Текст книги "Запертый огонь (СИ)"

Автор книги: Анна Жар

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 41 страниц)

– Нет.

– Совсем?

– Саму связь – нет.

Я сжала пальцы на коленях.

– Прекрасно.

– Можно перестать использовать её как цепь.

Я посмотрела на неё.

– Очень философски.

– Практически.

– В чём разница?

Элиза указала взглядом на багровую линию.

– Связь существует сама по себе. Вы её не создали. Но вы вплели её в запирающий узел и использовали как дополнительное ограничение.

Я нахмурилась.

– Как?

– Каждый раз, когда ваша сила двигается, она тянет клетку.

Элиза чуть изменила положение светлой линии. Чёрный узел дрогнул. Одновременно натянулась багровая нить. Я почувствовала это. Очень слабо, но почувствовала. Где-то возле сердца.

– И связь тоже, – продолжила она. – Она не удерживает вас сама. Вы заставили её удерживать.

Вот. Пять лет назад всё было просто. Если человек не приехал, несмотря на истинную связь, значит, опираться на неё нельзя. На него нельзя. На связь нельзя. На ожидание нельзя. Я превратила вывод в магическую конструкцию. Очень практично. Особенно если не знать последствий.

– То есть я буквально использовала неудачный брак как часть ритуала?

Элиза посмотрела на меня.

– Если хотите формулировать именно так, то да.

– Не хочу.

– Тогда не формулируйте.

Очень полезно. Она перевела внимание на внешний слой. Тот, что принадлежал мне.

– Начинаем.

Я глубоко вдохнула. Почувствовала давление. Но теперь знала, где оно.

– Да.

Элиза коснулась первой чёрной линии магией. Светлая нить обхватила её и потянула. Боль ударила мгновенно. Не нарастала. Не предупреждала. Будто из груди вытянули раскалённую проволоку. Я вскрикнула. Зубы сами сжались. Пальцы вцепились в края стула. Чёрная линия дрогнула, натянулась и начала отделяться от остальных. Сразу за ней открылось давление резерва. Огромное. Живое. Я впервые почувствовала его настолько ясно. Сила толкнулась наружу. Не агрессивно. Просто потому, что появилось пространство. Клетка ответила. Внутренние линии сжались. Боль стала сильнее.

– Шесть, – выдохнула я.

Элиза не остановилась. Едва заметно кивнула.

– Семь.

Ещё рывок. В глазах потемнело. Оставалось немного. Я видела. Линия почти отделилась. Ещё несколько секунд. Совсем чуть-чуть. Я могла выдержать. Я точно могла.

– Стоп, – сказала Элиза.

Я едва услышала.

– Продолжайте.

– Стоп.

– Осталось немного.

– Я знаю.

– Тогда…

– Нет.

Я открыла глаза. Элиза смотрела прямо на меня. Руки оставались на месте. Светлая линия удерживала чёрную. Но не тянула дальше.

– Вы должны остановиться.

– Я могу.

Голос сорвался, но это была правда. Я терпела и сильнее. Роды. Сердце. Ритуал. Пять лет. Это – всего несколько секунд.

– Знаю, – сказала Элиза.

Вот именно. Она знала.

– Тогда продолжайте.

– Нет.

– Почему?

– Потому что цель не доказать, сколько вы выдержите, – на произнесла это очень спокойно.

– Цель – научиться останавливаться до разрушения.

Я смотрела на неё. Решение оставалось за мной. Она не отпускала линию. Но и не продолжала. Если я скажу «да», пойдёт дальше. Если «стоп» – остановится. Слово застряло. Сказать его означало… Что? Я не могу? Нет. Могу. Просто не хочу. Достаточно. Вот эта разница всё ещё ускользала. Слишком долго «могу выдержать» автоматически означало «должна выдержать».

– Стоп, – сказала я.

На этот раз ясно. Элиза сразу отпустила. Чёрная линия дрогнула. Вернулась на место, но не полностью. Осталась ослабленной. Чуть светлее по краям. Будто в ней появилась трещина. Боль тоже не исчезла сразу. Сначала стала тупее. Потом ушла к спине под лопатки. Сердце продолжало биться слишком сильно. Я сидела и ждала. Через несколько минут смогла разжать пальцы. На ладонях остались полукруглые следы от ногтей. Очень хороший показатель расслабления.

