Текст книги "Запертый огонь (СИ)"

Автор книги: Анна Жар

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 41 страниц)

Глава 16. Та, что увидела клетку

Глава 16. Та, что увидела клетку

Аннета

Элизу я встретила на лесной дороге. Не в столице. Не в приёмной известного магистра. Не по рекомендации человека с безупречной репутацией, двадцатью научными работами и привычкой смотреть на пациентов так, будто они уже неправильно заполнили анкету. Не после официального запроса, составленного на дорогой бумаге, перепроверенного Лораном, переписанного секретарём и заверенного тремя печатями. Хотя именно так, по моему представлению, и должен был находиться специалист по редким магическим нарушениям. В крайнем случае – через знакомого знакомого, который однажды учился с человеком, чей троюродный дядя был женат на женщине, работавшей при академии. Но точно не в канаве возле лесной дороги. Впрочем, к этому мы ещё вернёмся.

Письмо магистру Сорелю всё ещё оставалось без ответа. Я проверяла почту каждое утро. Потом после обеда. Иногда вечером. Не потому, что нервничала. Просто письма могли приходить в разное время. Совершенно разумное объяснение. Особенно если не учитывать, что однажды я спустилась к входной двери сама, потому что услышала шаги почтальона во дворе. Это был не почтальон, а садовник. Он посмотрел на меня с уважением человека, который понял, что хозяйка дома внезапно заинтересовалась состоянием дорожки. Я похвалила гравий. Пришлось.

Поставщик, обещавший найти специалиста, сообщил Лорану, что нужный человек временно отсутствует в стране. Лоран уточнил:

– В какой?

Поставщик ответил, что не знает.

– Когда вернётся?

Тоже не знает.

– Вернётся вообще?

На этом месте поставщик, по словам Лорана, начал говорить о сложностях международных магических связей. Что в переводе с делового языка означало: «Я понятия не имею, где этот человек». Великолепно. Магистр Сорель молчал. Неизвестный специалист путешествовал по неизвестной стране с неизвестной датой возвращения. А Совет собирался приехать в нашу мастерскую в ближайшие недели. Конкретной даты, разумеется, никто не сообщил. Потому что неопределённость, очевидно, входила в официальный перечень методов работы Совета.

Магистр Орвен Тарс уже смотрел на меня так, будто видел под кожей все неправильно соединённые магические линии. Возможно, ещё и делал мысленные пометки: «Здесь нестабильность», «Здесь нарушение», «А здесь владелица объекта ведёт себя раздражающе самостоятельно». После разговора с ним прошло всего несколько дней, а у меня уже появилось ощущение, что серую мантию можно обнаружить за любой дверью.

Времени становилось всё меньше. Подходящего специалиста по-прежнему не было. Зато была поставка зимнего корня. Очень редкого. Очень дорогого. И, как выяснилось утром, частично испорченного. Потому что если жизнь не знает, чем дополнить угрозу проверки Совета, всегда можно добавить испорченные корни. Зимний корень доставляли раз в несколько месяцев. Он рос только в холодных северных районах, плохо переносил перевозку, требовал особого хранения и стоил столько, что при взгляде на счёт хотелось предложить ему отдельную комнату в доме. Из него мы делали несколько сильных защитных составов. Особенно хорошо он работал в пластинах, которые использовали для снижения жара. То есть товар был нужен. Срочно. И именно поэтому половина привезённых корней выглядела так, будто провела последние недели не в специальных ящиках, а в болоте. Поставщик утверждал, что груз повредился в дороге. Афина не согласилась. Она вообще редко соглашалась с людьми, которые пытались объяснять ей состояние растений. Утром дочь вошла в кабинет, положила передо мной три корня и сказала:

– Он врёт.

Без приветствия. Без подготовки. Я посмотрела на образцы. Первый выглядел почти нормально. Второй был темнее. Третий имел по краю сероватые пятна.

– Ты уверена?

Афина посмотрела на меня и я поняла сразу – это был неправильный вопрос.

– Да.

