будет поцарапан?

– Повреждения могут быть учтены при окончательном расчёте.

Я посмотрела. Арманд Люсьен выдержал взгляд, хотя его пальцы крепче сжали край папки.

– Вы собираетесь выставить мне счёт за то, что дети пользовались семейным столом?

Он замялся. Совсем немного. Вероятно, в родовом реестре не существовало допустимой глубины царапин, оставленных детьми.

– Я лишь обязан зафиксировать состояние.

– Конечно.

Главная защита всех неприятных людей – «Я лишь выполняю обязанности». Очень удобная фраза. Ничего личного. Никакой ответственности. Просто папка. Приказали снять картину – снимаешь. Приказали увезти лошадь у плачущего ребёнка – увозишь. Приказали забрать защиту из комнаты младенца – записываешь номер и проверяешь поверхность на царапины.

Мы начали с большой гостиной. Рабочие уже снимали картины. Они двигались быстро, слаженно и почти бесшумно. Один придерживал полотно, второй освобождал крепления, третий сразу заворачивал картину в плотную ткань. Было видно, что подобными делами они занимаются не впервые. Возможно, род де Фенуар регулярно разбирал чужие дома на составные части. Большая гостиная считалась парадной, хотя в последние годы мы почти не принимали гостей. Огромные окна выходили в сад. Выцветший зелёный ковёр занимал почти весь пол. На стенах висели семейные портреты и изображения драконов. Теперь один за другим они исчезали. Одна картина изображала Гермонда в драконьей форме над южными горами. На ней он был огромный и величественный. Чёрные крылья закрывали половину неба. Под ним лежали горы, города и река, выглядевшие совершенно незначительными рядом с драконом. Картина была написана ещё до нашей свадьбы. Первое время я любила её. Потом стала замечать, что нарисованный Гермонд находится в доме чаще настоящего.

Софи стояла в дверях в ночной рубашке и без одного чулка. Волосы у неё были растрёпаны, на щеке остался след от подушки. Видимо, шум разбудил её, и дочь спустилась, не позвав горничную. Она смотрела, как двое мужчин несут завёрнутую картину к двери.

– Куда они несут папу?

Я посмотрела на картину. Папа был большим, тяжёлым и хорошо упакованным.

– В другой дом.

– Почему?

– Потому что она принадлежит его семье.

Софи нахмурилась. Сонное лицо стало серьёзным.

– А мы?

Вопрос такой маленький и очень опасный. Я почувствовала, как Арманд Люсьен повернул голову. Рабочие продолжали двигаться, но стали делать это немного тише.

– Мы тоже его семья.

– Тогда картина наша.

Арманд Люсьен открыл рот. Очевидно, собирался объяснить четырёхлетнему ребёнку различие между кровным родством, браком и имущественными правами. Я подняла руку.

– Не надо.

Он закрыл рот. Разумно с его стороны. Софи подошла ближе. Босая нога ступила на край сворачиваемого ковра. Рабочий остановился и терпеливо подождал, пока она сойдёт.

– Можно оставить?

Я знала, что нет. Можно было спорить за артефакт. За чайник. За предметы, которые имели практическое значение. Картина Гермонда не защищала детей и не помогала кипятить воду. Но сейчас Софи смотрела не на холст. Она смотрела на отца, которого снова уносили.

– Нет.

– Почему?

Я присела перед ней. Пол был холодным. Сквозь тонкую ткань платья сразу пробрал мороз.

– Потому что иногда взрослые делят вещи.

Софи помолчала. Посмотрела на рабочих. Потом снова на меня.

– Глупо.

– Полностью согласна.

Она явно не удовлетворилась ответом.

– А если спрятать?

Арманд Люсьен снова открыл рот. Я даже не повернулась.

– Софи.

– Что?

В её голосе прозвучала искренняя готовность немедленно помочь семье и спрятать трёхметровое полотно с огромным чёрным драконом.

– Иди оденься.

– Они заберут всё, пока я вернусь.

Она сказала это уже без каприза, а испуганно. Я посмотрела на дочь. Ещё три дня назад она спрашивала, изменится ли что-нибудь после развода. Теперь впервые видела ответ – да, изменится. Люди придут утром и начнут выносить знакомый мир по частям.

– Не всё.

– Что останется?