– Ненавижу, – сказала я.

– Хорошо.

Я подняла голову.

– Почему?

– Значит, работает.

– Ненависть теперь считается признаком успеха?

– В вашем случае – да.

Она посмотрела на мои руки.

– Вы впервые остановили действие, хотя могли продолжать терпеть.

– Звучит как проигрыш.

– Потому что вы привыкли считать победой только продолжение.

Я откинулась на спинку стула. Чувствовала себя проигравшей. Элиза явно считала иначе.

К концу первого месяца я уже могла почувствовать резерв. Не боль. Не отдельные вспышки. Не моменты, когда магия начинала ломать клетку. Саму силу. Сначала ощущение было странным, будто внутри существовало что-то огромное, но очень далёкое. Потом образ стал яснее. Тёмное озеро за стеной. Большое. Глубокое. Поверхность почти неподвижна. Но под ней есть течение. Медленное. Сильное. Не злое. Просто запертое. И это оказалось неожиданно важно. Озеро не хотело утопить детей. Крылья не хотели ранить Афину. Чёрное пламя не строило планов уничтожить дом. Сила вообще ничего не хотела. У неё не было намерения. Опасным было другое. Отсутствие контроля и клетка, которая превращала любое движение силы в удар. Эту мысль Элиза заставляла меня повторять много раз. Иногда вслух. Я ненавидела.

– Магия не обладает намерением, – говорила я.

– Ещё.

– Опасность создаёт отсутствие контроля.

– Ещё.

– Клетка усиливает давление.

– И?

– Я не чудовище, – вот эту часть говорить было хуже всего и не всегда получалось верить.

Виолетта уехала на шестой неделе моего обучения. Я считала дни. Не потому, что хотела остановить поезд. Потому что очень хотела его отменить. Утром перед отъездом она трижды спросила, буду ли я сегодня есть. Я трижды ответила «да». На четвёртый раз Теодор потребовал указать время. В результате старшая дочь уехала в столицу с расписанием моих приёмов пищи. Я осталась дома с наставницей, четырьмя коробками лишних травяных сборов и очень неприятным ощущением, что любовь иногда действительно выглядит как поезд, которому всё-таки нужно позволить отправиться.

На втором месяце мы начали работать с расстоянием. Я ожидала сложных схем. Кристаллов. Каких-нибудь древних пространственных артефактов. Элиза поставила на стол чашку. Обычную. Глиняную. Коричневую. Без узоров. Без знаков. Я посмотрела на неё.

– Это всё?

– Пока.

– Очень впечатляющее оборудование.

Она проигнорировала. Чашка была пустой. Потом Элиза подумала, взяла кувшин и налила воды. Я насторожилась.

– Зачем?

– Чтобы вы заметили ошибку.

Очень обнадёживающее начало. Она отошла на пять шагов.

– Достаньте.

Я посмотрела на чашку.

– Рукой?

– Магией.

– Я не знаю как.

– Поэтому мы здесь.

Справедливо.

– Почувствуйте пространство между вами.

Я посмотрела.

– Там воздух.

– Ещё.

Я закрыла глаза. Пять шагов. Каменный пол. Стол. Чашка. Я знала расстояние. Можно пройти. Один. Два. Три. Четыре. Пять. Но если не думать о шагах… Пространство не было пустотой. Это оказалось первым настоящим открытием. В нём существовала структура. Тонкие связи. Предмет находился не просто «там». Он был связан с местом. Со столом. С комнатой. Со мной. Я раньше воспринимала расстояние как отсутствие. Пустое пространство между двумя точками. Теперь почувствовала, что это тоже что-то. Между мной и чашкой была линия. Не настоящая нить, скорее возможность пути. По ней можно пройти ногами. А можно… Сделать так, чтобы два конца на мгновение оказались рядом. Я потянула. Чашка исчезла. Не поднялась. Не пролетела. Не приблизилась. Просто перестала быть на столе. Я открыла глаза. В следующее мгновение она появилась у меня на коленях. И сразу разбилась. Глиняные осколки разлетелись. Вода пролилась на платье. Холодная. Я вскочила.

– Элиза!

Она посмотрела на осколки. Потом на мокрое платье.

– Хорошо.

– Я разбила чашку.

– Но сократили расстояние.

– Вместе с чашкой.

– В следующий раз мягче.

