Текст книги "Запертый огонь (СИ)"

Автор книги: Анна Жар

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 41 страниц)

Софи смотрела ей вслед. На её лице больше не было радостного возбуждения. Только растерянность.

– Музыки больше не будет?

– Будет, – сказала я.

Гермонд одновременно произнёс:

– Пока нет.

Мы посмотрели друг на друга. Софи нахмурилась. Она перевела взгляд с меня на отца и обратно.

– Кто из вас главный?

Тишина стала почти смешной. Почти. Слуга у стены вдруг проявил чрезвычайный интерес к подсвечнику.

– Сейчас иди к Виолетте, – сказала я. – И не спорь.

– Я никогда.

Гермонд посмотрел на дочь. Я закрыла глаза.

– Софи.

– Уже иду.

Она соскользнула со стула и убежала. На выходе прихватила с блюда кусочек пирога. Я заметила, но решила, что в доме существуют преступления серьёзнее. Афина встала сама.

– Можно я тоже?

Она спросила так тихо, будто боялась, что ей придётся остаться с нами.

– Конечно.

Она ушла. Дверь закрылась. Мы остались втроём – я, Гермонд и Теодор, который снова проснулся и начал недовольно сопеть. Он зашевелился в колыбели, сморщил нос и сжал кулаки. Ещё мгновение – и сопение обещало превратиться в полноценное заявление о семейном кризисе.

– Ты позволяешь Виолетте слишком многое, – сказал Гермонд.

– Ты слишком мало знаешь, чтобы оценивать.

– Она ребёнок.

– Да.

– Тогда должна понимать границы.

– Она понимает.

Лучше, чем кто-либо в этом доме. Понимает, какие счета мы не можем оплатить. Какие вещи я продала. Почему отец приезжает на одну ночь. Почему мать каждый раз защищает его, хотя уже не верит собственным объяснениям. Гермонд посмотрел на дверь.

– Не похоже.

Я взяла Теодора на руки. Он сразу ухватился за мой палец. Губы задрожали, но плакать он передумал.

– Ты обещал Софи посмотреть камни.

Гермонд замер. Взгляд его стал усталым.

– Сейчас неподходящий момент.

Конечно. Для обещаний всегда находился неподходящий момент. Работа. Усталость. Ссора. Утро. Дорога.

– Конечно.

– Аннета.

– Что?

– Не превращай всё в обвинение.

– Я не превращаю. Ты сам прекрасно справляешься.

Он резко встал. Стул ударился о пол. Теодор вздрогнул. Гермонд посмотрел на сына, но не сел.

– Я уеду раньше.

Вот оно – наказание. Не мне. Детям. Но Гермонд, вероятно, этого не понимал. Или понимал, но считал, что я сама вынудила его.

– Сейчас?

– На рассвете.

– Ты и так собирался.

Он посмотрел на меня и всё понял. Ничего не сказал. Несколько мгновений мы стояли друг напротив друга. Он – прямой, холодный, безупречно одетый. Я – с ребёнком на руках, в платье, на рукаве которого осталось пятно от яблочного пюре. Когда-то я знала, как подойти к нему после ссоры. Когда-то могла коснуться его руки, заставить улыбнуться, сказать, что мы оба устали. Теперь между нами стояло слишком много несказанного.

Гермонд вышел из столовой. На лестнице послышались его шаги. Он не пошёл к детям. Не постучал в комнату Виоллеты. Не выполнил обещание Софи. Он направился в кабинет. Разумеется. Там же всё было проще. Бумаги не обижались. Счета не задавали вопросов. Южные владения не спрашивали, любят ли их.

Ночью я проверяла детей. В доме стихли голоса. Слуги погасили большую часть свечей. В коридорах горели только ночные кристаллы, отбрасывая на стены бледные пятна света. Из кабинета Гермонда доносился шелест бумаги. Он всё ещё работал. Или делал вид. Виолетта не спала. Софи лежала рядом с ней и рассказывала что-то про камни. Дверь была приоткрыта, и я остановилась в коридоре. Софи говорила шёпотом, но её шёпот был почти таким же громким, как обычная речь.

– А этот похож на драконий зуб. Только маленький. Может, детский.