Я посмотрела вокруг. Большая гостиная уже выглядела пустой. На стене светлели прямоугольники от снятых картин. Ковёр сворачивали. Стулья выносили. Солнечный свет из окон падал на участки пола, которые годами были закрыты мебелью. Доски там оказались значительно светлее, словно комната снимала старую кожу.

– Мы.

Софи задумалась. Посмотрела на меня, на Лорана у двери, на рабочих.

– Этого мало, – и ушла.

Её босые шаги затихли на лестнице. Я осталась сидеть ещё одно мгновение. Потом поднялась. Арманд Люсьен сделал запись. Перо быстро заскрипело по бумаге.

– Что вы пишете?

– Состояние картины.

– Надеюсь, не мнение ребёнка.

– Нет.

– Жаль. Оно точнее.

Он промолчал. Возможно, постепенно начинал понимать, что молчание в моём обществе является наиболее безопасной формой исполнения обязанностей.

Следом пришла Виолетта. Полностью одетая и слишком собранная. На ней было тёмное платье, волосы аккуратно заплетены, ни одна прядь не выбивалась. Она выглядела так, словно собиралась на экзамен или похороны. Возможно, второе было ближе. Она остановилась в дверях и посмотрела на пустеющую комнату. Не спросила, почему рабочие здесь. Не потребовала объяснений. Она всё понимала.

– Когда они закончат?

– К вечеру.

Виолетта проследила взглядом за человеком, который выносил стул. Потом посмотрела в сторону дальнего угла. Там стоял рояль. Чёрный, немного потёртый, с несколькими царапинами на крышке. На нём лежали её ноты.

– Заберут рояль?

Я замерла. Почему-то об этом я не подумала. Быстро проверила список. Пальцы скользнули по строкам. Картины. Часы. Шкаф. Книги. Рояля не было.

– Нет.

Виолетта выдохнула почти незаметно, только плечи немного опустились. Вот что она пыталась сохранить. Не стол. Не серебро. Музыку.

– Почему?

– Его купила моя мать.

Подарок на нашу свадьбу. Мать заявила, что в доме де Фенуар слишком много оружия и слишком мало музыки. Гермонд тогда рассмеялся и согласился поставить рояль в гостиной. Первые годы я иногда играла. Потом начала играть Виолетта. Теперь инструмент принадлежал моей семье, а не его. Оказалось, происхождение вещей иногда имело значение.

– Значит, бабушка всё-таки сделала что-то полезное.

– Виолетта.

– Что?

Я посмотрела на Арманда Люсьена. Он сделал вид, что ничего не слышит. Очень воспитанный человек. Чем дольше находился в нашем доме, тем быстрее развивал это качество.

– Не сейчас.

– Когда?

– Позже.

– Ты всё время говоришь «позже».

Слова попали в знакомое место. То самое, которое уже болело после Гермонда.

– У меня богатый словарный запас.

Она не улыбнулась мне. Посмотрела на работников. Один мужчина отвинчивал ножки от небольшого стола, чтобы удобнее погрузить его в повозку.

– Я могу помочь?

– Нет.

– Почему?

– Потому что тебе двенадцать.

– И?

Я посмотрела на неё. Виолетта ждала настоящего ответа. Не возраст. Не приказ. Причину.

– И это не твоя обязанность.

– Тогда чья?

– Моя.

Ответ прозвучал автоматически. Как и всегда. Моя обязанность. Мой дом. Мои дети. Мои долги. Моя задача объяснить, утешить, заплатить, договориться и не развалиться раньше крыши. Виолетта посмотрела так же, как в день развода. Слишком взросло.

– Всё всегда твоё.

– Нет.

– Дом твой. Долги твои. Дети твои. Теперь даже папины стулья – твоя проблема.

Арманд Люсьен перестал писать. Правда ненадолго. Перо зависло над листом. Потом снова задвигалось. Я почувствовала злость. Не на неё. На слова. На правду. Иногда правда из уст собственного ребёнка звучит особенно жестоко. Не потому, что он хочет ранить. Потому что ещё не научился делать ложь удобнее.

– Иди к младшим.

– Я не няня.

– Не няня. Сестра.

– Это одно и то же, если ты всегда отправляешь меня к ним.