Потом она терпеливо объяснила. Случайное переохлаждение повреждает внешние волокна. Долгое содержание в сыром помещении меняет цвет сердцевины. При неправильной сушке появляется характерный запах. При длительной влажности – мягкость возле основания. Она разрезала один корень и показала срез. Дала понюхать. Потом принесла хороший образец для сравнения. Через десять минут даже я могла отличить корень, случайно пострадавший в дороге, от корня, который несколько недель лежал в сыром подвале и размышлял о бессмысленности существования. Поставщик лгал. Причём плохо.

Лоран предложил отправить официальную претензию с приложением заключения Афины. Фотографиями. Расчётом ущерба. Требованием заменить партию. Это был правильный путь. Разумный. Спокойный. Юридически безупречный. Я решила проверить груз лично. Не потому, что не доверяла Лорану. После встречи с Тарсом дом стал казаться слишком тесным.

Раньше я любила его тишину. Знала каждый звук. Шаги детей. Двери мастерской. Тележку из оранжерей. Голос Марты в коридоре. Теперь любой шум снаружи заставлял меня прислушиваться: колёса возле ворот, чужой голос, звонок, письмо. Я несколько раз ловила себя на том, что стою возле окна и смотрю на дорогу. Представляла людей Совета в мастерской. Как они открывают шкафы. Проверяют артефакты. Спрашивают работников. Заходят в оранжереи. Идут по коридору к жилой части дома. К комнате Теодора. Вот на этом месте воображение обычно следовало прекращать. Я пыталась. Получалось плохо.

Хотелось хотя бы на несколько часов уехать. Сделать что-нибудь понятное. Простое. Материальное. Посмотреть на корни. Поспорить о цене. Получить замену. Вернуться домой. Очень простой план. Никакой магии. Никакого Совета. Никаких детских воспоминаний. Только испорченные растения и нечестный торговец. Наивно. Обычно именно такие планы заканчивались хуже всего.

Я ехала проверять поставку зимнего корня и потеряла сознание прямо в экипаже. Очень достойно. Особенно для женщины, которая утром уверяла Марту, что прекрасно себя чувствует и совершенно способна самостоятельно проехать несколько часов. Марта спросила:

– Вам точно стоит ехать?

Я ответила:

– Конечно.

Теперь, оглядываясь назад, подозреваю, что судьба услышала это «конечно» и решила вмешаться из принципа. Сначала появились знакомые признаки. Левая рука онемела. Сначала кончики пальцев. Потом ощущение поползло выше. Я несколько раз сжала ладонь. Пальцы слушались. Это меня успокоило. Ненадолго. Перед глазами потемнело по краям. Будто кто-то медленно закрывал шторы. Сердце сделало несколько слишком быстрых ударов. Потом один особенно сильный. А потом на мгновение будто остановилось, решая, стоит ли продолжать. Я мысленно предложила ему не драматизировать. Сердце не впечатлилось. Я сидела у окна и пыталась дышать медленно. Вдох. Выдох. Ещё раз. Главное – не паниковать. Очень полезный совет. Особенно когда организм уже начал паниковать самостоятельно и без моего участия.

Кучер что-то спросил снаружи. Голос донёсся приглушённо. Я не разобрала слов. Хотела ответить. Не получилось. Дорога перед экипажем вытянулась. Я сразу поняла, что это не магия. За последние годы я всё-таки научилась различать, когда работала сила, неправильным становилось само пространство. Дверь действительно оказывалась дальше. Коридор растягивался. Расстояние переставало соответствовать тому, что видели глаза. Это было страшно, но хотя бы объективно. Сейчас пространство не менялось. Менялась я. Деревья расплывались. Поворот дороги одновременно находился рядом и очень далеко. Колёса будто стали стучать медленнее. Потом быстрее. Потом звук вообще начал уходить куда-то в сторону. Я вцепилась пальцами в край сиденья. Ткань под ладонью показалась единственной надёжной вещью в мире. В последний момент успела сказать кучеру остановиться. По крайней мере, мне показалось, что сказала. Возможно, только выдохнула. Возможно, издала звук, который опытный кучер интерпретировал как просьбу немедленно остановить экипаж. Очень надеюсь. Потому что альтернативный вариант выглядел менее достойно. Потом мир исчез. Без боли. Без звуков. Словно кто-то просто погасил свет.

