Текст книги "Запертый огонь (СИ)"

Автор книги: Анна Жар

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 41 страниц)

Я почувствовала, как холодеют пальцы.

– То есть они могли знать, когда мы начали его снимать?

– Не точно когда. Но могли увидеть, что контур меняется.

Я вспомнила внутренний каркас. Серые линии. Знаки Совета. Символы, встроенные в детские каналы. Барьер был не просто установлен их людьми. Он всё ещё оставался частью их системы. Двадцать лет. Как незаметная дверь, ключ от которой хранился не у меня.

– Значит, обучение привлекло их.

Элиза не стала смягчать.

– Да.

Очень прямой ответ. Я ненавидела прямые ответы только первые несколько месяцев. Потом поняла, что они хотя бы экономят время.

– Нужно было не начинать.

Слова вырвались раньше мысли. Элиза ничего не сказала. Я продолжила сама.

– Если бы я оставалась в клетке, они, возможно, не заинтересовались бы.

Производство работало. Дети были дома. Совет наблюдал издалека. Я могла продолжать. Ещё год. Возможно, два. Падать в обморок чуть чаще. Спать чуть меньше. Дышать чуть тяжелее. Но формально всё оставалось бы спокойно.

Элиза смотрела не сердито и не разочарованно. Просто ждала, пока я услышу собственные слова.

– Вы хотите обратно в клетку? – спросила она.

Я замолчала. Представила прежнюю жизнь. Дрожь в руках. Онемение. Боль в груди. Обмороки. Страх любого сильного движения магии. Крылья, существующие только в памяти Афины как самое страшное событие детства. Постоянное ощущение, что тело – враг.

– Нет.

Ответ пришёл быстро. На этот раз без «возможно». Элиза кивнула.

– Тогда перестаньте считать, что опасность означает ошибку.

Я посмотрела на неё и она продолжила:

– Иногда опасность приходит именно потому, что вы перестали быть удобной.

Фраза осталась. Неприятная, но правильная. Я снова развернула письмо. Орвен Тарс. Его подпись. Его почерк в детском барьере. Его бесцветные глаза на приёме.

– Он приедет сам.

– Хорошо.

Я резко подняла голову.

– Что именно в этом хорошо?

Элиза сложила письмо. Очень аккуратно. Разгладила край. Будто речь шла о приглашении на ужин.

– Я давно хочу задать ему несколько вопросов.

– Каких?

Она улыбнулась. Той самой спокойной улыбкой. Очень небольшой. Очень неприятной для людей, которые привыкли к подчинению.

– Неправильных, – вот тогда я впервые подумала, что проверка Совета, возможно, окажется неприятной не только для меня.

Через несколько дней у ворот нашли металлический знак. Маленький. Ничем не примечательный. Именно поэтому он почти сработал. Один из работников решил, что это обычная дорожная метка. Тонкая металлическая пластина была прибита к нижней части столба. Почти у земли. Сверху – символ дорожной службы. Такой ставили возле участков, где проверяли состояние покрытия или границы отвода. Лоран заметил ошибку. Разумеется. Символ был нарисован неправильно. Одна линия шла под слишком острым углом. Для обычного человека – ничего. Для Лорана – повод снять половину ворот и устроить расследование.

Он открутил пластину. Под ней оказался кристалл. Маленький. Почти прозрачный. Сканирующий артефакт. Печать Совета была спрятана под внешней оболочкой. Чужая символика сверху. Совет внутри. Очень точная метафора. Артефакт уже собирал данные. О внешнем контуре. О защитных линиях дома. О движении магии через ворота. О том, кто входит и выходит. Возможно, о детях. Обо мне. Сколько именно он успел передать, никто не знал. Это злило сильнее всего. Не сам артефакт. Не вторжение. Не печать. Неизвестность. Лоран принёс устройство в кабинет. Завернул в подавляющую ткань. Положил на стол как дохлую крысу. Теодор стоял рядом слишком серьёзный. Он нашёл знак вместе с Лораном и сразу потребовал присутствовать при обсуждении. Потому что, по его словам, «обнаружение касается безопасности дома». Формально спорить было трудно. Раньше я бы отправила его. Сказала, что взрослые разберутся. На этот раз не стала. Только придвинула ему стул.

