Текст книги "Запертый огонь (СИ)"

Автор книги: Анна Жар

сообщить о нарушении

Текущая страница: 34 (всего у книги 41 страниц)

Глава 23. Женщина в тёмном платье

Глава 23. Женщина в тёмном платье

Аннета

Перед приездом Совета я купила новое платье. Решение оказалось сложнее, чем составление заявления на пересмотр детского барьера. Заявление требовало фактов. Дат. Подписей. Номеров протоколов. Точных формулировок. Платье требовало выбрать, какой женщиной я собираюсь войти в комнату, где Орвен Тарс снова попытается определить, насколько опасно моё существование. С документами всё-таки было проще. Документ не спрашивал, идёт ли мне ворот. И не предлагал жемчуг. Старые платья не были плохими. Некоторые сшили совсем недавно. Ткани оставались крепкими. Швы – ровными. Цвета – подходящими для приёмов, деловых встреч и разговоров с людьми, которым не следует показывать слишком много чувств. Луиза достала из шкафа три варианта. Серое платье с серебряной отделкой. Светло-зелёное, которое делало лицо менее бледным. Тёмно-синее, достаточно строгое, чтобы не выглядеть празднично. Я посмотрела на них. Красивые. Правильные. Очень воспитанные. Если бы платья умели говорить, каждое вежливо сообщило бы окружающим: «Не беспокойтесь. Женщина внутри безопасна и постарается никого не потревожить». Светлые ткани. Мягкие линии. Никаких резких контрастов. Жемчуг. Серебро. Украшения, которые нужно рассматривать внимательно, чтобы вообще заметить. Цвета, не спорящие с комнатой. Даже после развода, когда исчезла необходимость соответствовать вкусам Гермонда, я продолжала выбирать то же самое. Спокойное. Мягкое. Незаметное. Одежду женщины, которая старается не занимать слишком много пространства. Иронично. Особенно если учесть размах моих крыльев. Я двадцать лет одевалась так, чтобы никому не стало неудобно от моего присутствия. Сначала отцу. Потом Совету. Натали. Гермонду. Светскому обществу. Поставщикам, которым было значительно проще вести переговоры с покинутой женой дракона, если покинутая жена выглядела тихой, благодарной и желательно неспособной сжечь договор вместе со столом. Даже детям. Я смягчала голос. Прятала боль. Закрывала силу. Отвечала «ничего», когда происходило очень многое. Старалась выглядеть человеком, рядом с которым совершенно точно не случится ничего опасного.

После появления крыльев концепция стала выглядеть особенно нелепо. Чёрные крылья не становились менее чёрными из-за жемчуга. Чёрный огонь не исчезал под светло-зелёным шёлком. Совет уже знал о пространственном даре. И, судя по последнему письму, о чёрном пламени тоже. Орвен Тарс видел меня испуганной девочкой. Потом – бледной женщиной на приёме. Не было никакого смысла снова приходить к нему в одежде, заранее обещающей: «Я буду удобной».

– Эти убираем, – сказала я.

Луиза посмотрела на три платья.

– Все?

– Все.

– Они хорошие.

– Именно поэтому.

Она посмотрела на меня и не поняла. Я тоже не была уверена, что поняла собственную логику до конца.

– Нужно другое.

– Какое?

Вот главный вопрос, на который мне предстоит сейчас найти ответ. А ответ очень хорошо от меня прячется. А у меня четверо детей, после которых всё пропадает бесследно, и я научилась поиску пропавшего и прячущегося очень хорошо.