Я посмотрела на воду, стекающую с юбки.

– Это была часть метода?

– Нет.

– Жаль. Тогда можно было бы включить химчистку в стоимость курса.

Следующий раз состоялся после того, как я переоделась. Элиза принесла другую чашку. Я посмотрела на неё. Она определённо было более дешёвая.

– Вы специально?

– Да.

Уважаю честность. На этот раз я сосредоточилась сильнее. Расстояние. Линия. Рука. Чашка. Мягче. Я потянула. Чашка исчезла. И появилась в стене. Половина торчала наружу. Вторая половина, вероятно, теперь составляла единое целое с каменной кладкой. Я посмотрела на этот шедевр. Элиза тоже.

– Мягче? – спросила я.

– По-другому.

Пришлось вырезать чашку из стены. После этого она появилась под стулом. Хотя я совершенно точно тянула к рукам. Потом одна чашка исчезла совсем. Мы проверили зал. Ничего. Второй этаж. Нет. Двор. Берег реки. Мост. Кусты. Я уже начала подозревать, что отправила её в столицу. Или в другое измерение. И надеялась только, что она не материализуется у кого-нибудь в супе. Нашли через три часа на крыше мельницы. Она стояла на черепице. Целая. С несколькими каплями дождя внутри. Элиза поднялась по лестнице. Сняла. Вернулась. Поставила передо мной. Я смотрела на чашку.

– Почему там?

Элиза посмотрела на крышу. Потом на меня.

– Возможно, вы хотели уйти, – вот оно.

– Я хотела закончить упражнение.

– Вы думали о дороге домой.

– Это не означает, что я хотела уйти.

– Пространственная магия плохо различает вежливые формулировки.

Я замолчала. Очень неудобный вид магии. После этого занятия Элиза ввела новое правило. Перед каждым перемещением нужно было вслух назвать настоящее намерение. Не: «Достать чашку». А: «Поднести чашку к правой руке, сохранив её форму, положение и не отправляя на крышу». Очень длинно. Очень унизительно. Теодор одобрил бы.

Вечером я написала Виолетте о своих занятиях. Не всё. Только что начала работать с расстоянием и случайно отправила чашку на крышу. Ответ пришёл через несколько дней: «Это хотя бы объясняет, почему ты всегда говорила, что расстояние – понятие относительное». Академия уже плохо на неё влияла.

На третьем месяце появилось крыло. Одно. Только левое. Конечно. Потому что если тело решило вернуть мне крылья после двадцати лет, делать это симметрично было бы слишком просто. Это произошло во время упражнения на раскрытие каналов в плечах. Элиза ослабила ещё один участок внешнего узла. Совсем немного. Сила поднялась вдоль позвоночника. Я почувствовала знакомую боль. Ту самую жгучую под лопатками. Раньше при ней я сразу сжималась. Напрягала плечи. Пыталась удержать. Теперь осталась на месте. Дышала.

– Пять, – Элиза кивнула, боль усилилась.

– Шесть, – я почувствовала, как внутри что-то расширяется.

– Стоп, – до семи, впервые.

Элиза сразу убрала воздействие и именно в этот момент за спиной что-то раскрылось. Не ударило и не прорвалось, а развернулось. Воздух в комнате резко качнулся. Я замерла. Элиза посмотрела за моё плечо очень спокойно. Слишком спокойно.

– Что?

Она не ответила. Я повернулась к зеркалу и перестала дышать. За моей спиной распахнулось огромное чёрное крыло. Одно. Левое. Перья были почти матово-чёрными у основания. По краям блестели багровым. Некоторые длиннее моей руки. Само крыло занимало почти половину зала. Я смотрела и не могла отвести глаз. Правого не было. Я осторожно повернулась. Крыло повернулось вместе со мной. И снесло стойку с тканями, та начала падать. Элиза перехватила магией и вернула на место. Я посмотрела на неё.

– Это нормально?

Она подошла. Осмотрела плечо. Каналы. Линии.

– Нет.

– Прекрасно.

– Но не опасно.

Очень важное уточнение. Я закрыла глаза. Представила, как крыло складывается. Уходит. Исчезает обратно. Ничего. Оно только слегка дрогнуло. Несколько перьев поднялись. Потом снова легли.

– Не получается.

– Вижу.

– Что делать?

– Не трогать.