Виолетта ответила что-то слишком тихо. Афина сидела на полу, прислонившись спиной к кровати. В руках она держала книгу, но не читала. Я не вошла. Они были вместе. Иногда детям не нужен взрослый. Особенно если взрослые только что всё испортили. Я прикрыла дверь немного плотнее и пошла в детскую.

Теодор спал. Кулаки лежали по обе стороны головы. Одеяло снова сбилось к ногам, и я поправила его. Новый артефакт в ящике мягко светился серебром. Артефакт будет защищать. Надёжно. Дорого. Прекрасная вещь. Я стояла перед ним и думала, что Гермонд, вероятно, действительно считает себя хорошим отцом. Он платит обеспечение. Посылает учителей. Покупает защиту. Замечает силу сына. Принимает решения о будущем семьи. В его мире забота измерялась качеством артефактов и своевременностью денежных переводов. Возможно, он просто не понимал другого языка. Не понимал, зачем сидеть рядом с ребёнком, пока тот показывает тридцать два камня. Зачем прощаться утром. Зачем предупреждать о приезде. Зачем говорить дочери не только то, что она выросла, но и то, что он рад её видеть.

Когда-то я считала, что должна его научить. Показывала. Объясняла. Просила. Потом – что должна научиться сама. Понять его способ любить. Не требовать невозможного. Принимать дорогие подарки как доказательство того, что он думает о нас.

Теперь не знала. Если человек всё время говорит на языке, который ранит остальных, достаточно ли объяснения, что другого языка он не знает?

Я наклонилась над колыбелью. Теодор открыл глаза. Несколько секунд смотрел на меня, потом снова закрыл.

– Спи, – прошептала я. – Хотя бы ты ничего не обещал.

На рассвете экипаж выехал со двора. Я услышала, как внизу открылась входная дверь. Потом – голоса слуг, скрип ступеней, стук копыт. Гермонд не зашёл ко мне. Возможно, считал, что мы уже всё сказали. Возможно, не хотел будить. Возможно, торопился. У него всегда находилось разумное объяснение.

Дети спали. Все кроме Виолетты. Я увидела её у окна верхнего этажа. Она стояла за занавеской в ночной рубашке и смотрела вниз. Гермонд уже садился в экипаж. На мгновение мне показалось, что он поднимет голову. Не поднял. Лакей закрыл дверцу. Кучер тронул поводья. Экипаж покатился к воротам. Гермонд не посмотрел вверх. Виолетта стояла у окна, пока экипаж не скрылся за поворотом. Потом отошла.

В письме, которое я получила спустя пять дней, было только: «Расходы на замену одного окна утверждены. Занятия музыкой временно приостановить. По вопросу кровли решение остаётся прежним».

О Софиных камнях – ни слова. О Виолетте – ни слова. О том, что он не попрощался с детьми, – тоже.

Тогда я сложила письмо и убрала его в нижний ящик стола. Теперь, почти два месяца спустя, оно всё ещё лежало там.

Я вернулась взглядом к черновикам на столе. До дня рождения Софи оставалось девять дней. Я всё равно отправила приглашение. Не потому, что верила в его приезд. Потому что пока не знала, как объяснить дочери, что взрослый человек может любить её и всё равно постоянно выбирать что-то другое.

Глава 3. Максимально корректный конец

Глава 3. Максимально корректный конец

Аннета

В день рождения Софи Гермонд не приехал. Это не стало неожиданностью. Неожиданностью стало то, что я всё равно просыпалась от каждого звука колёс за воротами.

Первый экипаж проехал по дороге ещё до рассвета. Колёса грохотали по промёрзшим колеям, лошади тяжело фыркали, а кучер громко выругался возле поворота, где дорогу размыло осенними дождями. Я лежала в постели, не открывая глаз, и слушала, как шум приближается. Сначала едва различимый. Потом отчётливый. Вот экипаж достиг каменных столбов у ворот. Вот лошади замедлили шаг. Вот сейчас сторож откроет створки.

Я села и нащупала халат. Экипаж проехал мимо. Звук колёс постепенно растворился в темноте. Наверное, торговец направлялся в соседний город. Или лекарь. Или кто-нибудь возвращался домой после слишком долгого вечера. Домой. Очень удобное направление, если человек помнит, где находится его дом.