Через два дня швея принесла платье из почти чёрной ткани. Не траурную, что уже радовало. Чистый чёрный выглядел бы слишком очевидно. Слишком: «Здравствуйте, я пришла на слушание и заранее подготовилась к похоронам ваших аргументов». Хотя мысль была привлекательная. Ткань менялась при движении. В тени казалась чёрной. На свету проступал глубокий винный оттенок. Почти такой же, как по краям моих перьев, когда через них проходила сила. Глубокий. Тёплый. Не печальный. Не вызывающий. Просто цвет, который не пытался стать светлее ради чужого спокойствия. Высокий ворот. Чёткая талия. Длинные рукава. Никаких оборок. Никаких жемчужных пуговиц. Тёмные застёжки спрятаны в складке ткани. Юбка достаточно свободная, чтобы можно было нормально двигаться, но не настолько пышная, чтобы при повороте сметать со стола документы Совета. Хотя и это имело некоторую привлекательность. На спине – скрытые разрезы для крыльев. Последний пункт швея обсуждала шёпотом. Будто мы не шили платье, а организовывали контрабанду запрещённого оружия. Она дважды закрыла дверь примерочной. Проверила ширму. Убедилась, что помощниц рядом нет. Разложила на столе чертёж системы скрытых застёжек.

– Здесь ткань разойдётся, если крылья начнут раскрываться.

– Хорошо.

– И не должна порваться.

– Ещё лучше.

– Мы укрепим край.

Она говорила серьёзно. Очень серьёзно. По выражению её лица можно было решить, что одежда для крылатых женщин официально запрещена Советом. Возможно, скоро так и будет. «Пункт восьмой: до завершения проверки воздержаться от ношения платьев, конструктивно поддерживающих незаконные крылья». После письма Совета я уже ничему не удивлялась. Швея коснулась ткани.

– Вы уверены?

– В чём?

– В цвете.

– Да.

Она поднесла материал к окну. Наверное, ожидала, что при дневном свете я обнаружу ошибку и немедленно потребую что-нибудь бежевое.

– Он очень тёмный.

Я посмотрела на платье. Потом на неё.

– Я заметила.

Она помолчала.

– Обычно вам выбирали светлое.

Выбирали. Вот именно. Натали в юности. Гермонд после свадьбы. Портнихи, знавшие, какие цвета подходят жене дракона с недостаточно выраженной магией. Даже после развода я входила в мастерскую и говорила: «Что-нибудь спокойное». Как будто платье обязано компенсировать характер владельца.

– Обычно мне выбирали.

Швея замолчала. Хорошо. Больше оттенок не обсуждала. Только начала снимать мерки с плеч и спины, старательно не задерживая взгляд на шрамах между лопатками.

Когда платье принесли на примерку, Софи ворвалась в комнату. Не вошла. Не открыла дверь. Именно ворвалась. Дверь распахнулась так резко, что помощница швеи едва успела отступить с коробкой булавок. Я машинально почувствовала расстояние. До коробки. До пола. До Софи. До возможной катастрофы. Всё осталось на своих местах. Уже хорошо. Софи остановилась посреди комнаты. И впервые за всё утро замолчала. Швея тоже застыла. Кажется, решила, что это плохой знак. Я стояла перед большим зеркалом. Платье уже сидело по фигуре, но на спине ещё закалывали складки. Тёмная ткань делала кожу светлее. Волосы – ярче. Тёмно-вишнёвые пряди будто становились теплее рядом с винным оттенком. Софи медленно осмотрела меня снизу вверх. Подол. Талию. Ворот. Лицо. Потом сообщила:

– Ты похожа на злую королеву.

Я посмотрела в зеркало.

– Спасибо.

Она нахмурилась.

– Это был комплимент.

– Я поняла.

По мнению Софи, злые королевы всегда были лучшими персонажами сказок. Добрые принцессы обычно носили розовое, ждали спасения и принимали первое самостоятельное решение примерно за две страницы до конца. Королевы имели собственные замки. Армии. Магию. Иногда драконов. Последнее в нашей семье давно перестало быть редкостью. Софи обошла меня медленно и очень внимательно. Как специалист. Швея следила ещё внимательнее. Как человек, понимающий, что специалисту девять лет и ему доступны острые предметы. Софи остановилась у меня за спиной. Швея сразу накрыла ладонью коробку с булавками. Правильно.

– Крылья поместятся?

– Должны.

Мы проверяли конструкцию на бумажной модели. Настоящие крылья в примерочной пока не раскрывали. Слишком много ткани. Слишком много булавок. Слишком мало пространства. И слишком дорогая швея, чтобы проверять её способность уворачиваться.

– Покажи.

– Нет.

Софи посмотрела на меня через зеркало.

– Почему?

– Булавки.