– Это нарушение? – спросил он.

Я посмотрела на металлическую пластину. На крошечный кристалл. На серую печать под чужим знаком. Совет ещё не приехал, но уже попытался войти.

– Да.

Теодор достал тетрадь. Ту самую – Журнал нарушений. Сначала я считала эту тетрадь тревожной привычкой. Потом – системой. Теперь она почти стала семейным архивом.

– Записать?

Этот случай действительно относился к безопасности. Не к тому, что Софи взяла ножницы без разрешения. Не к тому, что кухонная дверь осталась открыта.

– Запиши.

Теодор открыл чистую страницу. Поставил дату. Ровно. Оставил строку.

– Формулировка?

Я смотрела на артефакт. Злость поднималась быстро.

– Совет вошёл в наш дом без разрешения.

Теодор поднял глаза.

– Артефакт был у ворот.

Я замолчала. Точно. Он не позволял даже гневу менять факты. Иногда это раздражало. Чаще спасало.

– Тогда пытался.

Теодор записал: «Совет попытался получить доступ к магической защите дома без разрешения владельца». Почерк ровный. Без подчёркиваний. Без восклицательных знаков. Ни одной лишней эмоции. Очень неудобный свидетель для официальных структур. Потом он поднял голову.

– Что будем делать?

Мы. Не «что ты сделаешь». Не «что я должен сделать». Не «я решу». Мы. Я посмотрела на него. Потом на дверь кабинета. За ней находились остальные. Не все. К этому всё ещё приходилось привыкать.

Виолетта уже несколько месяцев жила в столице. Училась. Спорила с преподавателями. Присылала письма настолько регулярно, что Теодор завёл для них отдельную папку и расположил по датам. Когда пришло официальное уведомление Совета, я отправила ей копию. Не целиком. Сведения о детском барьере оставила при себе. Пока. Не потому, что хотела снова спрятать правду. Просто некоторые вещи я должна была сначала научиться произносить сама. Через четыре дня из столицы пришёл ответ. Шесть страниц. Первые две занимал разбор полномочий проверяющих. Ещё три – список вопросов, которые я должна была задать до того, как Совет получит доступ к мастерской. На последней странице крупнее обычного было написано: «Мама, ничего не подписывай, пока документ не посмотрит Лоран. Если приеду раньше проверки – посмотрю сама». Академия явно оправдывала стоимость обучения. Особенно с учётом того, что для нас оно ничего не стоило.

Афина после истории со сканирующим артефактом потребовала проверить все посадки вдоль границы поместья. Сказала, что если кто-нибудь попробует спрятать ещё один кристалл среди растений, она заметит. Я поверила ей. Афина могла пропустить человека, но больной куст – никогда.

Софи интересовал другой вопрос. Она стояла возле стола и смотрела на металлическую пластину, завёрнутую в подавляющую ткань, с очень знакомым выражением. Так она обычно смотрела на вещи, которые взрослые запрещали трогать.

– Можно его разобрать?

– Нет.

– Почему?

– Потому что он принадлежит Совету.

– Они его спрятали.

– Именно поэтому.

Софи подумала.

– Тогда можно хотя бы посмотреть внутри?

– Нет.

Ещё одна пауза.

– Это окончательное «нет»?

– Да.

Она кивнула очень серьёзно. И ушла с выражением человека, который уважает окончательность только после самостоятельной проверки её границ. Я почти окликнула. Передумала. Лоран всё равно уже запер артефакт в металлическом ящике. Надеюсь.

Я посмотрела на кабинет. На серое письмо. На печать Совета. На подавляющую ткань. На Теодора с тетрадью. На пространство дома, которое теперь чувствовала почти так же ясно, как собственное тело.