Я открыла глаза.

– Сколько?

Элиза посмотрела на крыло.

– Не знаю.

Опасное слово. К вечеру крыло всё ещё было на месте. Абсолютно. Мельница не располагала комнатой, где я могла бы поселиться на несколько дней и ждать, пока тело определится с количеством конечностей. Пришлось ехать домой. В закрытом экипаже. Очень закрытом. Я входила боком. Крыло пришлось аккуратно складывать вдоль сиденья. Оно занимало больше места, чем я. Элиза поехала со мной. Не потому, что считала ситуацию опасной. По крайней мере, так она сказала.

– Тогда зачем?

– Чтобы вы не попытались убрать его силой по дороге.

Я промолчала. Она знала меня уже достаточно хорошо.

Софи увидела первой. Ну, разумеется. Если в доме происходит что-нибудь необычное, Софи обнаруживает это быстрее взрослых. Дочь вылетела на крыльцо ещё до того, как кучер полностью остановил экипаж.

– Мама!

– Не беги.

Она продолжила бежать. Предсказуемо. Кучер открыл дверцу. Я попыталась выйти. Обычным способом не получилось. Крыло не помещалось. Пришлось разворачиваться боком. Осторожно вытаскивать сначала себя. Потом значительную часть собственной новой анатомии. Перья зацепились за дверцу.

– Подожди, – сказала Элиза.

– Я прекрасно…

Крыло застряло. Я замолчала. Элиза освободила два пера.

– Спасибо.

– Вы прекрасны?

– Не начинайте.

Наконец я вышла. Крыло расправилось почти автоматически. Софи громко ахнула. Очень счастливо.

– Мама!

Это было уже второе «мама», но значительно восторженнее. Из дома появились остальные. Теодор. Марта. Кто-то из слуг выглянул из-за двери и сразу исчез обратно, вероятно, чтобы сообщить кухне, что хозяйка вернулась с дополнительной конечностью. Афина вышла последней. Остановилась у двери. Не подошла. Просто застыла. Я увидела её лицо. И весь юмор исчез. Афина замерла и я тоже. На несколько секунд двор исчез. Осталась только она и прошлое. Страх. Пять лет. Кровь на виске. Комната, которая вдруг стала неправильной. Расстояние, которое перестало быть расстоянием. Крылья, появившиеся слишком резко. Мой собственный ужас, когда я поняла, что едва не убила дочь.

Рука сама потянулась к левому крылу, словно я могла сорвать его. Спрятать. Затолкнуть обратно. Сделать вид, что ничего не произошло. Клетка внутри сразу сжалась. Чёрные перья вздрогнули. Крыло напряглось вместе со мной. Элиза стояла рядом. Не коснулась меня, только сказала:

– Не убирайте из страха.

Я посмотрела на неё.

– Дети.

Голос прозвучал хрипло. Будто одного слова было достаточно, чтобы объяснить всё. Для меня – достаточно. Элиза не посмотрела на крыло или на мои руки. Она смотрела на детей.

– Посмотрите на них.

Я почти хотела сказать, что и так смотрю, но тут же поняла – нет. Я смотрела не на них. На воспоминание пятилетней давности. На кровь Афины. На собственный страх. Я заставила себя увидеть настоящее.

Софи стояла ближе всех. Ну, разумеется. Глаза огромные. Рот приоткрыт. Восторг совершенно неприличный для ситуации, в которой мать вернулась домой с одной лишней частью тела. Она смотрела на крыло так, будто я привезла ей редкого зверя. Причём очень удачного. Я почти видела мысли. Можно ли потрогать? Можно ли посчитать перья? Можно ли рассказать всем? Можно ли взять одно, если выпадет? Можно ли потом показать друзьям? У Софи вообще существовала удивительная способность мгновенно превращать семейный магический кризис в исследовательский проект.

Теодор смотрел иначе. Не испуганно, больше сосредоточенно. Изучал размах, положение. То, как крыло выходило из спины. Как двигались перья. Как менялось их положение, когда я поворачивалась. Вероятно, мысленно уже составлял список вопросов. Возможно, таблицу с колонками: «Размер», «Управляемость», «Риск повреждения мебели», «Рекомендуемое расстояние до младшей сестры».