На спине оставалось не меньше двух десятков. Одно резкое движение – и либо крыло пострадает, либо швея. Второе тоже было нежелательно.

– Я отойду.

Она уже двинулась к дивану.

– Софи.

– Хорошо.

Она села. Поправила юбку. Сложила руки на коленях. Сохраняла образ воспитанной девочки примерно три секунды. Потом снова вскочила. Швея наблюдала за ней так же внимательно, как Элиза когда-то наблюдала за нестабильным магическим кристаллом.

– А вышивку можно?

Я уже знала, что пожалею о вопросе, но спросила:

– Какую?

– Чёрных птиц.

Софи провела пальцем вдоль края юбки. Судя по размаху жеста, речь шла не о нескольких птицах. Там планировалась миграция.

– На почти чёрном платье?

Она задумалась.

– Тогда красных.

Багровые птицы на подоле действительно могли выглядеть красиво. Именно поэтому соглашаться было опасно. Через пять минут появились бы золотые глаза. Через десять – серебряные клювы. Ещё через пятнадцать между птицами поселились бы маленькие драконы.

– Нет.

– Одну.

– Нет.

Она подняла палец. Демонстрация чрезвычайной умеренности.

– Очень маленькую.

– Софи.

Тяжёлый вздох. Так обычно вздыхают люди, которым приходится иметь дело с совершенно неразумной властью. Она снова осмотрела меня.

– Ты стала скучнее после обучения.

– Неправда.

Софи немедленно нашла доказательство:

– Раньше ты хотя бы боялась сказать «нет».

Попала точно в яблочко, хотя сама не поняла этого. Уже через секунду Софи снова изучала юбку. А я смотрела на неё в зеркале. Раньше я тоже отказывала конечно, но очень осторожно. С объяснениями. С оправданиями. С предложением замены. Иногда даже девятилетнему ребёнку старалась сделать своё «нет» достаточно мягким, чтобы оно никого не расстроило. Теперь слово могло стоять отдельно. Не потому, что перестала любить. Просто граница не обязана каждый раз писать к себе пояснительную записку.

Я посмотрела на женщину в зеркале. Она не выглядела испуганной. Подбородок поднят. Спина прямая. Тёмная ткань подчёркивала фигуру, которую я слишком долго старалась сделать менее заметной. Вид был немного усталый. До слушания Совета оставалось меньше двух недель. Гермонд должен был приехать раньше. Натали пока находилась поблизости и появлялась в доме только по договорённости. Виолетта была в столице. Сон по-прежнему оставался роскошью, которую Элиза почему-то называла обязательной частью лечения. Очень странная женщина.

Я снова посмотрела на себя в зеркало. На женщину в тёмном платье. На прямую спину. Поднятый подбородок. На лицо, которое больше не выглядело болезненно бледным. На тёмно-вишнёвые волосы, в которых почти не осталось прежнего серебра. И неожиданно попыталась понять, какой я вижу себя теперь. Сильной? Возможно. Опасное слово. Но теперь оно означало не то же самое, что раньше. Я не стала женщиной, которая ничего не боится, никогда не сомневается и всегда знает правильный ответ. Таких людей я вообще встречала подозрительно мало. Зато стала женщиной, которая может сомневаться и всё равно принимать решение. Бояться – и не отдавать страху право выбирать за себя. Останавливаться – и не считать это поражением. Просить помощи – и не воспринимать просьбу как доказательство собственной слабости. Наверное, это тоже была сила. Просто раньше я её такой не считала.