Элиза обещала приехать за несколько дней до проверки. Шесть месяцев назад я лежала на лесной дороге. Не могла сесть без головокружения. Считала боль на семь терпимой. Говорила «ничего», когда тело уже давно пыталось сообщить обратное. Не умела сказать «стоп». Не чувствовала магию иначе как через боль. Не знала, где заканчиваюсь я и начинается клетка. Теперь за спиной отзывались крылья. Оба. Сложенные. Настоящие. Я чувствовала их вес. Положение. Напряжение мышц. Могла раскрыть. Могла сложить. Могла убрать. Почти всегда. Дверные проёмы всё ещё требовали уважения. Теодор хранил таблицу размеров. Я подозревала, что он её оставит навсегда. Я чувствовала пространство от кабинета до ворот. Коридор. Лестницу. Каменную стену. Защитный контур. Тонкие линии домашней магии, проходящие через комнаты. Чужой сканирующий артефакт внутри подавляющей ткани ощущался отдельной неправильной точкой. И ещё было пламя. Тёмное. Холодное. Ноарфламм. Я всё ещё боялась его. Иногда настолько, что руки становились холодными ещё до того, как огонь появлялся. Но больше не говорила, что его нет. Не делала вид, что если достаточно долго не смотреть на силу, она перестанет существовать. Это тоже было важно.

Изменилось не только то, что я чувствовала внутри. Тело тоже постепенно перестало выглядеть как место постоянной войны. Я заметила это не сразу. Последние годы зеркало использовалось в основном для двух целей. Проверить, достаточно ли прилично лежат волосы. И можно ли выйти к людям, не вызывая у них желания немедленно отправить за лекарем. Но примерно на третьем месяце Луиза во время примерки нового платья внезапно остановилась. Долго смотрела. Потом взяла булавку изо рта.

– Придётся переделывать.

Я автоматически посмотрела на талию.

– Опять похудела?

Это был привычный вариант. Почти безопасный. Луиза нахмурилась.

– Наоборот.

Я посмотрела внимательнее. Платье действительно сидело иначе. Не теснее. Правильнее. Плечи больше не казались слишком острыми. Ключицы не выступали так резко. Лицо постепенно перестало быть осунувшимся. Сначала исчезли самые тёмные тени под глазами. Потом вернулся цвет кожи. Я снова начала узнавать собственные щёки. Очень неожиданное приобретение. Луиза сказала, что я выгляжу моложе. Я решила, что она пытается оправдать стоимость переделки. Потом то же самое сказала Марта. На следующий день Лоран остановился посреди разговора о поставке кристаллов и посмотрел внимательнее.

– Что?

– Ничего.

Я прищурилась.

– Опасное слово.

Он немного помолчал.

– Вы выглядите лучше, – от Лорана это почти считалось поэзией.

Но сильнее всего менялись волосы. Сначала я решила, что виноват свет. Серебряные нити, появившиеся за последние годы, начали темнеть. Не сразу. От корней. Сначала оттенок стал теплее. Потом глубже. Краснее. К пятому месяцу волосы в тени казались почти чёрными. На солнце проступал густой винный оттенок. К концу обучения цвет закрепился. Тёмно-вишнёвый. Глубокий. Почти невозможный для обычной краски. Серебряных прядей возле висков осталось совсем немного. Я не стала их скрывать. Они тоже принадлежали мне. Как шрамы. Как крылья. Как память.

Однажды я спросила Элизу:

– Это магия?

Она посмотрела на волосы.

– Отчасти.

– Очень точный ответ.

– Организм больше не тратит почти весь резерв на борьбу с клеткой. Часть энергии снова идёт туда, куда должна.

– В волосы?

– В том числе.

Я посмотрела на неё внимательнее.

– Очень достойное применение древнего родового дара.

– Можете внести в семейную хронику.

– Теодор запишет.

– Не сомневаюсь.