Я снова легла. Через час проснулся Теодор. Его плач оказался значительно надёжнее любого дорожного шума. Он не проехал мимо, не растворился за поворотом и не заставил меня напрасно ждать. Теодор всегда сообщал о своём прибытии в новый день лично, громко и без участия юристов.

Когда я вошла в детскую, Марта уже стояла возле колыбели.

– Сегодня я первая, – сказала она.

– Поздравляю.

– Это не соревнование.

– Разумеется. В соревновании обычно существует приз.

Марта подняла Теодора и передала мне. Сын немедленно ухватился за ворот халата. Волосы у него после сна торчали в разные стороны, белая прядь над ухом казалась особенно яркой, а выражение лица сообщало, что качество ночного обслуживания вновь не соответствовало его ожиданиям.

– Он голодный, – сказала Марта.

– Я догадалась по официальной жалобе.

За окном снова послышался стук копыт. Я повернула голову слишком быстро и Марта заметила. Она замечала всё, что я предпочитала скрыть.

– Это молочник, – сказала она.

– Я знаю.

– Вы ещё не посмотрели.

– Он приезжает в это время.

– Господин обычно приезжает позже.

Я посмотрела на неё.

– Я ничего не сказала.

– Я тоже.

Очень удобно иметь в доме человека, способного спорить без использования прямых обвинений.

Я села у колыбели и устроила Теодора на руках. Сын начал есть, успокоился и почти сразу закрыл глаза. Для него день рождения сестры ничем не отличался от любого другого дня. Еда появлялась вовремя. Мать была рядом. Мир сохранял приемлемую устойчивость.

Я смотрела на его белую прядь и думала, что Гермонд не увидит сына сегодня. Впрочем, это тоже не стало неожиданностью. Посыльный вернулся накануне вечером без ответа. Он передал письмо лично секретарю Гермонда. Секретарь сообщил, что господин де Фенуар ознакомится с ним при первой возможности. Первая возможность, вероятно, относилась к тому же времени, что и «потом». То есть могла наступить через час, через год или никогда.

Я всё равно распорядилась приготовить комнату Гермонда. Слуги сменили постельное бельё, разожгли камин и принесли свежую воду. Горничная протёрла стол и раскрыла ставни. В шкафу висела одежда, оставленная им после прошлого приезда. Тёмный домашний сюртук. Две рубашки. Старый дорожный плащ, который он не носил несколько лет. Вещи терпеливо ждали хозяина. У них получалось лучше, чем у меня.

К завтраку Софи спустилась в новом платье. Платье было сшито из синей ткани, купленной ещё весной. Тогда я собиралась заказать каждой девочке по новому наряду, но ткани хватило только на один. Виолетта сказала, что ей ничего не нужно. Афина – что старое платье ещё хорошее.

Дети в нашем доме удивительно рано научились понимать значение слов «пока не можем». Софи понимать не желала. И правильно делала. Она кружилась посреди столовой, раздувая юбку, и требовала, чтобы все немедленно оценили рукава.

– Они большие, – сказала Виолетта.

– Красивые.

– Это не одно и то же.

– Ты завидуешь.

– Разумеется. Я всю жизнь мечтала выглядеть как праздничная штора.

– Виолетта, – сказала я.

– Я сказала «праздничная».

Софи не обиделась. Она была слишком довольна платьем, утром и самим фактом собственного рождения.

– Папа увидит банты?

Луиза, ставившая на стол кашу, замерла всего на мгновение. Потом с грохотом опустила блюдо.

– Сначала сядьте и поешьте, – сказала она. – Иначе никто ничего не увидит, потому что именинница упадёт в голодный обморок.

– Я никогда не падала.

– Всё когда-нибудь происходит впервые.

Софи посмотрела на меня.

– Он приедет до торта?

– Надеюсь.

Неправильное слово. Очень опасное. Но сказать «да» я не могла. Сказать «нет» тоже. Софи удовлетворённо кивнула. Для неё надежда всё ещё означала почти обещание. Виолетта посмотрела на меня. Я сделала вид, что занята Теодором.