Виолетты не было. Эта мысль пришла неожиданно. Раньше в любой момент, когда со мной происходило что-то странное, страшное или опасное, старшая дочь обязательно оказывалась рядом. Проверяла руки. Дыхание. Цвет лица. Задавала вопросы, которые должен был задавать взрослый. Теперь она была в столице. На лекциях. В собственной жизни. Так и должно быть. Я повторила это себе дважды.

Афина стояла у двери. Бледная. Руки прижаты к юбке. Плечи напряжены. Не убегает, но и не подходит. Я почувствовала, как внутри всё тянется к ней. Подойти. Объяснить. Убедить. Сказать, что всё безопасно. Что я контролирую. Что ничего не повторится. Но это было бы неправдой. Я пока не контролировала. Ещё не полностью. И Элиза учила как раз перестать прикрывать страх красивыми формулировками. Я заставила себя остаться на месте.

– Можно не подходить, – сказала я.

Афина подняла глаза. Я не добавила: «Не бойся». Не сказала: «Это безопасно». Не попросила доказать доверие. Просто оставила выбор. Она снова посмотрела на крыло.

– Оно останется?

Я выдохнула.

– Не знаю.

Опасное слово. На этот раз – честное. Афина не отступила. Сделала шаг, но не ко мне. В сторону чтобы увидеть крыло под другим углом. Я чуть повернулась вслед за ней. Крыло двинулось вместе с корпусом. Перья пошли по воздуху. Я немедленно остановилась. Афина заметила. Продолжала смотреть.

– Другое, – сказала она.

– Что?

Она указала взглядом на крыло.

– Тогда было два.

– Да.

– Это спокойное.

Я закрыла глаза на секунду. Этого хватило, чтобы в горле стало тесно. Спокойное. Не страшное. Не ужасное. Не «то самое». Не красивое и опасное одновременно. Просто спокойное крыло. Потому что я сейчас не пыталась схватить ребёнка магией. Не тянула пространство. Не боролась. Не паниковала. Стояла, дышала и ничего не доказывала. Когда снова открыла глаза, Софи уже подошла почти вплотную. Почти.

– Можно потрогать?

– Нет, – сказала Элиза раньше меня.

Я повернула голову. Софи тоже.

– Почему?

– Мать пока не умеет контролировать крыло.

Прямо. Без попытки сохранить мой авторитет. Без «пока лучше не стоит».

– Я рядом, – сказала Софи.

С таким видом, будто её присутствие автоматически увеличивало уровень безопасности. Элиза кивнула.

– Именно поэтому.

Софи нахмурилась.

– Я умею отходить.

– Не всегда вовремя.

Дочь открыла рот, подумала и руку всё-таки убрала. Очень редкая победа здравого смысла. Теодор поднял руку прямо на крыльце как на занятии. Я посмотрела на него.

– Теодор.

– У меня вопрос, – конечно, как же без вопроса.

– Когда будет второе?

Элиза ответила раньше меня:

– По плану примерно через месяц.

Он кивнул.

– Хорошо.

И всё. Никакой паники. Никаких дополнительных вопросов. Есть срок. Система существует. Опасность сразу стала меньше. Уважение к Элизе, кажется, закрепилось окончательно. Если бы она сказала «потом», Теодор наверняка потребовал бы пересмотреть договор.

Крыло исчезло ночью. Я проснулась от странного ощущения. Не боли и не давления, а пустоты. Будто за спиной всё это время находилась тяжёлая дверь, а потом её внезапно сняли с петель. Несколько минут лежала неподвижно. Боялась пошевелиться. Потом осторожно провела ладонью по плечу. Обычная кожа. Небольшая болезненность. Тепло. Никаких перьев. Я ещё долго лежала, глядя в потолок и неожиданно поняла, что мне его не хватает. Совсем немного. Очень неудобное открытие.

Утром Афина встретила меня возле лестницы. Посмотрела за спину. Потом на лицо.

– Оно исчезло?

– Да.

– Вернётся?

Я могла сказать «возможно». Могла сказать «не знаю». Но на этот раз знала.

– Да.

Она кивнула. Не отступила. Не побледнела. Не стала спрашивать, когда. Просто приняла.

На четвёртом месяце я научилась вызывать оба крыла. Слово «научилась» здесь было немного щедрым. Сначала они появлялись, когда хотели. Потом – когда хотела я. Потом снова когда хотели они. Настоящее сотрудничество. Правое появилось через три недели после левого. Меньше. Слабее. Несколько перьев были неровными. Одно вообще загибалось в сторону так, будто имело собственное мнение. Элиза долго осматривала каналы.