Но дело было не в цвете. И даже не в том, что я действительно стала выглядеть моложе. Годы никуда не исчезли. Остались тонкие линии возле глаз. Складка между бровями. Привычка замечать выход из комнаты раньше мебели. Некоторые вещи не лечились сном и правильным дыханием. Но лицо больше не выглядело так, будто каждый следующий день приходится выторговывать у собственного тела. Я начала есть. Спать. Иногда отдыхать. Иногда останавливаться. Иногда позволять Лорану решать проблемы без моего непосредственного присутствия. Последнее, вероятно, оказалось самым сильным омолаживающим средством.

Несколько дней назад я задержалась перед зеркалом дольше обычного. Тёмно-вишнёвые волосы лежали на плечах. Кожа больше не была серой. Глаза казались ярче. За спиной спокойно отзывались сложенные крылья. Я смотрела на отражение и впервые за много лет не видела женщину, которая постепенно исчезает. Наоборот. Я возвращалась. Не к той девушке, которой была до Гермонда. Не к женщине до ритуала. Не к пятилетнему ребёнку до клетки.

К себе. Той, которую ещё только предстояло узнать.

– Усилим защиту, – сказала я.

Теодор кивнул. Практический шаг. Понятный.

– И?

Конечно. Ему всегда требовалось продолжение. Одной меры недостаточно. Должен существовать следующий пункт. Я посмотрела на серую печать. На официальное распоряжение, составленное словами о безопасности. На сканирующий артефакт, который кто-то прибил к нашим воротам под видом дорожной метки. Очень убедительная демонстрация заботы.

– И перестанем притворяться, что Совет действует ради нашего блага.

Теодор не кивнул сразу, задумался. Это я особенно в нём уважала. Он не принимал вывод только потому, что его произнесла мать. Даже если мать была уверена. Особенно если мать была раздражена.

– Это точный вывод? – спросил он.

Я посмотрела на сына. Потом на артефакт. Вспомнила детский барьер. Серые мантии. Орвена Тарса. Документы, которые взрослые подписывали над головой пятилетней девочки. Скрытый кристалл у ворот. Формулировку: «источник нестандартного магического воздействия».

Шесть месяцев назад я бы сказала: «Возможно». Опасное слово. Теперь оно не понадобилось.

– Да.

Впервые за всё время обучения я была уверена. Не потому, что перестала бояться. Не потому, что знала, чем закончится проверка. Не потому, что стала сильнее Совета.

Я просто наконец научилась отличать страх от сомнения. И больше не позволяла одному притворяться другим.

Глава 18. Несколько исчезнувших шагов

Глава 18. Несколько исчезнувших шагов

Аннета

Первое занятие с пространством Элиза начала с чашки. Не самое первое занятие вообще. На самом первом она заставила меня десять минут сидеть неподвижно, замечать собственное тело и вслух признавать очевидные вещи. Например, что если боль по десятибалльной шкале находится где-то между семью и восемью, то она не должна называться «неприятным ощущением». Это была моя первая капитуляция в процессе обучения. И, как позже выяснилось, далеко не последняя.

Первый месяц мы вообще почти не касались магии. К моему глубокому разочарованию. Я пришла учиться управлять пространством, собственной силой и той частью себя, которую кто-то много лет назад счёл достаточно опасной, чтобы запереть внутри моего тела. Вместо этого Элиза учила меня есть. Причём регулярно. До того, как начинали дрожать руки. Не после фразы: «Наверное, сегодня стоит всё-таки пообедать». Это казалось подозрительно сложной системой. Ещё я училась спать больше пяти часов подряд. Пить воду, говорить «стоп» и признавать усталость. Просить Лорана о помощи и не воспринимать сам факт просьбы как административное поражение, после которого следовало добровольно сложить полномочия управляющей мастерской и уйти жить в лес.