После завтрака в доме началась подготовка к празднику.

Луиза заняла кухню и объявила, что любой, кто войдёт без уважительной причины, будет привлечён к приготовлению теста. Софи немедленно придумала уважительную причину – ей требовалось проверить количество орехов в торте. Через несколько минут Луиза выставила её за дверь. Орехов стало заметно меньше.

Афина помогала украшать гостиную. Она привязывала к спинкам стульев ленты и поправляла их до тех пор, пока все концы не начинали свисать совершенно одинаково.

Виолетта сидела у окна с нотными листами. Она писала песенку для Софи. Делала вид, что занята исключительно этим, но каждый раз, когда с дороги доносился шум, перо замирало над листами.

Я проверяла стол. Потом подарки. Потом свечи. Потом снова стол. На самом деле проверять было нечего. Всё давно стояло на местах. Новая книга с картинками лежала под синей бумагой. Маленькая коробка красок была перевязана лентой, которую Афина трижды переделывала. Платье уже находилось на имениннице и постепенно приобретало следы её знакомства с вареньем. Я просто не хотела подходить к окну.

Поэтому наблюдала за тем как именинница подходила к нему каждые несколько минут. К полудню Софи перестала бегать к окну. Сначала она проверяла дорогу при каждом звуке. Поднималась на носки, прижималась лбом к стеклу и всматривалась в серую полосу между деревьями.

– Это он?

– Нет, это телега с дровами.

– А сейчас?

– Ветер.

– Ветер без колёс.

– В нашем доме от него иногда больше шума, чем от экипажа.

Один раз возле ворот действительно остановилась закрытая карета. Софи вскрикнула и выбежала из гостиной. Я пошла за ней медленнее. Не потому, что не хотела бежать. Потому что Виолетта смотрела. Из кареты вышла пожилая госпожа, перепутавшая поворот. Ей требовалась дорога к поместью лорда Эймора. Лоран объяснил, куда ехать, и карета скрылась за воротами.

Софи вернулась в гостиную и больше к окну не бегала. К трём часам перестала спрашивать. Это оказалось значительно хуже вопросов. Она играла с Афиной, показывала Марте новое платье и несколько раз ходила на кухню. Говорила громко. Смеялась. Рассказывала, какие рисунки сделает новыми красками. Но имени отца больше не произносила.

Дети быстро учатся обходить место, которое болит. Сначала случайно. Потом всё увереннее. К вечеру Софи заявила, что папа, наверное, сражается с огромным чудовищем и поэтому не может приехать. Мы уже сидели за праздничным столом. За окнами стемнело. На стекле отражались свечи, лица детей и пустое кресло во главе стола.

– Возможно, – сказала я.

Виолетта посмотрела на меня, но ничего не сказала. Я знала, что именно она могла сказать. Что Гермонд не сражается с чудовищем. Что он, скорее всего, сидит в тёплом кабинете, подписывает документы или обсуждает южные земли. Что даже огромное чудовище могло бы отправить короткое сообщение.

Виолетта промолчала ради Софи. И этим окончательно дала понять, что больше не верит ни одному моему объяснению.

Мы зажгли четыре свечи. Они стояли на яблочном торте не совсем ровно. Одна накренилась, другая оказалась короче остальных, а третья так быстро потекла воском, будто пыталась закончить праздник раньше времени.

Луиза испекла торт с яблоками и остатками орехов. Софи получила новое платье, книгу с картинками и маленькую коробку красок. Афина подарила ей вышитый платок. Виолетта – собственноручно переписанные ноты смешной песенки, которую Софи любила распевать на кухне. Ноты были переписаны аккуратно, с нарисованными по краям птицами. Одна птица держала в клюве ложку, другая сидела на перевёрнутой кастрюле.

Софи узнала песню сразу.

– Спой, – потребовала она.

– Это твой подарок.

– Подарки должны работать.

– Ноты работают, когда их читают.

– Я пока не умею.

– Очень предусмотрительно.

И Виолетта всё-таки спела. Тихо, почти без выражения вначале. Потом Софи начала подпевать, путая слова и опережая мелодию, Афина присоединилась следом, а Луиза стала отбивать ритм ложкой по дверному косяку. Даже Марта улыбнулась.