Я продолжала рассматривать отражение. Красивой? Да. Вот это признать оказалось почему-то сложнее. Не потому, что раньше я считала себя некрасивой. Я знала, как на меня смотрели люди. Знала, что нравилась Гермонду. На приёмах замечали мои волосы, тонкую фигуру, правильные черты лица. Комплименты я получала достаточно часто, чтобы понимать: окружающие считают меня красивой. Но сама красота всегда существовала будто отдельно от меня. Как характеристика, которую подтверждали другие. Красивая дочь. Красивая жена. Красивая женщина. Очень удобные определения. Красивой дочерью можно гордиться. Красивую жену приятно представить обществу. Красивой женщине охотнее прощают слабость, если она остаётся тихой, улыбается вовремя и не занимает слишком много места. Я много лет знала, что другие считают меня красивой. Но почти никогда не спрашивала себя, нравлюсь ли я самой себе. Теперь спросила. И впервые ответ не зависел ни от кого другого. Я не думала, понравится ли новое платье Гермонду. Не пыталась представить, сочтёт ли Тарс тёмный цвет провокацией. Не ждала, одобрит ли Натали. Я просто смотрела на своё отражение. На женщину, которая выбрала этот цвет сама. Этот ворот. Эту ткань. Эту форму. И женщине в зеркале больше не требовалось чужое подтверждение. Она нравилась мне. Этого оказалось достаточно.

– Мама?

Я не сразу услышала.

– Что?

Софи смотрела на отражение.

– Ты улыбаешься.

Я коснулась губ.

– Разве?

– Немного.

Опасно. Улыбка не была светской. Не была предупреждением. Не была способом успокоить ребёнка. Просто появилась.

В дверь постучали. Настоящий стук. После чего дверь не открылась сама. Прогресс в нашей семье распространялся.

– Войдите.

Натали вошла только после разрешения. Она больше не жила в доме постоянно. После первой ночи сняла комнаты в ближайшем городе и приезжала, когда нужно было работать с документами или когда я соглашалась её видеть. Это оказалось удобно для меня. Для неё вероятно нет. Но сейчас удобство моей матери перестало быть главным критерием моих решений. Ещё один прогресс. С детьми Натали общалась осторожно. Не требовала. Не называла себя бабушкой без приглашения. Софи начала называть её бабушкой. Теодор продолжал обращаться: «Госпожа Ноарфламм». Очень официально. Наверное, до появления отдельного договора о статусе бабушки. Афина наблюдала спокойно и без спешки. Виолетта знала о визитах из писем. И задавала значительно больше вопросов, чем я хотела получать на одной странице.

Натали сделала несколько шагов в комнату. Увидела меня и замерла. Взгляд прошёлся по высокому вороту. Тёмной ткани. Линии плеч. По винному оттенку, отражавшемуся на свету возле окна. Что-то изменилось в её лице. Не боль. Память.

– Ты похожа на мою мать.

Я знала о бабушке мало. Имя встречалось в родовых книгах. Несколько раз – в письмах Натали. Ни одного портрета у меня не было.

– Это хорошо или плохо?

Натали подошла ближе.

– Сильно.

Я подняла бровь.

– Это вообще не ответ.

Она посмотрела на меня.

– Хорошо.

– Уже лучше.

Швея и помощница продолжили работу. Только двигались теперь значительно тише. Семейные разговоры в нашем доме всё чаще происходили в присутствии людей, которые потом профессионально делали вид, что ничего не слышали. Я начинала подозревать, что это отдельный навык домашней прислуги. Натали остановилась чуть дальше вытянутой руки.

– Моя мать тоже носила тёмное после пробуждения крыльев.

После пробуждения. Мне понравилось слово. Не после появления. Не после возникновения. Будто крылья всегда были там. Просто однажды проснулись.

– У неё были крылья?

– Да.

– Такие же?

– Меньше.

Не знаю почему, но первая реакция оказалась совершенно детской.

– Насколько?

Натали посмотрела.

– Аннета.

– Мне интересно.

– Значительно меньше.

Я почти почувствовала удовлетворение. Совершенно бессмысленное, но приятное. Хотя бы в одном семейном сравнении мне досталось больше.

– Почему ты никогда не рассказывала?

Мать ответила почти автоматически:

– Ты не спрашивала.

Я посмотрела на неё прямо, без единого слова. За девять дней Натали уже начала понимать этот взгляд.

– И я молчала, – исправилась она. – Это точнее.

Прогресс. Раньше могла бы остановиться на первой фразе. Переложить отсутствие информации на ребёнка, который даже не знал, какие вопросы ему следует задавать.

– Как её звали?

– Аделаида Ноарфламм.

Я представила женщину. Тёмное платье. Чёрные крылья. Аделаида Ноарфламм. Не чудовище из старых детских страхов. Человек. Женщина, которую знала Натали. Имя звучало тяжело. Старинно. Очень подходило женщине с чёрными крыльями.