И только на втором месяце Элиза решила, что я достаточно хорошо научилась не падать в обморок от сочетания голода, боли и упрямства, чтобы начать перемещать предметы. Так появилась чашка. Обычная глиняная чашка. Серая. Немного кривая. С маленькой тёмной полосой у основания. Если бы я заранее знала, какую роль она и её многочисленные родственницы сыграют в моём обучении, возможно, относилась бы к посуде с большим уважением. Или сразу предложила бы купить деревянную. Элиза предпочитала глину. Как я позже поняла, из педагогических соображений. Глина очень наглядно демонстрировала ошибку. Она трескалась. Разбивалась. Оставляла осколки. Иногда оказывалась внутри стены. Собственные телесные ощущения я много лет успешно игнорировала. Боль можно было назвать усталостью. Головокружение – нехваткой воздуха. Дрожь – плохим сном. Тошноту – тем, что я слишком быстро встала. Слабость – погодой. Плохое настроение – работой. Работу – необходимостью. В общем, при наличии достаточного желания человеческий организм позволял придумать удивительное количество объяснений тому, почему с ним всё совершенно нормально. Осколок чашки оставался осколком чашки. Он лежал на полу. Был острым. Иногда впивался в подошву. Спорить с ним было значительно сложнее.

На втором месяце одна из чашек исчезла и нашлась на крыше. Это не было первой неудачей до неё существовали другие. Их судьба была разнообразной и в основном печальной. Одна чашка оказалась под стулом. Вторая – примерно в половине локтя левее моей ладони, хотя я совершенно точно направляла её вправо. Третья частично вошла в каменную кладку. Причём настолько аккуратно, будто строители мельницы специально предусмотрели в стене декоративную керамическую вставку. Четвёртая просто исчезла на несколько минут. Мы нашли её на верхней полке шкафа. Ни я, ни Элиза не поняли, почему. Элиза утверждала, что пространство реагирует не только на сформулированную команду, но и на намерение. Особенно на то намерение, которое человек пытается скрыть от самого себя. Это было крайне неудобное свойство пространства. По моему мнению, магия вообще должна была уважать личные границы.

В тот день я действительно хотела домой. Очень. За окнами мельницы шёл дождь. Тот самый мелкий, настойчивый дождь, который не производит впечатления опасного, но через десять минут каким-то образом оказывается под воротником. В мастерской ждали два отчёта. Лоран собирался обсуждать новую поставку серебряной нити. Нужно было проверить счета. Ответить поставщику из северного округа. Посмотреть образцы защитных застёжек. И желательно сделать всё это до вечера. А я уже почти два часа сидела в мельнице и пыталась заставить глиняную чашку появляться именно там, где требовалось. Не там, где ей хотелось. Не там, где, вероятно, пространство считало более интересным. Не в стене. Не под мебелью. Не в архитектурно неожиданном месте. Рядом с моей правой рукой. Задача казалась простой. По крайней мере до тех пор, пока я не начала её выполнять.

– Ещё раз, – сказала Элиза.

Я посмотрела на чашку. Потом на ладонь. Сосредоточилась. Расстояние между нами натянулось тонкой линией. Я потянула. Чашка исчезла. Рядом с рукой её не было. На полу тоже. На столе, под столом и за стулом мы её тоже не наблюдали. Я медленно подняла взгляд на Элизу.

– Где?

Она закрыла глаза. Несколько секунд прислушивалась к магическим линиям. Потом посмотрела вверх. Я тоже посмотрела. Потолок.

– Нет, – сказала я.

– Да.

– Нет.

– Боюсь, что да.

Мы вышли наружу. Чашка лежала на крыше. Почти у самого края. Под дождём. Совершенно целая. И, как мне показалось, очень довольная собой. Элиза посмотрела на неё. Потом на меня.

– О чём ты думала?

– О чашке.

Она молчала.

– В основном.

Молчание продолжилось.

– Я думала, что хочу закончить занятие.

– Ещё.

– Что хочу домой.

– Ещё.

Я вздохнула.

– Что если мы сейчас закончим, я успею обсудить с Лораном поставку серебряной нити до обеда.

Элиза кивнула на крышу.

– Вот.

Я снова посмотрела на чашку. Логика существовала. Просто очень неудобная для меня. После этого Элиза заставила меня перед каждым перемещением вслух называть точное намерение. Не просто: Достать чашку. А: Переместить чашку к правой руке, сохранив форму, положение и не отправляя её на крышу. Позже к этому добавилось: Не помещая её внутрь стены. Потом: Не меняя температуру. И однажды: Не вызывая никаких дополнительных пространственных эффектов.