Теодор подарил слюну на рукаве. Я держала его на руках, когда он потянулся к Софи. Она радостно подставила ладонь, и брат немедленно вцепился в её палец, одновременно оставив мокрый след на синей ткани. Софи была довольна.

– Он выбрал меня, – объявила она, когда младший брат вцепился в её палец.

– Он хватает всё подряд, – сказала Виолетта.

– Нет. Только любимых.

Теодор сразу схватил скатерть. Фарфоровые чашки звякнули. Подсвечник опасно качнулся, и я успела перехватить детскую руку прежде, чем семейный праздник закончился пожаром. Софи сделала вид, что не заметила.

– Он хотел поправить, – сообщила она.

– Конечно, – сказала Виолетта. – Его давно беспокоит сервировка.

Праздник получился хорошим. Настолько, насколько может быть хорошим праздник, на котором все стараются не смотреть на пустой стул.

Слуга поставил для Гермонда прибор. Я заметила это только перед ужином. Можно было велеть убрать, но я не велела. Сначала потому, что он ещё мог приехать. Потом потому, что Софи могла заметить исчезновение прибора. Позже – потому, что убирать стало бессмысленно. Пустой стул оставался на месте. Высокая спинка отбрасывала на стену длинную тень. Иногда мне казалось, что Гермонд всё-таки сидит там. Прямой, сдержанный, слегка усталый. Слушает вполуха. Замечает трещину на фарфоре. Спрашивает, почему свечи разного размера. Это было бы лучше пустоты. Наверное, было бы лучше хотя бы для Софи.

После ужина дети разошлись. Софи уснула в новом платье, прижав к себе коробку красок. Мы честно пытались её переодеть. Сначала Марта. Потом я. Софи просыпалась каждый раз, прижимала коробку к груди и заявляла:

– Мои.

– Никто не забирает, – сказала я.

– Ты хочешь снять платье.

– В платье неудобно спать.

– Мне удобно.

Она немедленно закрыла глаза, доказывая это. В конце концов мы расстегнули только верхнюю пуговицу и сняли с неё туфли. Синяя юбка заняла половину кровати.

Афина легла рядом. Она сказала, что Софи может проснуться и испугаться в темноте. На самом деле Афина сама не хотела оставаться одна. После праздников ей всегда становилось тревожно, словно любое веселье обязательно должно было закончиться чем-то плохим. Я накрыла обеих одеялом. Софи во сне обняла коробку красок крепче. Афина положила ладонь ей на плечо.

Виолетта закрылась у себя. Я постучала один раз. Ответа не было. Постучала снова.

– Я хочу спать, – сказала она из-за двери.

Голос был слишком ровным.

– Хорошо.

– Спокойной ночи.

– Спокойной ночи.

Я постояла ещё немного возле ее двери. Можно было войти. Спросить, как она. Объяснить, что отец мог задержаться. Сказать, что он пришлёт письмо. Я не стала. Ни одного объяснения, в которое я сама бы верила, больше не осталось.

Теодор долго капризничал. Возможно, из-за зубов. Возможно, чувствовал напряжение в доме. Марта утверждала, что младенцы всё понимают. Я предпочитала считать, что нет. Некоторые вещи шестимесячному ребёнку понимать рано.

Например, почему мать вздрагивает от шума экипажа. Почему старшая сестра не плачет, хотя ей больно. Почему средняя проверяет, все ли по-прежнему находятся в доме. Почему именинница придумывает отцу чудовище, чтобы его отсутствие выглядело благороднее.

Я сидела возле его колыбели и слушала ветер. Он бился в раму, заставлял стекло дрожать и пробирался в детскую через щель, которую должны были заменить ещё несколько месяцев назад. Новый защитный артефакт над дверью светился серебром. Он мог предупредить о пожаре. О вторжении. О всплеске магии. О проклятии. Жаль, что артефакты не предупреждают о людях, которые не приезжают.

Гермонд не написал. Не прислал подарок. Не объяснил свое отсутствие. Даже короткого сообщения не отправил: «Не смогу».