Очнулась я на земле. Это сразу показалось подозрительным. Я совершенно точно не планировала лежать на лесной дороге. Первым пришёл запах. Мокрая хвоя. Сырая земля. Дым от экипажного фонаря. Лошади. И ещё что-то травяное. Горькое. Резкое. Похожее на полынь, только сложнее. Под головой лежало что-то мягкое. Я слегка повернула лицо. Плащ сложенный в несколько раз. Не мой. Мой оставался в экипаже. Первая разумная мысль после потери сознания оказалась: «Надеюсь, этот плащ не дорогой». Очень полезно расставляю приоритеты. Надо мной склонилась женщина лет сорока. Светло-русые волосы были собраны низко на затылке. Несколько прядей выбились возле висков, но не делали её растрёпанной. Скорее показывали, что последние полчаса она занималась чем-то полезнее, чем проверяла причёску. Голубые глаза смотрели спокойно и внимательно. Не холодно. Это была важная разница. Я слишком недавно видела бесцветные глаза Тарса, чтобы не оценить наличие нормального человеческого оттенка. Лицо красивое. Правильные черты. Высокий лоб. Спокойный рот. И выражение человека, который привык сначала решать проблему, а уже потом спрашивать, кто виноват. Так выглядели люди, которым не требовалось повышать голос. Они просто говорили и окружающие почему-то начинали слушать. На женщине было тёмное дорожное платье. Практичное. Без лишней вышивки. Короткий серо-зелёный плащ. На поясе висели несколько небольших сумок. Футляр с инструментами. Какие-то металлические коробочки. Связка сушёных трав. Маленький нож. Стеклянный флакон.

Я автоматически поискала знакомые знаки. Родовой герб. Нет. Эмблема лекарской гильдии. Нет. Знак академии. Тоже нет. Серебряный круг Совета. Нет. Последнее успокоило сильнее всего. Совсем немного. Женщина заметила, что я пришла в сознание.

– Не двигайтесь.

Голос оказался низким и ровным. Без той искусственной мягкости, которой лекари иногда говорят с пациентами перед особенно неприятной процедурой. Я проверила руки. Пальцы шевелились. Хорошо. Ноги. Тоже. Ещё лучше.

– Я и не собиралась.

Женщина посмотрела на меня. Потом медленно опустила взгляд на мою руку, которой я уже пыталась опереться о землю. Я тоже посмотрела на неё. Рука действительно несколько подрывала убедительность заявления.

– Лжёте, – сказала женщина.

– Немного.

Она кивнула.

– Хорошо.

– Что именно хорошо?

– Значит, сознание ясное.

Я задумалась.

– Это довольно низкий порог ясности.

– После обморока на дороге – вполне достойный.

Мне уже начинал нравиться её подход. Не вполне убедительный, но для дорожной диагностики, вероятно, достаточно. Я снова попыталась сесть. Мир немедленно качнулся. Деревья наклонились влево. Экипаж – вправо. Земля подо мной решила сделать вид, что находится на корабле. Женщина положила ладонь мне на плечо и без особого усилия вернула обратно.

– Я сказала не двигаться.

– Я проверяла.

– Что?

– Действительно ли не стоит.

На этот раз в её глазах мелькнуло что-то похожее на раздражённое веселье.

– И?

Я снова легла на сложенный плащ.

– Эксперимент подтвердил вашу гипотезу.

– Рада, что вы доверяете научному методу.

– Я вообще очень образованный пациент.

– Это худшие пациенты.

– Почему?

– Потому что считают, что если знают название симптома, то могут его игнорировать.

Я открыла рот. Закрыла. Справедливо. Неприятная женщина. Очень наблюдательная. Где-то рядом нервно фыркнула лошадь. Кучер что-то говорил другому человеку. Дождь почти закончился, но с веток всё ещё падали тяжёлые капли. Одна попала мне на щёку. Я поморщилась. Женщина протянула руку и коснулась двумя пальцами моего запястья. Я напряглась. Она сразу заметила.

– Пульс.

– Я поняла.

– Тогда перестаньте смотреть на меня так, будто я собираюсь вас ограбить.

– У вас нож на поясе.

– Для трав.

– Все люди с ножами говорят что-нибудь подобное.

Она посмотрела на меня несколько секунд. Потом уголок её рта чуть поднялся.