Тишина. Опять попала в цель. Очень точно. Каждый раз, когда мне требовалось заниматься взрослыми проблемами, я просила Виолетту присмотреть за младшими. Совсем ненадолго. Всего на несколько минут. Пока поговорю с поставщиком. Пока проверю счета. Пока встречу юриста. Эти минуты незаметно складывались в детство, которое она проводила, помогая мне справляться с остальными детьми. Я хотела возразить. Сказать, что у меня нет выбора. Что она старшая. Что семья должна помогать друг другу. Всё это было правдой. Но не той, которую сейчас следовало произносить.

– Хорошо, – сказала я.

Она замерла.

– Что?

– Ты права.

Виолетта явно не ожидала. Я тоже от себя этого не ожидала. Признать правоту ребёнка оказалось значительно легче, чем немедленно придумать, что делать дальше.

– Тогда что мне делать?

– То, что хочешь.

– Сейчас?

– Да.

Она посмотрела на пустую гостиную. Потом на меня. Я почти ощущала, как дочь перебирает возможные занятия. Пойти к себе. Сесть за рояль. Забрать ноты.

– Я останусь.

– Зачем?

– Хочу видеть, что они забирают.

Я не стала спорить. Возможно, ей нужно было убедиться, что рояль действительно останется. Или запомнить дом таким, каким он был до сегодняшнего утра.

Рабочие перешли в столовую. Серебро укладывали в ящики. Каждый предмет заворачивали отдельно. Ложки пересчитывали. Вилки раскладывали рядами. На дно ящиков клали ткань, чтобы металл не повредился в дороге. О детях, которые продолжат жить без всего этого, заботились значительно меньше, чем о сохранности серебра. Фамильный сервиз – отдельно. Белый фарфор с чёрными драконами по краям. Его доставали только по праздникам и во время приездов Гермонда. Несколько чашек имели тонкие трещины. У одного блюда был сколот край. Арманд Люсьен фиксировал каждое повреждение. Я стояла рядом, скрестив руки.

Луиза появилась в дверях кухни и следила за происходящим с выражением человека, который выбирает, кого первым ударить сковородой.

Рабочий взял старый тяжелый чайник с деревянной ручкой, которую мастер заменил несколько лет назад после того, как серебряная сломалась.

– Этот чайник останется, – сказала я.

Арманд Люсьен проверил список. Провёл пальцем по строке.

– Он входит в комплект.

– Нет.

– Простите?

– Ручка заменена. Посмотрите.

Он наклонился. Снял очки, приблизил чайник к окну и внимательно осмотрел.

– И?

– Оригинальный чайник был с серебряной ручкой. Эта деревянная. Значит, предмет изменён и больше не соответствует родовому комплекту.

Арманд Люсьен посмотрел на меня. Его узкие губы стали ещё уже. Я улыбнулась.

– Вы же любите точность.

Он снял очки. Протёр очень тщательно. Вероятно, надеялся, что после этого моя логика исчезнет. Ему не повезло – она осталась.

– Это спорное толкование.

– Запишите возражение.

Он посмотрел на Луизу. Та скрестила руки на груди еще крепче. Потом на рабочего, который всё ещё держал чайник.

– Оставьте, – распорядился поверенный.

Он записал что-то в свои бумаги. Чайник остался. Маленькая победа. Очень маленькая, но моя личная. Луиза потом сказала, что из него удобнее всего наливать кипяток. Иногда достоинство семьи держится на старом чайнике с деревянной ручкой. Когда рабочий передал его Луизе, она прижала чайник к груди и посмотрела на Арманда Люсьена так, будто лично отбила фамильную реликвию у вражеской армии.

– Хоть что-то разумное, – пробормотала она.

– Я вас слышу, – сказал он.

– Это не запрещено.

Он предпочёл не отвечать.

Защитные артефакты снимали дольше. Первый стоял в большом холле. Он был уже старый и почти бесполезный. Это была тёмная металлическая пластина с выцветшими рунами. Несколько линий давно погасли, а накопитель требовалось менять ещё прошлой зимой. Артефакт всё равно внесли в реестр. Очевидно, бесполезность, как и в случае с часами, не влияла на принадлежность. Двое рабочих установили лестницу, сняли крепления и осторожно опустили пластину. Холл сразу стал выглядеть ещё более пустым. На стене остался тёмный след и четыре отверстия.