Ничего. Возможно, письмо задержалось. Возможно, секретарь забыл. Возможно, посыльный заболел. Возможно, в южных землях действительно появилось огромное чудовище и первым делом уничтожило всю письменную бумагу.

Я могла придумать десятки объяснений. За годы брака это умение стало почти профессиональным.

И всё-таки утром я проверила почту. Это было унизительно. Я спустилась раньше завтрака и лично спросила у Лорана, не доставили ли ночную корреспонденцию. Он посмотрел на стол, хотя прекрасно знал ответ.

– Только счёт от каменщика и письмо от госпожи Эймор.

– Понятно.

– Возможно, дневной почтой…

– Я не спрашивала.

– Конечно.

Ещё унизительнее – проверить её второй раз после обеда. На этот раз я не спрашивала. Просто прошла через холл именно в тот момент, когда слуга разбирал письма. Потом остановилась возле стола, сделала вид, что ищу перчатки, и просмотрела конверты. Перчатки находились у меня на руках. Лоран это заметил. Очень воспитанный человек ничего не сказал.

На третий день к поместью подъехал экипаж. Я увидела его из окна кабинета. Он был чёрный и закрытый с гербом де Фенуар на дверце. Сердце сразу ударило о ребра и забилось быстрее. Глупое и видимо очень плохо обученное сердце. Оно не принимало во внимание ни пропущенный день рождения, ни молчание, ни годы отсутствия. Увидело знакомый герб и немедленно решило, что всё ещё может измениться.

Я встала с кресла. Потом заставила себя сесть обратно. Если Гермонд приехал, он может подождать, пока я закончу письмо поставщику угля. В письме я пыталась объяснить, что новая цена неприемлема, а постоянное упоминание сложной дороги не делает уголь качественнее. До появления экипажа формулировки казались вполне убедительными. Я написала ещё две строки в письме. Обе пришлось зачеркнуть. Первая сообщала поставщику, что его отсутствие на дне рождения собственной дочери свидетельствует о недостатке уважения к постоянным заказчикам. Вторая требовала снизить стоимость Гермонда до уровня прошлой зимы.

Я отложила перо. Во дворе хлопнула дверца экипажа и послышались шаги. Это были шаги не Гермонда. Я поняла раньше, чем дверь кабинета открылась. Гермонд ходил иначе. Уверенно. Не торопясь. Так, словно любое место уже принадлежало ему и не требовало разрешения войти.

Эти шаги были осторожными. Человек остановился возле двери, что-то тихо спросил у слуги, потом прошёл дальше. Лоран вошёл с таким лицом, будто принёс известие о пожаре и теперь пытался решить, стоит ли сначала предложить мне воды.

– Госпожа.

– Кто приехал?

– Представитель господина де Фенуара.

Сердце успокоилось сразу. Отлично. Никаких сомнений. Никаких надежд. Просто представитель. Гермонд снова прислал вместо себя человека.

– Какой представитель?

– Юрист.

Я положила перо. В кабинете почему-то стало холоднее. Хотя окно было закрыто, камин горел, а ветер на несколько минут стих.

– Зачем?

Лоран молчал. Очень воспитанный человек. Иногда это мешало. Он отвёл глаза и поправил манжету. Лоран никогда не поправлял одежду без причины.

– Пусть войдёт.

– Возможно, лучше…

– Сейчас.

Он кивнул и вышел. Через несколько минут в кабинет вошёл господин лет пятидесяти. Сухой. Аккуратный. В сером костюме. С кожаной папкой под мышкой. Даже снег на его сапогах выглядел аккуратно. Несколько капель воды остались на полу возле двери, расположившись почти ровной линией.

Я знала его. Господин Бернар Велье несколько раз сопровождал Гермонда при заключении сделок. Он умел сообщать неприятные вещи так вежливо, что человек начинал подозревать: возможно, его только что не ограбили, а оказали услугу. Однажды он объяснил владельцу соседнего рудника, что тот должен передать Гермонду половину прав на добычу. Через час владелец поблагодарил его за разумное урегулирование спора. Талант. Опасный, но несомненный талант.

– Госпожа де Фенуар.

– Господин Велье.

Он поклонился достаточно чтобы соблюсти приличия. Вежливость всегда можно было измерить очень точно. Особенно когда человек приехал сообщить что-то неприятное.