– А вы всегда разговариваете, когда вам плохо?

– Нет.

Я подумала.

– Иногда ещё спорю.

– Уже заметила.

Пальцы на моём запястье задержались дольше положенного. Её выражение изменилось. Веселье исчезло, осталась сосредоточенность. Она приложила вторую руку чуть выше и закрыла глаза. И я почувствовала магию. Не давление. Не холод. Не вторжение. Тёплое, очень осторожное прикосновение. Словно кто-то провёл ладонью вдоль внешней стороны закрытой двери, не пытаясь её открыть. Клетка внутри сразу напряглась. Женщина открыла глаза. Посмотрела на меня уже совершенно иначе.

– Интересно.

Я устало вздохнула.

– Обычно это слово мне не нравится.

– Мне тоже.

– Тогда зачем сказали?

– Потому что «очень плохо» звучит менее обнадеживающе.

Я замерла. Она ещё секунду выдержала серьёзное лицо, потом добавила:

– Шучу.

– Неудачно.

– Зато вы снова очень хорошо реагируете.

Я посмотрела на неё. Она была совершенно спокойна. Рядом пахло мокрым лесом, травами и дымом. Где-то в нескольких шагах стоял мой экипаж. В сумке лежали документы по испорченному зимнему корню. Совет собирался проверить мастерскую. Магистр Сорель не отвечал. Нужный специалист исчез в неизвестной стране. А я лежала на чужом плаще посреди лесной дороги и позволяла неизвестной женщине исследовать мой пульс. У меня был очень простой план. Посмотреть корни. Поспорить о цене. Вернуться. Нужно было уже запомнить: если мне кажется, что день обещает быть простым, лучше сразу оставаться дома.

Женщина не сильно прижала ладонь к моему плечу. Даже не особенно настойчиво. Но так, что я почему-то осталась лежать. Она сделала это не магией, а уверенностью человека, который точно знал, какое усилие необходимо приложить, чтобы пациент не совершил очередную глупость. И, судя по её выражению лица, уже заранее предполагал, что пациент попытается.

– Кто вы? – спросила я.

Она не ответила сразу. Сначала взяла меня за запястье и проверила пульс. Потом подняла мою ладонь, внимательно осмотрела ногти. Я проследила за её движениями. Кажется, ногти не сообщили ничего особенно интересного. После этого женщина наклонилась ближе и слегка оттянула мне нижнее веко. Я моргнула. Очень близкое знакомство для человека, который до сих пор не сообщил даже имени. Обычно между «здравствуйте» и попыткой заглянуть человеку под веко проходило хотя бы несколько минут.

– Элиза, – наконец сказала она.

– Только?

– Для начала достаточно.

Элиза. Без фамилии. Без звания. Без названия рода. Без академической степени. Без рекомендательного письма. Лоран сказал бы, что доверять такому представлению категорически нельзя. Теодор потребовал бы фамилию, место жительства, род занятий, список прежних нарушений и, вероятно, письменное подтверждение личности. У меня кружилась голова. Поэтому одно имя показалось вполне приемлемым объёмом информации.

– Вы лекарь?

Элиза всё ещё держала мои пальцы.

– Иногда.

Я нахмурилась.

– Маг?

– Почти всегда.

Вот. Я замолчала. Не потому, что вопросы закончились. Просто пыталась понять, что именно означает человек, который «иногда лекарь» и «почти всегда маг». Возможно, существовало какое-то расписание: по понедельникам лекарь, со вторника по субботу маг, а в воскресенье выходной. Или в свободное время она занималась чем-то ещё. Например, ходила по лесным дорогам, находила потерявших сознание незнакомых женщин и отвечала на простые вопросы так, чтобы после каждого ответа возникало ещё три.