Я подозревала, что в какой-то момент мои магические команды станут длиннее договоров с поставщиками. Теодор бы одобрил. Причём не только точность формулировок. Он, вероятно, составил бы для меня письменный перечень возможных ошибок. С подзаголовками и системой обозначений.

К концу шестого месяца я уже могла сокращать расстояние между собой и предметом так, чтобы ничего не разбивалось, не застревало в каменной кладке и не переносилось в соседний уезд. Последнего, справедливости ради, пока ни разу не произошло. Элиза считала полезным учитывать максимально широкий перечень последствий. Особенно после крыши.

– Почему соседний уезд? – спросила я однажды.

– Потому что ты слишком любишь считать невозможным то, чего ещё не произошло.

После такого ответа спорить было трудно. Большой прогресс. В первую очередь для чашек. За шесть месяцев обучения на мельнице пострадало восемь. Я считала. Конечно, считала. Три разбились. Первая – во вторую неделю. Вторая – в начале третьего месяца. Третья продержалась почти до пятого, что уже можно было считать почётным возрастом для тренировочной посуды. Одна навсегда осталась частью стены. Мы пытались её извлечь. Сначала я. Потом Элиза. Потом мы обе одновременно. Каменная кладка издала подозрительный звук. Элиза немедленно подняла руку.

– Всё.

– Я могу ещё раз.

– Именно поэтому всё.

Она подошла к стене. Провела пальцем вокруг видимой части чашки. Отступила на шаг. Оценила толщину камня.

– Дешевле купить новую.

Так в восточной стене мельницы появился небольшой глиняный архитектурный элемент. Со временем я перестала замечать его. Иногда на него садилась пыль. Однажды Софи спросила, зачем в стену вмурована чашка. Я ответила:

– Это учебное пособие.

Она приняла объяснение без вопросов. Что многое говорило либо о Софи, либо о нашей семье.

Две чашки потеряли ручки. Одна почти без последствий пережила всё обучение и поэтому была повышена в должности – Элиза использовала её для чая. Я считала это достойной наградой за выслугу лет. Ещё одна вернулась с крыши с небольшим магическим искажением. Сначала мы думали, что с ней ничего не произошло, так как она выглядела нормально. Вода из неё не вытекала. Трещин не было. Ручка находилась на положенном месте. А потом во время разговора Элиза сказала:

– Разумеется, я совсем не устала.

Чашка тихо звякнула. Мы обе замолчали. Элиза посмотрела на неё. Я тоже. Через несколько минут я сказала:

– Мне сегодня совсем не больно.

Чашка звякнула снова. Громче. Это было оскорбительно. После нескольких проверок выяснилось, что она реагирует на ложь. Не на ошибки. Не на предположения. Именно на утверждение, в которое говорящий сам не верил. Элиза оставила чашку себе.

– Полезный предмет не обязан быть красивым, – сказала она тогда.

Я подозревала, что чашка звенела рядом со мной особенно часто. Элиза это не подтверждала. Что, вероятно, тоже было разумно.

Сегодня посуды в тренировочном зале вообще не было. Я заметила это сразу и мне это не понравилось. Обычно отсутствие чашек означало, что упражнение стало серьёзнее. Чашки, как выяснилось, были хорошим признаком. Если в комнате находилась посуда, существовала вероятность, что максимальным последствием занятия станет уборка осколков. Когда посуды не было, спектр возможных неприятностей заметно расширялся.

– Ещё раз, – сказала Элиза.

Мы стояли в центре первого этажа мельницы. За прошедшие шесть месяцев помещение стало почти привычным. Почти домашним. Хотя говорить такое о каменном зале, где меня регулярно заставляли испытывать боль, признавать страх, отслеживать собственное дыхание и разбирать магическую клетку внутри тела, было несколько странно. Впрочем, представление о доме у меня тоже было не самым обычным. Толстые стены больше не напоминали комнату, в которой пятилетней девочке устанавливали барьер. Первые недели я входила сюда и почти сразу замечала сходство. Камень. Замкнутое пространство. Магические знаки. Человек напротив, который говорил, что мне нужно сделать. Разница существовала, но телу потребовалось время, чтобы её признать. Теперь защитные знаки на окнах больше не казались решётками.