– Совет тоже пытался её запереть?

Если крылья повторялись в роду, Совет должен был знать. Особенно после того, как род Ноарфламм получил репутацию людей, способных уничтожать магические конструкции. Натали немного помолчала.

– Пытался.

Софи, до этого исследовавшая коробку с нитками, моментально повернулась. Я тоже.

– И?

Уголки губ Натали дрогнули. В этот момент в ней было неожиданно много дочери. Не моей матери. Дочери Аделаиды.

– Она сожгла протокол.

Софи замерла. Я тоже.

– Чёрным пламенем?

Улыбка Натали стала чуть заметнее.

– Вместе со столом.

Софи просияла. Вот и готово. Прабабушка немедленно заняла первое место в семейном рейтинге. Если бы рядом висел её портрет, Софи уже тащила бы его к себе в комнату.

– Мне нравится прабабушка.

– Разумеется.

Женщина, уничтожившая официальный документ вместе с мебелью, полностью соответствовала представлениям Софи о достойной родственнице.

– А стол был большой?

Софи спрашивала серьёзно. Натали задумалась.

– Средний.

– Жалко.

Я посмотрела на дочь.

– Что именно?

– Если бы большой, было бы впечатляюще.

– Софи.

– Я просто уточняю.

Теодор, будь он здесь, наверняка отметил бы уничтожение доказательств. Повреждение чужого имущества. Вероятную угрозу пожарной безопасности. И отсутствие предварительного уведомления. Хорошо, что его не было. Натали осторожно коснулась ткани. Просто провела пальцами по юбке.

– Гермонд увидит тебя такой впервые.

Вот оно. Несколько минут мы прекрасно говорили о женщинах Ноарфламм. О крыльях. О бабушке, уничтожающей государственную мебель. И потом в разговор вошёл мужчина, которого даже не было в доме. Раздражение поднялось мгновенно. Небольшое, но ясное.

– Платье не для него.

Голос вышел резче, чем требовалось. Натали убрала руку.

– Я не имела в виду…

– Знаю, – я выдохнула. – Но говорю заранее.

Не хотелось, чтобы после приезда Гермонда любое моё действие внезапно получило другое объяснение. Новое платье – для него. Брошь – для него. Волосы – для него. Крылья – чтобы он увидел истинную пару. Следующим шагом кто-нибудь обязательно предположит, что я полгода лечилась исключительно ради эффектного появления перед бывшим мужем. Нет. Я выбрала платье до его приезда. Для встречи с Советом. И для себя. Особенно для себя. Натали кивнула.

– Хорошо.

Софи, которая наблюдала за нами, нахмурилась.

– Вы всё время говорите «хорошо», когда ничего не хорошо.

Очень точное семейное наблюдение. Натали посмотрела на неё.

– Семейная традиция.

Софи мгновенно заинтересовалась. Если что-то называлось семейной традицией, она немедленно считала, что имеет наследственное право участвовать.

– Значит, я тоже могу?

– Нет, – ответили мы одновременно.

Софи возмущённо открыла рот. Швея опустила голову. Помощница отвернулась к окну. Обе очень профессионально скрывали улыбки.

После примерки платье унесли заканчивать. Софи отправилась рассказывать Афине о прабабушке, которая сожгла стол. Не протокол, а именно стол. Я слышала из коридора:

– Представляешь? Вместе!

Похоже, юридическая часть истории её интересовала значительно меньше мебели. Натали уехала обратно в город, обещав поискать в старых записях сведения об Аделаиде. Я осталась одна. Сняла примерочное платье. Осталась перед зеркалом в тонкой нижней рубашке. Повернулась спиной. Два длинных следа между лопатками. Светлые. Местами багровые. Левый глубже. То крыло появилось первым. Тогда сила прорвала старые повреждённые каналы, потому что другого пути просто не знала. Раны давно зажили. Шрамы остались. Элиза говорила, что они исчезнут, когда я перестану воспринимать крылья как вторжение. Очень метафорично. Ненавижу. Она, конечно, объясняла и нормальным языком. Тело хранит след неправильного движения силы. Когда каналы полностью перестроятся и крылья окончательно станут естественной частью магической структуры, кожа изменится. Но фраза про вторжение звучала красивее. Поэтому раздражала сильнее.