Элиза подняла руку. Провела пальцами над моей грудью не касаясь. Я сразу напряглась. Она заметила и ничего не сказала. Сначала не произошло ничего. Воздух между её ладонью и моим телом оставался обычным. Лес вокруг шумел. Лошадь переступила копытами. Где-то рядом тихо потрескивал фонарь. Потом её магия коснулась внешнего узла. Я почувствовала это мгновенно. Клетка внутри отозвалась не привычным давлением и не тупой болью, к которой я уже почти научилась приспосабливаться. Сильным ударом. Будто металлические прутья разом сдвинулись внутрь и впились прямо в сердце. Я вскрикнула. Тело выгнулось само. Перед глазами вспыхнуло белым светом. Элиза убрала руку быстрее, чем я успела вдохнуть. Боль не исчезла сразу. Ещё несколько мгновений она держалась под рёбрами, острая и тяжёлая. Потом медленно отступила. Оставила после себя слабость. Такую, будто я только что пробежала несколько миль. Чего я, разумеется, никогда бы не сделала добровольно даже в полностью здоровом состоянии. Кучер шагнул к нам.

– Госпожа?..

Элиза, не оборачиваясь, подняла ладонь. Просто ладонь. Кучер остановился. Я посмотрела на неё. Впечатляюще. Мне обычно требовались слова. Иногда несколько. Иногда угроза лишить кого-нибудь выходного. Элизе хватило руки. Она нахмурилась и впервые с момента моего пробуждения её лицо по-настоящему изменилось. До этого она была спокойной. Сосредоточенной. Немного раздражающе уверенной. Теперь появилось что-то другое. Не тревога. Злость. Холодная. Очень конкретная.

– Кто это сделал?

Я попыталась вдохнуть глубже. Рёбра немедленно напомнили, что не одобряют резких решений.

– Что?

– Запер вас.

Не «закрыл каналы». Не «ограничил магию». Не «наложил контур». Запер вас. Слово оказалось неправильным. Слишком точным. Страх поднялся раньше мысли. Тот же. Мгновенный. Знакомый. Такой появлялся рядом с серыми мантиями. С документами Совета. Со знаком круга, перечёркнутого тремя линиями. С голосом Орвена Тарса.

– Никто.

Элиза посмотрела на меня без раздражения и осуждения.

– Ложь.

Прозвучало как диагноз. Пульс учащён. Кожа бледная. Пациентка лжёт. Следующий симптом.

– Я сама, – сказала я.

На этот раз она не ответила сразу. Её взгляд переместился к моей груди. Потом выше к плечам, к основанию шеи. Я почти физически ощущала, как она рассматривает то, чего сама увидеть не могла. Линии. Узлы. Клетку.

– Внешний слой – возможно, – сказала Элиза. – Основной каркас старше.

Сердце сжалось уже без её магии.

– Насколько старше?

Она посмотрела мне в глаза.

– Детский.

Я перестала дышать. Лес вокруг вдруг стал слишком тихим. Хотя ничего не изменилось. Над дорогой каркнула птица. Лошадь переступила и звякнула сбруей. С ветки упала вода. Всё происходило как раньше. Просто внутри стало пусто. Я знала. После ритуала я видела старые нити. Чувствовала чужую структуру под собственной. Вспоминала серые мантии. Голос отца. Круг. Мать возле двери. Но одно дело – подозревать. Собирать куски. Говорить себе, что память могла всё исказить. Совсем другое – услышать от незнакомого мага после одного прикосновения: детский.

– Вы уверены?

– Да.

Никакого «возможно». Никакого «похоже». Никакой осторожной формулировки, за которую можно было бы уцепиться.

– Можно подробнее?

Элиза не ответила. Сначала посмотрела мне в лицо очень внимательно. Настолько, что мне захотелось спросить, не появилось ли там что-нибудь новое.

– Сначала скажите, хотите ли жить.

Я моргнула.

– Простите?

– Хотите ли вы жить?

Очень странный вопрос. Особенно человеку, который лежит на лесной дороге после обморока. Обычно в таких обстоятельствах спрашивают, как зовут, какой сегодня день и не тошнит ли. Элиза решила сразу перейти к смыслу существования.

– Разумеется.

– Нет.

Я нахмурилась.

– Что «нет»?

– Не разумеется.

Она спокойно села рядом на собственный дорожный мешок. Очень практично. Человек мог обсуждать вопросы жизни и смерти, но пачкать платье без необходимости не собирался.

– Люди часто хотят не умереть, – сказала она. – Но не хотят жить. Это разные вещи.