Я уже знала назначение каждого. Первый удерживал случайные пространственные выбросы внутри здания. Если я ошибалась, последствия хотя бы не добирались до соседней деревни. Что жители соседней деревни, не подозревавшие о собственном участии в моём обучении, вероятно, оценили бы. Второй знак не позволял магическому наблюдению проникать снаружи. Очень полезно, учитывая растущий интерес Совета. Третий был Защитой меня. Именно так называла его Элиза. Не защитой здания. Не стабилизатором контура. Не ограничителем силы. Защитой меня. Его можно было разорвать одним словом. Если я решала прекратить занятие, Элиза обязана была остановиться. Контур открывался. Я могла выйти. Без объяснений. Без доказательств. Без необходимости убедить наставницу, что причина достаточно серьёзная. Элиза показывала мне этот разрыв перед каждым новым этапом. Сначала меня это раздражало. Я прекрасно помнила, где выход. На третьем месяце поняла, зачем она делает это снова. Согласие не должно было существовать только один раз. Нельзя было согласиться в начале шестимесячного обучения и автоматически считаться согласной на всё остальное. Его можно было отозвать. Сегодня. Через минуту. Посреди упражнения. После первой попытки. После десятой. Даже если вчера я делала то же самое спокойно. Даже если пять минут назад сказала, что готова. Это оказалось удивительно сложной мыслью. Не потому, что я её не понимала. Потому что слишком хорошо знала противоположную.

В центре зала оставалось много свободного пространства. Стул исчез. Тот самый деревянный стул, на котором начиналось моё обучение. В первые недели он был главным тренировочным инструментом. По крайней мере мне так казалось. Очень дорогим, если учитывать стоимость курса. Первые занятия состояли примерно из следующего: я садилась; Элиза задавала вопрос; я отвечала, что всё нормально; Элиза говорила, что нет; мы обсуждали это следующие двадцать минут.

Теперь стул использовался только после тяжёлых упражнений или когда я слишком уверенно сообщала, что совершенно не устала. Элиза в таких случаях ничего не говорила. Просто брала стул. Ставила рядом. И смотрела. Я уже научилась воспринимать это как медицинский диагноз. Если в поле зрения появлялся стул, спорить о собственном состоянии становилось бессмысленно.

На другом конце зала лежало чёрное перо. Моё. Одно из тех, которые иногда оставались после исчезновения крыльев. Первые найденные перья я собирала. Прятала. Не выбрасывала, но и не оставляла на виду. Несколько до сих пор лежали в нижнем ящике письменного стола. Рядом с письмами Совета. Остатками обручального кольца. Старой лентой Виолетты. И другими предметами, которые не хотелось видеть каждый день, но выбросить почему-то тоже было невозможно. Странная коллекция. Если кто-нибудь однажды откроет этот ящик без объяснений, вероятно, решит, что я либо очень сентиментальна, либо готовлю сложный ритуал. Часть моей жизни, помещённая в одно небольшое пространство.

Теперь перья встречались повсюду. На мельнице. Дома. Иногда в мастерской. Одно Марта нашла в коридоре и некоторое время использовала как закладку. Я обнаружила это только потому, что Теодор увидел книгу. Замер. Посмотрел на торчащее из страниц чёрное перо. Потом на Марту.

– Это биологический магический материал.

– Это закладка.

– Одно не исключает другое.

– Очень хорошо держит страницу.

– Биологический магический материал не должен применяться без установленного назначения.

Марта задумалась.

– Теперь назначение установлено. Оно держит страницу.