– Прошу простить за неожиданный визит.

– Вы не первый представитель семьи де Фенуар, который считает предупреждение необязательным.

Юрист слегка изменился в лице. Совсем немного. Уголок его рта напрягся. Взгляд на мгновение опустился к папке. Потом снова стал безупречным.

– Я прибыл по поручению господина Гермонда де Фенуара.

– Он жив?

Велье моргнул. Вероятно, в подготовленном объяснении этот вопрос не предусматривался.

– Разумеется.

– Приятно узнать.

– Госпожа…

– Садитесь.

Он сел. Папку положил на колени. Словно боялся, что дерево заразится содержимым. Я смотрела на папку. Тёмно-коричневая кожа. Латунная застёжка. Небольшая царапина возле края. Совершенно обычная вещь.

Но господин Велье держал её обеими руками, как лекарь, которому предстоит объяснить неизлечимый диагноз.

– Я должен передать вам документы.

– Передавайте.

Велье не двигался.

– Возможно, сначала следует объяснить.

– Если вы продолжите говорить так осторожно, я начну думать, что Гермонд объявил войну соседнему королевству.

– Нет.

– Тогда что?

Юрист сделал медленный вдох и посмотрел на меня.

– Господин де Фенуар подал прошение о расторжении брака.

Тишина. Вокруг ничего не происходило. Не прогремел гром. Не раздался треск стекла. Не произошел магический взрыв. Ничего. На каминной полке тикали часы. За стеной кто-то передвигал мебель. Во дворе кричала Софи.

Обычный день.

Ещё мгновение назад существовал мой брак. Да плохой. Почти пустой. Состоящий из редких приездов, официальных писем и нескольких общих воспоминаний. Но существовал. Теперь человек в сером костюме произнёс одну фразу, и оказалось, что даже эта странная, растянутая между севером и югом жизнь подходит к концу.

Я смотрела на Велье. Возможно, он говорил дальше. Я ничего не слышала. Часы тикали слишком громко. Один удар. Второй. Третий.

– Повторите.

Господин Велье смотрел на меня как-то сочувственно. Очень профессионально. Люди его профессии, вероятно, специально учились выражать сочувствие так, чтобы оно не имело юридических последствий.

– Господин де Фенуар просит расторгнуть ваш брак.

– Просит?

– Формальная формулировка.

– Меня?

– Совет.

– Разумеется.

Он просит не жену. Не женщину, с которой прожил больше двенадцати лет. Не мать своих детей. Совет. Как будто брак был спорным договором на поставку древесины.

Я протянула руку.

– Документы.

Велье открыл папку. Застёжка щёлкнула очень громко. Достал несколько листов. Очень много листов. Развод, оказывается, требовал значительно больше бумаги, чем брак.

Чтобы пожениться, нам понадобились две подписи, благословение родов и один очень длинный ужин.

Я хорошо помнила тот ужин. Гермонд сидел рядом со мной в парадном мундире. Под столом держал меня за руку и время от времени сжимал пальцы, когда очередной старший родственник начинал речь о долге, чести и продолжении рода. Я боялась. Он заметил. Наклонился и прошептал:

– Ещё два тоста. Потом сбежим.

Мы действительно сбежали. Вышли через боковую дверь в сад, оставив гостей обсуждать будущее великого союза. Гермонд снял тяжёлый церемониальный плащ, положил его прямо на траву и рассмеялся, когда я сказала, что старшая леди де Фенуар убьёт нас обоих. Когда-то он смеялся. Когда-то держал меня за руку.

Чтобы расстаться – перечень имущества, условия содержания детей, долговые обязательства, родовые права и несколько печатей.

Я взяла первый лист. Бумага была плотной. Дорогой. На наших письмах детям мы экономили, а расторжение брака оформили на лучшем канцелярском листе.

«Прошение о расторжении брачного союза между Гермондом Арденом де Фенуаром и Аннетой де Фенуар, урождённой Ноарфламм…»

Слова расплывались. Я моргнула. Снова прочитала. Моё полное имя выглядело чужим. Особенно девичья фамилия. Ноарфламм. Я не носила её столько лет, что почти забыла, как она смотрится рядом с именем. Возможно, мне предстояло привыкнуть снова.