Я смотрела на неё и с каждым мгновением понимала всё меньше. Мне нужно было знать, что происходит с магией. Почему я падаю в обморок. Что сделает Совет, если увидит структуру. Сколько времени у меня осталось. Философские разговоры о смысле жизни можно было прекрасно провести потом. Желательно за чаем. С пирогом. В помещении.

– У меня четверо детей.

Мне показалось, этого ответа достаточно. Он объяснял всё. Я обязана жить. Им нужна мать. Теодору – человек, который не позволит Совету превратить его в набор показателей. Софи – человек, который вовремя отбирает ножницы, свечи, ножи и всё остальное, что она случайно решила использовать в эксперименте. Афине – дом, где стены не двигаются и взрослые хотя бы пытаются быть предсказуемыми. Виолетте – возможность уехать учиться и не проверять каждое утро почту из страха узнать, что мать умерла в её отсутствие. Я обязана. Элиза не кивнула. Это раздражало.

– Это ответ про обязанности, – сказала она. – Я спросила про вас.

Вот теперь я действительно разозлилась. Очень полезное чувство. Гораздо полезнее головокружения. Раздражение хотя бы возвращало кровь к лицу.

– Не понимаю.

– Понимаете.

– Нет.

– Просто не привыкли отвечать.

Я отвернулась и посмотрела на дорогу, на колёса экипажа, на мокрые деревья. Кучер отошёл немного дальше и теперь очень старательно смотрел в противоположную сторону. Делал вид, что ничего не слышит. Прекрасное воспитание. Вероятно, слышал каждое слово. Но люди, работавшие в нашем доме достаточно долго, давно привыкли узнавать семейные тайны где-нибудь между конюшней, кухней и случайным обмороком хозяйки на дороге.

Хотела ли я жить? Не работать. Не содержать мастерскую. Не растить детей. Не удерживать дом от распада. Не выполнять обещания. Не делать всё, потому что больше некому.

Жить.

Вопрос оказался неприятнее диагноза. Пять лет назад, когда сердце остановилось, там была тишина. Я помнила её. Не боль. Не страх. Тишину и облегчение. Совсем короткое. Постыдное. Но оно было. Потом я очнулась и решила, что обязана остаться. Ради детей. Ради дома. Ради всего, что ещё не закончено. Ни разу после этого не спросила себя, хочу ли.

– Я хочу жить, – сказала я.

Слова прозвучали неуверенно. Будто я произносила их впервые. Будто примеряла новое платье и пока не решила, подходит ли оно. Элиза не потребовала повторить. Не попросила сказать убедительнее. Просто кивнула.

– Хорошо. Тогда придётся открыть клетку.

– Нет.

Сразу. Громче, чем говорила до этого. Кучер, вероятно, услышал даже с того места, куда так деликатно отошёл. Элиза не вздрогнула. Не начала объяснять, что всё будет хорошо. Не сказала «успокойтесь». За это я уже могла её почти уважать.

– Почему?

– Я опасна.

– Кто сказал?

Вопрос последовал так быстро, словно она ждала именно этих слов.

– Я чуть не убила дочь.

И сразу увидела Афину. Девять лет. Кровь на виске. Испуганное лицо. Напряжённые плечи. Мой собственный ужас.

– Когда? – спросила Элиза.

– Пять лет назад.

– И после этого вы заперли магию?

– Да.

– Без наставника?

– Да.

Элиза закрыла глаза. Коротко и очень выразительно. Так закрывают глаза люди, которым сообщили нечто настолько глупое, что мозгу требуется несколько секунд, чтобы выбрать приличную реакцию.

– Очень глупо.

– Мне уже говорили.

Марта. Виолетта. Лекарь. Лоран. Последний вообще ничего не сказал просто посмотрел. Иногда молчание Лорана было длиннее полноценной лекции.

– Недостаточно часто, – сказала Элиза.

Я села. На этот раз она не остановила. Наверное, решила, что для спора о собственной смертности пациенту положено вертикальное положение. Мир немедленно качнулся. Пришлось упереться ладонями в землю. Элиза терпеливо подождала, пока деревья вернутся на свои места.

– Я не открою клетку.

Голос прозвучал слабее, чем хотелось. Элиза ответила сразу:

– Тогда умрёте.