Второй – в детском крыле. Тот самый, который Гермонд привёз для Теодора. Я поднялась по лестнице впереди Арманда Люсьена. Каждая ступень скрипела. В коридоре было тихо. За дверью детской Теодор спал после утреннего кормления. Я остановилась перед входом. Рабочий с инструментами встал рядом.

– Этот не заберёте.

Арманд Люсьен тяжело вздохнул. Видимо, день у него складывался хуже ожидаемого. Наверное, утром он рассчитывал быстро сверить номера, погрузить имущество и вернуться на юг к ужину. Вместо этого получил спор о неработающих часах, мнение ребёнка, чайник с деревянной ручкой и меня.

– Госпожа, мы уже обсуждали.

– Обсуждали через юриста. Я не согласилась.

– Получено распоряжение вернуть артефакт в имущество рода.

– Он защищает детей.

– После передачи поместья вы вправе установить собственную систему.

Собственную. На деньги, которых не хватало даже на окна.

– За четыре дня?

– Это не входит в мою компетенцию.

– Невероятно удобная компетенция.

Рабочий ждал у двери с инструментами. На его лице появилось выражение человека, который искренне хотел оказаться в другом конце дома. Теодор спал внутри. Марта стояла рядом с колыбелью. Лицо у неё было такое, что я почти пожалела рабочего. Она держала руки перед собой, крепко сцепив пальцы. Подбородок поднят. Серые волосы убраны в тугой узел. Марта не была магом, воином или представительницей древнего рода. Но выглядела опаснее всех присутствующих.

– Не трогайте, – сказала она.

Рабочий действительно не тронул. Даже отступил на полшага. Арманд Люсьен выпрямился.

– Это распоряжение рода.

– А это детская.

Её голос прозвучал тихо. Люди, которые хорошо знают детей, умеют угрожать без крика.

– Марта, – сказала я.

Она посмотрела на меня внимательно. В её взгляде был вопрос и предупреждение переплетенные в одну гремучую смесь.

– Госпожа.

– Возьми Теодора.

– Нет.

– Сейчас.

Она стиснула губы. Я знала, что позже услышу всё, что Марта думает о моей уступчивости, Гермонде, поверенных и родовом имуществе. Но сейчас она подчинилась. Наклонилась и взяла ребёнка. Теодор проснулся и сразу же недовольно заворчал. Он не любил, когда его поднимали без предварительного согласования. В этом отношении сын определённо принадлежал роду де Фенуар. Белая прядь торчала над ухом. Он посмотрел на рабочего очень серьёзно. Тот неловко отвёл глаза.

Потом Теодор повернулся к артефакту. Серебряные руны мягко мерцали над дверью. Наверное, ничего не понимал. К его и моему счастью.

– Подождите в коридоре, – сказала я.

Арманд Люсьен нахмурился.

– Зачем?

– Я переодену ребёнка.

Он посмотрел на Теодора. Тот был полностью одет. Но представитель рода, вероятно, не обладал достаточными знаниями о младенцах, чтобы спорить.

– Рабочий может…

– Вы хотите присутствовать?

Арманд Люсьен побледнел.

– Нет.

– Тогда ждите.

Я закрыла дверь до конца и щёлкнула защёлку. За дверью послышалось тихое покашливание поверенного. Марта посмотрела на меня.

– Что вы задумали?

Я подошла к артефакту. Снизу пластина выглядела ещё сложнее. Тонкие драконьи руны переплетались вокруг прозрачного кристалла в центре. От него расходилось мягкое тепло.

– Сколько времени нужно, чтобы снять?

Марта поняла первой. Её глаза расширились.

– Госпожа.

– Что?

– Вы хотите…

– Нет.

По крайней мере, не хотела забирать весь артефакт. Это было бы слишком заметно. И слишком тяжело. Я осмотрела серебряную пластину.

– Только проверить, нельзя ли снять что-нибудь важное.

– Это кража.

– Нет. Это семейное перераспределение.

– Артефакт родовой.

– Ребёнок тоже.

Марта замолчала. Теодор сидел у неё на руках и смотрел на нас по очереди. Выражение его лица становилось всё более заинтересованным. Возможно, сын впервые наблюдал, как мать начинает преступную деятельность. Я не была магом. Магия во мне существовала, но проявлялась слишком слабо и непредсказуемо, чтобы считать её даром. Несколько лет назад один лекарь назвал это «остаточным родовым потенциалом». Очень вежливая формулировка для почти полного отсутствия способностей. Я несколько лет жила рядом с артефактами и умела отличить питающий кристалл от декоративной вставки. Гермонд часто привозил устройства для дома. Я наблюдала, как мастера их устанавливали, меняли накопители и проверяли линии.