Я раскрыла крылья медленно. Сначала почувствовала резерв. Тёмное озеро внутри больше не ударялось о клетку при каждом движении. Потом провела силу к плечам. Каналы открылись. Кожа нагрелась. Не разорвалась. Левое крыло появилось первым. Правое – почти сразу за левым. Чёрные перья заполнили комнату. Багровые края поймали дневной свет. Теперь я умела рассчитывать ширину. Почти всегда. Сделала шаг назад. Повернула правое плечо. Сложила нижние перья, чтобы не задеть диван. Кончик крыла всё-таки зацепил ширму и она качнулась. Я замерла. Ширма начала падать. Прекрасно. Великая наследница Ноарфламм. Повелительница пространства. Носительница чёрного пламени. Побеждена предметом мебели.

Я почувствовала расстояние между ширмой и полом. Не дала ему завершиться. Сместила путь. Вернула опору. Ширма остановилась. Медленно вернулась на место. Я не коснулась её рукой. Полезный дар.

Пять лет назад пространство ранило Афину. Теперь спасало мебель от моего плохого расчёта. Прогресс. Элиза бы одобрила, наверное. После замечания, что лучше вообще не задевать ширму.

Я снова посмотрела в зеркало. Крылья были большими. Значительно больше бабушкиных, если верить Натали. Багровые по краям. Каждое перо двигалось отдельно. Подчинялось мышцам. Магическим линиям. Моему намерению. Красивые. Я больше не заменяла это слово на «опасные». Не искала недостатки. Не представляла, как они выглядят глазами Совета. Они мои. Этого было достаточно.

На туалетном столике лежала старая шкатулка из тёмного дерева. Подарок Натали перед свадьбой. Когда-то внутри лежали родовые украшения, которые мать считала подходящими молодой жене рода де Фенуар. Большую часть я продала после развода. Украшения удивительно хорошо превращались в лекарства, еду и материалы. Очень полезное свойство драгоценностей, о котором редко говорят на балах. Я открыла крышку и посмотрела на то немногое что осталось. Небольшие серьги Натали с тёмными камнями. Я оставила их не из сентиментальности. Просто тогда цена серебра была слишком низкой. По крайней мере, именно так я себе объясняла. Старая брошь с чёрной птицей. Крылья птицы распахнуты, в глазах маленькие гранаты. И пустое место от обручального кольца. На бархате всё ещё оставался светлый круг. Кольцо продали не сразу. Несколько месяцев я хранила его после развода. Не потому, что надеялась вернуть Гермонда. Оно было последней вещью, подтверждавшей, что когда-то существовала другая жизнь. Потом Теодору понадобились лекарства. Мастерской – первые кристаллы. Мы с Лораном отвезли кольцо в город. Хороший был обмен – металл на тепло. Символ на жизнь. Часть денег ушла на нагревательные кристаллы для оранжереи. Остальное – на материалы для первых защитных мешочков. Пустое место в шкатулке постепенно перестало выглядеть потерей.

Я взяла брошь. Она была тяжёлая. Чёрная птица. Раньше я её не носила. Слишком заметная. Она сразу сообщала: род Ноарфламм – дар и происхождение. Всё то, что я долго старалась показывать как можно меньше. Светлые платья требовали жемчуга. Тёмное позволяло надеть что-то другое. Когда платье закончат, брошь будет у высокого ворота. Немного левее сердца. Не над меткой Гермонда. Над моей.

Через несколько дней готовое платье вернули уже безопасное без булавок. Скрытые застёжки работали хорошо. Ткань не давила на каналы. Я приколола брошь. Посмотрела в зеркало. Софи немедленно заявила, что теперь я стала ещё больше похожа на злую королеву.

– Это улучшение? – спросила я.

– Да, – гордо ответила дочь.