– Справа повреждение сильнее.

– Из-за барьера?

– Да.

– Исправится?

– Частично.

– Срок?

Она посмотрела на меня.

– Теодор заразен.

– Срок?

– Несколько месяцев.

Приемлемо. Мы работали медленно. Очень. По несколько минут. Сначала я вызывала оба крыла на несколько секунд. Потом убирала. Потом на полминуты. Потом на минуту. Тело уставало так, будто я таскала тяжёлые ящики. Мышцы под лопатками болели. Плечи тоже. Оказалось, крылья требовали совершенно реальных мышц. Это было несправедливо. Я ожидала магическую часть тела. Получила дополнительную физическую нагрузку.

Потом Элиза начала учить складывать крылья. Не убирать магией. Не заставлять исчезать. Физически складывать. Почувствовать сустав. Положение костей. Напряжение мышц. Прижать перья к спине. Очень изящно в теории. На практике первое время выглядело так, будто я пытаюсь надеть слишком большой плащ, который сопротивляется. Первый раз левое крыло сложилось. Правое осталось расправленным. Я посмотрела на отражение.

– Это считается?

– Нет.

– Почему?

– Потому что у вас два крыла, – справедливо.

Второй раз оба крыла одновременно глухо ударили друг о друга. Я вздрогнула. Элиза посмотрела.

– Больно?

– Самолюбию.

– Его в шкалу не включаем, – жаль, там бы было восемь.

Через три недели я решила, что уже умею проходить через двери. Решила самостоятельно, без согласования с Элизой. Это уже должно было насторожить. Левое крыло прошло. Правое зацепилось за косяк. Я сделала шаг вперёд. Правое осталось снаружи. Очень быстро выяснилось, что организм не готов расставаться с ним ради удобства прохода. Меня дёрнуло назад. Я попробовала отступить. Левое крыло, оказавшееся в коридоре, расправилось. Теперь назад тоже нельзя. Я застыла. Половина меня в одной комнате. Половина в другой. Очень достойно.

– Марта? – позвала я.

Ответа не было. Я осторожно попробовала повернуться. Стало хуже. Разумеется, Софи увидела первой. Она остановилась в конце коридора. Посмотрела. Несколько секунд молчала. Я уже почти поверила в её сочувствие. Потом она начала смеяться. Не хихикать. Смеяться так сильно, что через несколько секунд действительно села на пол. Прямо там. Держалась за живот. Пыталась что-то сказать.

– Мама… ты…

Новый приступ смеха.

– Очень смешно.

Она попыталась взять себя в руки.

– Величественная…

Не получилось.

– Чёрная…

Снова смех.

– Птица…

Я посмотрела на потолок. Если крылья и делали меня чудовищем, то совершенно неуважаемым.

Афина подошла позже с корзиной трав. Остановилась чуть дальше. Посмотрела на меня. На дверной косяк. На крылья. И улыбнулась. Сначала очень осторожно, будто сама испугалась собственной реакции. Потом увидела мой взгляд и не спрятала улыбку. Вот. Не чудовище. Не опасная наследница. Не странная магия рода. Просто мать с огромными крыльями и крайне плохим расчётом ширины дверного проёма. Это было даже приятно.

Теодор пришёл последним. Посмотрел. Не засмеялся, конечно. Исчез на минуту. Вернулся со складным метром.

– Что ты делаешь?

– Измеряю.

Сначала дверь. Потом ширину сложенных крыльев. Потом размах. Записал. К вечеру у него появилась таблица. «Проходы, небезопасные при полном раскрытии». В неё вошли двери мастерской. Коридор второго этажа. Лестница к библиотеке. Оранжерея номер два. И кладовая. Очень полезно. Очень унизительно.

Виолетта узнала о втором крыле из письма. Ответила, что очень рада за меня и совершенно не понимает, почему Теодор прислал вместе с письмом таблицу ширины дверных проёмов.