Кристалл находился в центре. Небольшой и прозрачный. При каждом всплеске рун внутри него появлялось серебряное свечение. Я встала на стул и попыталась открыть крепление. Не получилось. Пальцы скользили по гладкому металлу. Замок был слишком узким.

– Нож.

– Госпожа.

За дверью послышались шаги. Арманд Люсьен, вероятно, начал подозревать, что переодевание ребёнка требует необычно много времени.

– Марта.

Она посмотрела на дверь. Потом на меня. Вздохнула так, будто окончательно разочаровалась в господах и их способности решать семейные вопросы законным путём. Ножа не дала, правильно, откуда ему взяться в детской. Протянула мне заколку. Это ещё лучше.

Металл вошёл в узкую щель. Я надавила, повернула и услышала тихий щелчок. Крепление открылось. Через минуту кристалл оказался у меня в ладони. Небольшой предмет, от которого зависела защита всего детского крыла.

Артефакт потух. Руны одна за другой погасли. Серебряная поверхность стала обычным холодным металлом. Теодор смотрел во все глаза на кристалл в моей руке. Потом протянул к нему руку.

– Нет.

Он нахмурился прямо как отец. Даже складка между бровями получилась почти такой же. Я завернула кристалл в платок и засунула его в карман платья.

– Теперь пусть забирают.

Марта посмотрела на потухшую пластину.

– Без него артефакт не работает.

– Какая трагедия.

– Они заметят.

– Не сразу. Арманд Люсьен проверит внешний вид. Номер. Целостность серебряной пластины. Возможно, мастер обнаружит отсутствие кристалла уже на юге. К тому времени поверенный будет далеко. И доказать, когда именно исчез накопитель, окажется сложно.

Очень хотелось верить в это. Марта посмотрела на меня не осуждающе, а почти с уважением.

– Вы умеете быть опасной.

– Пока только мелочной.

Марта укрыла Теодора одеялом, создавая видимость того, что мы действительно занимались ребёнком. Я поправила платье и открыла дверь.

Арманд Люсьен стоял в коридоре. Рядом ждал рабочий. Поверенный внимательно посмотрел на моё лицо. Потом на Марту. Потом на совершенно одетого Теодора. Ничего не сказал.

Рабочий вошёл в детскую и начал снимать пластину. Когда металл отошёл от стены, Теодор недовольно заворчал. Арманд Люсьен проверил внешнее состояние. Провёл пальцами по краям. Сверил номер. И не заметил отсутствие кристалла.

– Повреждений нет, – сказал он и сделал отметку.

Я улыбнулась. Совсем немного.

К вечеру дом изменился. Сначала перемены происходили постепенно. Исчезла одна картина. Потом другая. Ковёр. Стол. Несколько стульев. Но к середине дня стало ясно, что комнаты не просто лишаются предметов. Они перестают быть прежними.

Большая гостиная опустела почти полностью. В ней остались рояль, два кресла разного размера и небольшой столик, который никто не внёс в реестр. Без ковра шаги звучали слишком громко. Голые стены отдавали эхо.

Столовая лишилась половины стульев. Большой стол увезли, оставив на его месте светлый прямоугольник пола. Для ужина Лоран приказал принести небольшой стол из восточного крыла. Он оказался слишком коротким, и всем предстояло сидеть близко друг к другу.

В холле остались светлые пятна на стенах. Одно – в форме драконьего крыла. Другое – ровный прямоугольник от портрета старого лорда де Фенуара, который двадцать лет смотрел на всех входящих с неодобрением. Теперь неодобрять нас было некому.

Из конюшни увели шесть лучших лошадей. Я услышала шум и вышла во двор. Конюхи держали животных под уздцы. Лошади волновались, переступали копытами и тянули головы к знакомым стойлам. Уводили самых молодых и сильных. Тех, кто мог выдержать дальнюю дорогу. Нам оставляли старого мерина, двух рабочих лошадей и кобылу с больной ногой.

Экипаж погрузили последним. Его подняли на широкую платформу и закрепили ремнями. Герб де Фенуар на дверце блестел в вечернем свете.