Причина:

«Длительное раздельное проживание супругов, отсутствие общего хозяйства и невозможность дальнейшего сохранения брачного союза».

Очень аккуратно. Никаких измен. Никаких скандалов. Никакой другой женщины. Никакой вины. Просто отсутствие общего хозяйства.

Интересно. Я жила в доме, который Гермонд называл семейным. Растила его детей. Получала содержание. Подписывала документы его фамилией. Решала, чем кормить его наследников, где найти деньги на отопление и как убедить кровлю не обрушиться до весны. Но общего хозяйства у нас, оказывается, не было.

Возможно, хозяйство считалось общим только тогда, когда приносило доход. Наше приносило исключительно расходы, детей и необходимость иногда отвечать на письма.

– Когда он решил?

Велье сложил руки.Папка лежала на его коленях. Пальцы были сцеплены так ровно, словно он заранее отрепетировал положение.

– Я не уполномочен обсуждать личные мотивы господина де Фенуара.

– Я спросила не о мотивах.

– Прошение подготовлено около месяца назад.

Месяц. Я посмотрела на дату внизу страницы. Цифры не изменились. Значит, когда я писала приглашение на день рождения Софи, документы уже составляли.

Пока я подбирала слова, чтобы не звучать требовательно, его юристы подбирали формулировки для прекращения брака. Когда просила заменить окно в детской – он уже готовился развестись. Когда сокращал содержание – знал, что скоро платить будет иначе. Когда приезжал, держал Теодора на руках и обещал посмотреть Софины камни…

Нет. Прошение подготовили позже. Но решение, вероятно, существовало уже тогда. Логично. Очень Гермонд. Сначала принять решение. Потом рассчитать последствия. Затем поручить специалисту сообщить о нём максимально корректно.

– Почему не сообщил сам?

Велье слегка выпрямился.

– Господин де Фенуар счёл официальный порядок наиболее корректным.

Я рассмеялась. Не смогла удержаться. Смех вырвался резко и прозвучал в тихом кабинете почти неприлично. Велье замер.

– Максимально корректным?

– Простите?

– Ничего.

Я опустила взгляд на прошение.

– Семейное. Пока ещё нет.

Я продолжила читать. Северное поместье переходило мне полностью. Вместе с хозяйственными постройками, прилегающими землями, правами на аренду и обязательствами по выплате старых долгов. Я остановилась. Перечитала последний пункт. Потом ещё раз.

– Долги тоже мои?

– Поместье передаётся как единый имущественный объект.

– Очень цельно.

– Все долги непосредственно связаны с его содержанием и ремонтом.

– Который Гермонд годами откладывал.

Велье опустил глаза. Он не возразил. И это подтвердило больше, чем любые слова.

– Я лишь разъясняю условия.

– Конечно.

На следующем листе перечислялись основные владения рода де Фенуар. Городской дом. Южные земли. Торговая компания. Рудники. Драконьи хранилища. Доли в нескольких предприятиях. Доходные дома. Всё оставалось за Гермондом. Ну, разумеется. Всё, что приносило деньги ему.

Мне – северное поместье. Дом с треснувшими окнами, протекающей крышей и долгами. Очень щедро. Наверное, со стороны это действительно выглядело щедро. Большой старинный дом. Земля. Лес. Арендаторы. Родовой герб над воротами.

Никто не видел счетов за уголь. Подгнивших балок. Списка должников. Пустых амбаров. Лестницы в восточном крыле, на которую нельзя было наступать возле третьей ступени. Или видел и именно поэтому поместье так легко отдавали мне.

– Дети остаются со мной?

– Да.

Ответ пришёл сразу. Слишком быстро. Без уточнения. Без обсуждения. Я подняла глаза.

– Гермонд не требует опеки?

– Нет.

– Совместного проживания?

– Нет.

– Даже над Теодором?

Пауза. Вот оно. Велье чуть сильнее сжал руки.

– Господин де Фенуар сохраняет родовые права в отношении сына.

Внутри всё сразу стало тихим. Не спокойным, а именно тихим. Так бывает перед падением тяжёлой вещи.