Хотя бы один эксперт подтвердил что я выгляжу хорошо. В тот же вечер я отправила Виолетте небольшой магический снимок платья. За время наших экспериментов мы выяснили, что мои перья способны удерживать связь между двумя предметами, если закрепить их магией одновременно. Так у нас появились два обычных на вид листа бумаги, связанные между собой тонкой нитью моей силы. Один лежал у меня, второй Виолетта забрала с собой. Если написать на одном, через несколько мгновений слова проступали на другом. Не письмо через курьера. Не несколько дней ожидания. Всего несколько строк – связь пока не выдерживала длинных посланий, – но для нас этого было достаточно.

Я взяла перо и написала: «Красиво ?»

Ответ появился почти сразу: «Красиво. Совет решит, что ты провоцируешь ».

Я усмехнулась и написала: «Я просто оделась ».

Ответ: «Именно ».

Очень моя дочь. Следом пришла ещё одна строчка: «Брошь оставь ».

Я коснулась чёрной птицы: «Планировала ».

Через несколько минут: «Хорошо ».

Настоящее хорошо. Не семейное. Не то, которое означает: «Я не согласна, но пока прекращаю спор». Настоящее.

Потом Виолетта написала: «Ты раньше не носила такое тёмное ».

Я долго смотрела на строку. Ответила: «Раньше боялась ».

Пауза. «Цветов ?»

Я почти рассмеялась и написала: «Себя ».

На этот раз ответ пришёл не сразу: «Теперь не боишься? »

Я подумала. Страх не исчез. Я боялась Совета. Тарса. Возможности потерять детей. Приезда Гермонда. Разговора, который всё равно придётся вести. Боялась, что крылья однажды снова поведут себя не так. Что чёрное пламя разрушит больше, чем я намеревалась. Но теперь страх существовал рядом с решениями. Не вместо них.

Я написала: «Иногда. Но страх больше не выбирает мне одежду ».

Ответ пришёл почти сразу. «Хорошо ».

И вот теперь я улыбнулась.

За несколько дней до приезда Гермонда дом жил сразу в нескольких направлениях. Лоран готовил документы к слушанию, проверял производство, собирал договоры и составлял списки людей, которых Совет мог потребовать опросить. Афина укрепляла защитные посадки возле границы поместья. После истории со сканирующим артефактом растениям доверяли чуть больше, чем официальным печатям. Софи пыталась придумать способы дополнительной защиты ворот. Большинство начиналось словами: «А если сверху…» После чего я сразу отвечала: «Нет». Она уже перестала спрашивать почему. Тоже прогресс. Теодор составлял перечень правил для визита Совета. Не предложение. Именно перечень. Первый вариант занимал две страницы. Второй – четыре. Я начала подозревать, что к приезду Тарса сын подготовит собственный свод законов.

– Здесь слишком много, – сказала я.

– Где именно?

– Везде.

Теодор нахмурился.

– Это неточно.

Конечно. Мы сократили правила вместе с Лораном и оставили только самое важное:

1. Право ребёнка сказать «стоп».

2. Никаких отдельных разговоров без согласованного взрослого.

3. Никаких магических воздействий без предварительного объяснения.

4. Никаких скрытых артефактов.

Последний пункт Теодор подчеркнул дважды. Для него он был очень личным.

В доме появились дополнительные коробки с документами. На столах – копии протоколов. Возле окон – новые растения Афины. В свободной комнате готовили место для Элизы на дни слушания. Где остановится Гермонд, никто вслух не обсуждал. Пока. Мне даже нравилось это «пока». Не обещание. Не приглашение. Просто отсутствие решения. Софи однажды спросила:

– А папа будет жить здесь?

Я ответила:

– Не знаю.

Она посмотрела подозрительно.

– Опасное слово?

– Да.

– Настоящее?

– Да.

– Тогда хорошо.

Очень странно, но дети действительно учились отличать честное «не знаю» от удобного. В один из вечеров Теодор принёс мне лист.

– Что это?

– Расписание писем Виолетты.

Я посмотрела.

– Расписание чего?

– Писем.

Конечно. На листе стояли точные даты на несколько месяцев вперёд.

– Она должна писать каждую неделю.

– Теодор.

– Чтобы мы знали, что она жива.