Софи стояла у окна и плакала. Не из-за экипажа. Из-за кобылы по имени Снежинка. Белая, с серым пятном на лбу, она была спокойной и терпеливой. Софи училась сидеть на ней в седле. Пока только по кругу, под присмотром конюха, но уже считала кобылу своей. Теперь Снежинку вели к воротам.

– Она моя.

Софи прижималась лбом к стеклу. Слёзы текли по щекам, но дочь не вытирала их.

– Она принадлежит роду де Фенуар.

Слова звучали отвратительно. Особенно из моих уст.

– Она не знает.

Я обняла дочь. Снежинка действительно не знала. Не понимала документов, реестров и расторжения брака. Она только несколько раз обернулась к конюшне и тихо заржала.

– Знаю.

– Скажи им.

– Не поможет.

– Почему взрослым можно всё?

Очень хороший вопрос. Такой же точный, как вопросы Виолетты, но пока ещё не защищённый сарказмом.

– Нельзя.

– Но они делают.

– Да.

Вот и всё, что я могла ответить. Взрослым нельзя было разрушать обещания, забирать лошадей у детей и лишать младенцев защиты. Но они делали. Потом составляли акт.

Софи вытерла нос рукавом.

– Я их не люблю.

– Ты и не обязана их любить.

Виолетта стояла в стороне. Она наблюдала, как Снежинку выводят за ворота. Лицо оставалось неподвижным.

– А отца?

Софи посмотрела.

– Что?

– Его тоже не обязана?

Я резко повернулась.

– Виолетта.

– Я спрашиваю.

Она не смотрела на меня. Смотрела на младшую сестру.

– Не сейчас.

– Опять.

Одно слово. В нём было всё. Моё «позже». Мои попытки защитить Гермонда. Моё нежелание позволить детям сердиться на отца, который прекрасно справлялся без моей помощи.

Виолетта ушла быстрым шагом. Не побежала. Софи смотрела ей вслед.

– Она сердится.

– Да.

– На меня?

– Нет.

– На папу?

Я не ответила. Как сказать четырёхлетнему ребёнку, что старшая сестра сердится на отца, на меня, на род де Фенуар, на документы, на пустые комнаты и на собственное бессилие?

Софи сама решила:

– На всех.

Очень близко и мудро у нее получилось.

Повозки уехали перед закатом. Ворота раскрылись. Сначала выехала одна повозка с мебелью, затем вторая с ящиками и картинами. За ними двинулся экипаж. Снежинку и остальных лошадей вели следом. Дом стоял на холме, поэтому мы ещё долго видели процессию на дороге. Куски нашей прежней жизни медленно удалялись на юг.

Арманд Люсьен оставил акт. Документ состоял из нескольких страниц. Возле каждого предмета стояла отметка о состоянии и передаче. Я подписала. Перо на мгновение задержалось над фамилией – Де Фенуар. Пока ещё. Рядом с пунктом о защитном артефакте поставила отметку: «Принят представителем рода без замечаний». Это была правда. Арманд Люсьен прочитал отметку, кивнул и убрал акт в папку.

– Благодарю за содействие.

Я посмотрела на пустой холл.

– Всегда рада помочь.

Он понял, что это не так. Возможно, впервые за день.

Когда ворота закрылись, дом стал непривычно тихим. Пока рабочие находились внутри, комнаты были наполнены шагами, голосами, скрипом мебели и ударами инструментов. После их отъезда всё исчезло сразу.

Пустота звучит громко. Особенно если раньше в ней стояли двенадцать стульев.

Я прошла по комнатам. Лоран шёл рядом и записывал. Он держал небольшую записную книжку и отмечал всё, что предстояло заменить, перенести или закрыть.

– Что осталось из мебели?

– Достаточно для жилых комнат.

Достаточно. Снова это слово. Гермонд считал, что детям достаточно базового содержания. Теперь у нас было достаточно мебели, чтобы не сидеть на полу.

– Большая гостиная?

– Почти пустая.

Я остановилась на пороге. Голос отразился от стен.

– Закроем.

Отапливать пустую комнату было бессмысленно. Большие окна пропускали холод. Камин требовал слишком много дров. Если закрыть ставни и запереть дверь, можно было делать вид, что этой части дома не существует.

– Столовая?

– Можно перенести стулья из восточного крыла.