На пятом месяце Элиза показала чёрное пламя. Я ждала этого занятия с первого дня, когда она произнесла слово Ноарфламм. И одновременно каждый раз надеялась, что мы ещё не готовы. С крыльями стало легче. Они были телом. Да, необычным. Но понятным. Мышца. Сустав. Перо. Баланс. Пространственная магия тоже постепенно становилась понятнее. Линия. Намерение. Точка. Расстояние. Ошибся – чашка на крыше. Неприятно, но не смертельно. Чёрное пламя было другим. Оно разрушало магические связи. Не нагревало. Не поджигало. Не прожигало ткань. Разрывало сам принцип связи. Клятвы. Печати. Барьеры. Контуры. То есть почти всё, на чём держались старые родовые линии, половина государственных институтов и значительная часть власти Совета. Очень социально удобный дар.

Элиза установила две металлические стойки. Между ними протянула тонкую магическую нить. Светлую. Почти серебряную. Не физическую. Но видимую.

– Не сжигайте, – сказала она.

Я стояла напротив. Ладони похолодели.

– А что?

– Развяжите силой.

– Огнём.

– Да.

– Развязать.

– Да.

Я посмотрела на неё.

– Как можно развязать огнём?

– Это не обычный огонь.

Очень полезно. Спасибо. Я протянула руку. Сначала ничего. Потом на пальцах появилось пламя. Чёрное. Настолько тёмное, что воздух вокруг казался светлее. По краям – багровое. Очень тонкое. Оно не обожгло, наоборот, кожа стала холодной. Пламя будто забирало тепло. Я коснулась магической нити. Огонь пошёл по ней. Без вспышки. Без дыма. Без треска. Нить просто распалась. Не оборвалась. Не обуглилась. Перестала быть связью. Один конец остался возле первой стойки. Другой – возле второй. А то, что соединяло их, исчезло. Я резко отдёрнула руку. Пламя погасло. Несколько секунд я смотрела на пустое пространство.

– Что это?

Хотя я уже знала, Элиза всёравно ответила:

– Дар Ноарфламм.

– Он разрушает?

– Конструкции. Связи. Клятвы. Печати. Иногда барьеры.

В голове сразу появилось: старый детский барьер, мой внешний узел, защита дома, родовые связи, метка, печати Совета и ещё одна мысль. Очень плохая.

– Можно случайно уничтожить всё?

Элиза не стала успокаивать. Конечно.

– Если вы потеряете контроль – часть.

– Людей?

На этот раз пауза была короткой.

– Если применить неправильно. Да.

Я почувствовала, как руки сами уходят за спину. Перед глазами сразу появились дети. Софи слишком близко. Афина. Теодор. Виолетта. А потом другое. Светлая магическая нить вокруг человеческого сердца. Чёрное пламя проходит по ней. Связь исчезает. Что потом? Человек падает? Перестаёт дышать? Не чувствует? Умирает?

Я больше не касалась пламени две недели. На занятия приходила. Не пропустила ни одного. Работала с расстоянием. Вызывала крылья. Складывала. Дышала. Следила за болью. Ела вовремя. Даже просила Лорана забирать часть работы. Настоящий прогресс. Но каждый раз, когда Элиза ставила передо мной две стойки и протягивала магическую нить, я убирала руки за спину.

Она не заставляла. Не говорила: «Вы должны преодолеть страх». Не объясняла, что сила требует смелости. Не напоминала, сколько я плачу за обучение. Не пыталась взять мою руку. Просто ждала. Иногда всё занятие. Однажды мы просидели почти сорок минут. Нить между стойками мерцала. Я смотрела на неё. Элиза пила чай. В какой-то момент я не выдержала.

– Вы ничего не скажете?

– Нет.

– Совсем?

– Вы знаете, что нужно делать.

– Я боюсь.

Она поставила чашку.

– Знаю.

– И?

– Бойтесь.

Я нахмурилась.

– Очень полезный совет.

– Я не сказала убегать.

И снова замолчала. Вот это было хуже всего. Она оставила страх мне. Не забрала. Не назвала глупым. Не потребовала победить. Просто позволила ему существовать. И ждала, пока решение снова станет моим. На третьем занятии я не выдержала. Мы снова сидели напротив той самой магической нити. Она тянулась между двумя стойками. Тонкая. Светлая. Совершенно безобидная на вид. Именно такие вещи, как я уже успела понять, чаще всего оказывались самыми опасными. Я держала руки на коленях. Элиза пила чай. Спокойно. Как будто мы не ждали, когда я решусь снова прикоснуться к силе, способной разрушать клятвы и магические связи. На пятой минуте я спросила:

– Вы не будете настаивать?