Спокойно. Без паузы. Не «можете». Не «существует вероятность осложнений». Не «в долгосрочной перспективе прогноз неблагоприятен». Очень эффективный способ избежать недопонимания. Я смотрела на неё.

– Когда?

Собственный вопрос прозвучал неожиданно деловито. Как будто я уточняла срок оплаты поставки. Элиза слегка наклонила голову.

– Точно не скажу. Полгода. Год. Возможно, два, если нагрузка останется такой.

Полгода. Виолетта уже будет в академии. Возможно, успеет прожить там несколько месяцев. Я могла не дожить даже до её первого возвращения домой на каникулы. Теодору будет семь. Афине пятнадцать. Софи десять. Два года звучали почти щедро. Всё равно мало. Недопустимо мало.

Я смотрела на Элизу, её лицо начало расплываться. На этот раз не из-за болезни.

– Вы уверены?

– Не совсем, но достаточно.

Опасное слово. У Элизы оно звучало иначе. Не как попытка спрятаться от ответа, а как признание границы. Она не знала точную дату. Не делала вид, что знает. Не обещала мне красивую цифру только потому, что я хотела её услышать. Но знала достаточно, чтобы сказать: ждать нельзя.

– Что происходит?

Элиза устроилась напротив удобнее. Скрестила руки на коленях. И начала объяснять так, будто разговаривала не с магом, а с человеком. Это было неожиданно приятно.

– Ваш резерв растёт. Клетка – нет. Магия продолжает накапливаться, но выхода у неё нет. Она давит на сердце, каналы, нервную систему, память. Каждый выброс, который должен уходить наружу, остаётся внутри тела.

Я представила сосуд и воду, которую продолжают наливать под закрытую крышку. Потом крылья, растущие за каменной стеной. Эта картина понравилась мне значительно меньше.

– Я не чувствую выбросов.

– Чувствуете.

– Нет.

– Головные боли.

Я замолчала.

– Обмороки.

Ещё тише.

– Онемение.

Она посмотрела на мою левую руку.

– Сердцебиение.

Я сжала губы.

– Проблемы с расстоянием.

Я резко подняла взгляд. Она перечислила всё. Даже то, о чём я не говорила.

– Откуда?..

– Я вижу структуру.

– Как?

– Это мой дар.

– Кто вы?

Имя уже было. Этого становилось категорически недостаточно. Элиза улыбнулась впервые. Совсем немного.

– Наставница. Если согласитесь.

Вот так просто. Я неделями искала специалиста. Писала письма. Ждала ответов. Просила поставщиков. Считала расходы. Составляла списки. Перебирала рекомендации. А наставница сидела передо мной на дорожном мешке посреди леса и предлагала обучение так, будто речь шла о нескольких уроках верховой езды.

– Почему?

– Что почему?

– Почему хотите помочь?

Элиза пожала плечами.

– Потому что могу.

Я посмотрела на неё.

– Люди редко делают что-то только поэтому.

Улыбка стала чуть заметнее.

– Верно. Ещё потому, что ваша сила интересна.

Внутри всё сразу напряглось. Тарс тоже говорил об интересе. Исследовательском. И после его интереса мне почему-то не хотелось слышать это слово ещё лет двадцать.

– Исследование?

Элиза заметила мою реакцию. Она, похоже, замечала вообще всё, что я предпочитала скрывать.

– Нет. Обучение. Разница в согласии.

Я замерла. Согласие. Правильное слово. Теодору бы понравилось. Возможность спросить. Возможность отказаться. Возможность остановить процесс. То, чего не было у пятилетней девочки, сидевшей внутри круга.

– Вы связаны с Советом?

– Была.

– Была?

Это объясняло слишком многое. Знание барьеров. Способность увидеть старую структуру. Реакцию на детский контур. Не объясняло только одного. Почему бывший представитель Совета ходит по лесной дороге без экипажа, носит травы на поясе и знакомится с людьми под именем «Элиза, для начала достаточно».

– Они считают меня неудобной.

– Почему?

– Я задаю неправильные вопросы.

Я вспомнила лист Теодора. Если представитель Совета задаёт неправильный вопрос, уточнить цель.

– Какие?

Улыбка исчезла.

– Например, почему детей калечат ради спокойствия взрослых представителей рода.