Я закрыла глаза. Романтика в нашей семье развивалась необычно.

– Она пишет достаточно часто.

– Не по графику.

– У неё занятия.

– Я учёл.

Разумеется.

– Тео, она будет писать, когда сможет.

Он сразу нахмурился.

– Это неточно.

– Знаю.

– Нет срока.

– Да.

– Нет обязательства.

– Да.

Он посмотрел так, будто я сознательно разрушала основы цивилизации.

– Зато это её решение.

Теодор замолчал. Вот здесь стало сложнее. Он уже понимал слово «граница». Но очень не любил границы, которые мешали ему убедиться, что любимый человек в безопасности. Я знала почему. Пять лет ожидания отца не исчезали только потому, что ему теперь семь.

– Тогда первое письмо после любого долгого перерыва – не позже семи дней.

Я посмотрела на сына.

– Это ты сейчас торгуешься с человеком, которого даже нет в комнате?

– Я предлагаю правило.

– Виолетта в столице.

– Я отправлю.

Конечно. Через несколько часов письмо действительно ушло. Ответ Виолетты пришёл на следующий день: «Раз в неделю не обещаю. Если пропущу две – можешь официально начинать волноваться. Если три – присылай Лорана. Не Теодора». Теодор прочитал.

– Почему не меня?

– Потому что тебе семь лет от роду.

– Это не препятствие для поездки.

– Именно поэтому.

Он долго смотрел на письмо. Потом всё-таки записал условие. Компромисс. Чудо номер два. Вечером я снова надела новое платье. Просто чтобы проверить удобно ли идти, садиться, поворачиваться, не тянет ли спину и не давит ли ворот. Крылья пока оставались внутри магии. Но я чувствовала их вес, положение суставов. Чувствовала расстояние до мебели и ширину дверного проёма. Теперь некоторые двери в доме действительно расширили. Первый раз Лоран предложил это совершенно деловым тоном:

– Вам неудобно проходить с раскрытыми крыльями.

– Обычно люди не строят дома под крылья.

– Теперь строят.

И позвал мастеров. Вот и всё. Никакой трагедии. Никаких рассуждений о чудовищности. Просто новая ширина двери. Иногда принятие выглядело удивительно скучно. И именно поэтому было таким важным.

Я стояла в коридоре в тёмном платье. На вороте – чёрная птица. Из детской слышался голос Софи. Она спорила с Афиной о том, можно ли считать прабабушку героиней, если она уничтожила государственную мебель. Афина утверждала, что нужно знать обстоятельства. Софи – что стол уже является достаточным обстоятельством. Теодор вмешался и сообщил, что уничтожение протокола могло осложнить последующее доказательство нарушений. Софи ответила:

– Она его сожгла. Какие ещё доказательства?

– Именно поэтому.

Я прислонилась к дверному косяку. Дом шумел не тревожно, а живо. Пять лет назад я пыталась уничтожить ту часть себя, которая могла причинить детям вред. Полгода назад боялась даже назвать её. Теперь для крыльев делали скрытые разрезы в платьях. Дети включали их в правила безопасности. Рабочие расширяли двери. Софи пыталась подобрать к ним вышивку. Теодор, вероятно, скоро создаст отдельную инструкцию по минимальному расстоянию от крыла до мебели.

Я не стала другой женщиной за полгода. Не стала бесстрашной. Не превратилась в Аделаиду, способную сжечь протокол вместе со столом. Хотя, признаюсь, после последних писем Совета начала лучше понимать её решение. Я всё ещё уставала. Сомневалась. Иногда отвечала «ничего», когда внутри происходило слишком многое. Иногда хотела закрыть дверь и сделать вид, что никаких Советов, истинных связей, вернувшихся матерей и приезжающих бывших мужей не существует. Но я больше не пыталась выглядеть меньше, тише, светлее и удобнее. Не прятала брошь. Не выбирала жемчуг, чтобы чёрные крылья казались менее чёрными. Не просила у зеркала подтверждения, что окружающим со мной будет спокойно.

Я просто перестала прятать женщину, которая была здесь всегда. Оказалось, ей очень идёт тёмное. И, к счастью для мебели, она уже научилась управлять крыльями.