Элиза поставила чашку на блюдце.

– Нет.

Я ждала продолжения. Не дождалась.

– Совсем?

– Совсем.

– Почему?

Она посмотрела на меня так, будто ответ был очевиден.

– Согласие.

Вот она разница. Снова. Я уже начинала подозревать, что слово «согласие» станет главным термином всего моего обучения. Не Ноарфламм. Не пространственная магия. Не резерв. Согласие. Очень скромно для силы, способной уничтожать барьеры.

– А если я никогда не соглашусь?

– Значит, не будем.

– И вы просто позволите мне не учиться?

– Да.

– Хотя считаете это опасным?

– Да.

– Хотя я могу не справиться потом?

– Да.

Я нахмурилась.

– Очень безответственно.

Уголок её рта едва дрогнул.

– Нет. Это как раз ответственность.

– Объясните.

– Если я заставлю вас использовать силу, которую вы боитесь, вы научитесь подчиняться мне. А должны научиться управлять собой.

Неприятно разумно. Я посмотрела на нить. Не коснулась. В тот день мы так и не продолжили. На следующем тоже. Элиза не напоминала. Не ставила отметок. Не говорила, что мы теряем время. Я сама считала. Две недели. Шесть занятий. Очень дорогие часы, в течение которых я преимущественно смотрела на магическую нить и отказывалась её трогать. На седьмом занятии я вошла в мельницу, сняла плащ и сказала:

– Верните нить.

Элиза подняла глаза. Не улыбнулась. Не похвалила. Не спросила, уверена ли я. Просто поставила стойки. Вот за это я была ей особенно благодарна. Решение осталось моим даже после того, как я его приняла.

На шестом месяце Совет прислал уведомление. Не запрос. Не приглашение к сотрудничеству. Не вежливую просьбу предоставить доступ. Распоряжение. Конверт лежал на моём столе утром. Серый. Конечно. Всё, связанное с Советом, кажется, принципиально не могло быть зелёным, синим или хотя бы нейтрально бежевым. Нет. Серый. Серая бумага. Серая печать. Серые люди. Очень последовательный подход к оформлению угроз. Лоран стоял напротив, пока я вскрывала конверт. Он ничего не говорил. Это уже означало, что содержание ему не нравится.

Я развернула лист. Официальная бумага была плотной. Дорогой. Наверное, специально, чтобы даже неприятные решения ощущались солидно. Я начала читать: «В связи с выявленными отклонениями в продукции мастерской назначается проверка магических принципов производства».

Назначается. Не предлагается. Далее шёл перечень полномочий. Осмотр помещений. Проверка документации. Диагностика основных производственных контуров. Беседы с владельцем и ответственными сотрудниками. При необходимости – проверка источников нестандартного магического воздействия. Вот. Последнее означало меня. Можно было не писать имя. Совет любил формулировки, в которых человек исчезал и оставался только «источник воздействия». Очень удобно. Источник не возражает. Не боится. Не помнит детскую комнату. Не имеет четверых детей. Просто источник.

Я дошла до даты. Через три недели. Точная. С днём. Часом. Даже ориентировочной продолжительностью. Теодор оценил бы. Я – нет. Внизу стояла подпись – Орвен Тарс. Я несколько секунд смотрела на имя. Потом сложила письмо. Развернула обратно. Прочитала ещё раз. Иногда плохая новость не становится лучше при повторном чтении. Очень неудобное свойство.

На занятие я привезла уведомление с собой. Элиза взяла лист. Спокойно прочитала от начала до конца. Не удивилась. Это раздражало.

– Вы знали?

– Что они придут? Да.

– Когда?

– Нет.

– Очень полезное уточнение.

Она вернула письмо.

– Они почувствовали пробуждение.

Я подняла голову.

– Откуда?

Мы снимали узлы внутри защищённой мельницы. Использовали экраны. Я не раскрывала крылья в столице. Не жгла печати Совета на городской площади. Даже чашки старалась теперь перемещать только внутри зала. Хотя одна всё ещё считалась пропавшей. Элиза подошла к столу.

– Старый барьер связан с системой Совета.

– Связан как?

– Не постоянно. Но при изменении структуры остаётся след.