Холод прошёл по коже. Не от страха перед ней. От лёгкости, с которой она назвала то, что произошло. Калечат. Не защищают. Не стабилизируют. Не ограничивают опасный дар ради будущего ребёнка. Калечат. Одно слово уничтожило двадцать лет красивых формулировок. Элиза смотрела на меня. Не торопила и не добавляла ничего.

– Вы знаете Орвена Тарса?

– Да.

Сразу. Без паузы.

– Он участвовал?

Я не уточнила в чём. Она поняла.

– В вашем барьере есть его почерк.

Тишина. Кучер отступил ещё на пару шагов. Возможно, решил, что следующие семейные тайны уже требуют большего расстояния. Ветер шевельнул ветви. Внутри клетки что-то ударилось о стену. Один раз. Тяжело.

– Отец тоже?

– Вероятно.

Никакого утешения.

– Мать?

– Не знаю. Нужно видеть документы. Или её саму.

Натали могла пытаться остановить. Могла согласиться. Могла не иметь выбора. Могла выбирать между плохим и худшим. Воспоминания не давали ответа. Только голос. Дверь. Серый цвет.

– Отец жив.

Я сказала это не вопросом, скорее проверяла саму мысль. Элиза спокойно ответила:

– Знаю.

Я замерла.

– Откуда?

Она ненадолго отвела взгляд. Первый раз за весь разговор. Словно решала не что сказать, а сколько.

– Его имя есть в старых записях Совета. У него новый родовой контракт. Другая семья. Трое детей.

Лес исчез. Не буквально. Просто перестал существовать. Остались четыре короткие вещи. Новый родовой контракт. Другая семья. Трое детей. Не слух Натали. Не старая семейная обида. Не предположение. Записи Совета. Больше двадцати лет. Он ушёл от матери. Не общался со мной. Не видел своих внуков. Но его имя всё ещё было в документах о моём теле. Он участвовал в решении. Согласовывал барьер. Знал условия. А потом построил другую жизнь. Женился. Растил других детей. Трое. Мои братья или сёстры. Люди, о существовании которых я не знала. Возможно, они знали обо мне. Возможно, нет. Возможно, отец рассказывал им, что когда-то у него была дочь. А возможно, нестабильная дочь плохо подходила к истории нового правильного рода. Я посмотрела на Элизу.

– Он знал, что я умираю?

Она нахмурилась.

– Сейчас? Вряд ли. По вам нет актуальных отчётов.

Это должно было успокоить. Почему-то не успокоило.

– А раньше?

Элиза не ответила сразу.

– Он знал, что барьер опасен.

Грудь сжалась.

– И?

Она посмотрела на меня. Ничего не сказала. Не нужно было. Ответ уже существовал. Он знал. И согласился. Возможно, считал риск допустимым. Возможно, решил, что опасная дочь лучше живой, но запертой, чем свободной и непредсказуемой. Возможно, ему очень убедительно объяснили, что всё делается ради моей безопасности. У правильных систем всегда находились правильные слова. Даже когда ребёнку строили клетку внутри собственного тела. Возможно, отец решил, что дочь со слабым даром, провалами в памяти и послушной магией гораздо удобнее дочери с крыльями, способной однажды появиться на семейном приёме и окончательно испортить ему репутацию. Особенно если крылья были чёрными. Для старых родов цвет вообще имел значение. Белое – благородство. Золотое – власть. Серебряное – чистота линии. Чёрное, подозреваю, означало необходимость срочно вызвать Совет. Я посмотрела на Элизу.

– Моя мать говорила, что он просто ушёл.

Она чуть склонила голову.

– Люди часто называют «просто ушёл» то, что потом разрушает других на десятилетия.

Очень неприятная женщина. Говорила мало. Попадала точно.

Я отвернулась. Посмотрела на лес. Мокрые ветви. Тёмная дорога. Грязь возле колёс. Всё вокруг было значительно проще людей. Дерево либо стояло, либо падало. Корень либо был здоров, либо гнил. Никто не называл двадцать лет молчания «неудачно сложившимися обстоятельствами». Натали тоже не отвечала на мои письма. Мать вообще обладала удивительным талантом исчезать именно тогда, когда у меня появлялись вопросы.