Теодор молчал примерно три секунды. Это было много для него. Потом забрал перо. Марта возмутилась. Мне пришлось вмешаться. В результате перо вернулось ко мне, Теодор составил устное правило хранения, а Марта объявила, что в доме становится слишком много инструкций. Софи пыталась использовать несколько перьев для украшения защитных мешочков. Идея, по её мнению, была замечательной. Чёрное перо. Тёмная ткань. Серебряная нить. Немного вышивки.

– Нет, – сказала я.

Она подняла глаза.

– Почему?

– Потому что это часть меня.

Софи посмотрела на перо. Потом на меня.

– Волосы тоже часть тебя.

Аргумент был неприятно сильным. Особенно неприятно было то, что она это знала. Пришлось уточнить:

– Волосы я тоже не разрешаю пришивать к продукции.

Софи немного подумала.

– Даже если красиво?

– Особенно если красиво.

– Почему?

– Потому что после этого мне придётся объяснять покупателям, почему в защитный мешочек зашиты части управляющей мастерской.

Она признала аргумент достаточным. Временно. Я не сомневалась, что вопрос ещё вернётся.

Перо передо мной было длинным. Почти от локтя до кончиков пальцев. Чёрное у основания. Не просто тёмное. Глубокое, плотное, будто цвет уходил внутрь и не заканчивался на поверхности. По краю проходил тёмно-багровый отлив. Когда на него падал свет из окна, перо не отражало его полностью. Будто часть сияния исчезала внутри. Я чувствовала его пространством. Тонкую точку. Отдельную. И всё-таки связанную со мной.

За последние месяцы восприятие изменилось. Раньше пространство существовало только как расстояние. Пять шагов до двери. Десять до стола. Три коридора до комнаты детей. Два дня до столицы. Несколько месяцев до проверки Совета. Расстояние было тем, что требовалось пройти. Преодолеть. Переждать. Сократить дорогой, лошадью, письмом или достаточным количеством терпения. Теперь всё ощущалось иначе. У каждого предмета было место. Не просто координата. Положение относительно пола. Стен. Земли. Других вещей. Магических линий. Живых существ. И человека, который на него смотрит. Я начинала чувствовать, что пространство не пустота между предметами. Оно само являлось чем-то. Структурой. Связями. Натяжением. Возможностью. Иногда – препятствием. Иногда – дорогой. А иногда крайне раздражающей силой, отправляющей чашки на крышу только потому, что я слишком много думаю о доме.

Моё перо ощущалось особенно ясно. Как часть тела, оставленная на другом конце комнаты. Не потерянная. Не чужая. Отделённая. Я могла различить расстояние между нами почти физически. Не шагами. Не локтями. Не длиной комнаты. Связью. Я закрыла глаза. Почувствовала каменный пол под ногами. Холод стен. Защитные линии на окнах. Элизу напротив. Перо. Тонкую магическую нить между ним и мной. Пространство складывалось вокруг этой связи. Я медленно вдохнула. Потом открыла глаза.

– Оно далеко.

– Двадцать шагов, – сказала Элиза.

Я посмотрела на перо. Потом на неё. Потом снова на перо. За это время оно, к сожалению, ближе не стало. Элиза стояла у стены. Руки сложены на груди. Спокойная. Слишком спокойная. Сегодня собственной магией она не пользовалась. Ни одной светлой линии. Ни одного поддерживающего контура рядом с моими каналами. Никакого вмешательства. Только наблюдала. В первые месяцы её магия почти постоянно находилась рядом с моей. Иногда я чувствовала её ещё до того, как успевала сама понять, что что-то идёт не так. Светлые линии ложились вдоль каналов. Удерживали. Снимали давление. Не позволяли силе ударить обратно в старый барьер. Подхватывали раньше, чем я успевала испугаться. Тогда меня это раздражало. Мне казалось, что она не доверяет мне. Теперь Элиза всё чаще просто отходила в сторону. И оказалось, что это раздражало ничуть не меньше. Потому что теперь она доверяла. А значит, ответственность за последствия тоже постепенно переходила ко мне. Неприятная сторона любого прогресса, о которой почему-то редко предупреждают заранее.