Текст книги "Запертый огонь (СИ)"

Автор книги: Анна Жар

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 41 страниц)

– Нет, – сказал я.

Дракон взревел. Ударился о внутренние границы так сильно, что перед глазами на мгновение потемнело. Левард долго смотрел на меня.

– Вы уверены?

– Я не принимаю решения под влиянием непроверенной магии.

Фраза прозвучала правильно. Сдержанно. Рационально.

– Даже если это истинная связь?

– Особенно если это она.

– Почему?

Я повернулся. Объяснять был не обязан, но Левард продолжал ждать.

– Потому что я не позволю древнему инстинкту определять мою волю.

Если я сейчас полечу на север только потому, что возле сердца загорелась метка, это станет признанием власти связи. В следующий раз зверь потребует другого. Остаться. Вернуться. Отказаться от решения. Где тогда закончится инстинкт и начнётся моя собственная воля?

Левард медленно убрал инструменты. Каждый предмет поместил в отдельное отделение.

– Иногда инстинкт сообщает не приказ, а факт.

– Факты проверяют.

– А люди тем временем умирают.

Жар вспыхнул в комнате. Камин загудел. Огонь в нём поднялся почти до верхней решётки. Воздух стал сухим и тяжёлым. Левард не отступил. Только посмотрел на пламя. Я взял себя в руки. Огонь опустился.

– Ты свободен.

– Разумеется.

Магистр закрыл чемодан. Надел плащ. Дошёл до двери. Остановился.

– Господин де Фенуар.

– Что?

Он не обернулся полностью.

– Связь могла быть подавлена. Но ваше отсутствие – нет.

Дверь закрылась. Я остался один. Слова повисли в комнате. Несправедливые. Излишне личные. Он не знал обстоятельств. Не знал, сколько решений ежедневно зависело от меня. Не знал, как Аннета реагировала на любые попытки вмешательства. Злость была удобнее сомнения. Она возвращала ясность.

Я вернулся к столу. Открыл документы по договору. Первая страница содержала условия доступа к северному склону рудной гряды. Цифры были знакомы. Я обсуждал их десятки раз. Прочитал первый абзац. Не понял ни слова. Вернулся к началу. Перед глазами стояла кровь на лице Афины. Тонкая красная линия. Открытые неподвижные глаза. Я не знал, был ли образ настоящим.

Дракон знал.

Дочь ранена. Лети.

Я заставил себя читать. Через четыре часа пришёл ответ из северного округа. Секретарь вошёл без стука. В руке он держал запечатанный конверт с отметкой срочной доставки.

– Ответ, господин.

Я забрал письмо прежде, чем он успел положить его на стол. Вскрыл сам. Печать сломалась неровно.

«По имеющимся сведениям, госпожа Аннета де Фенуар жива. Все дети находятся в поместье. Одна из дочерей получила лёгкую травму в результате бытового происшествия, угрозы жизни нет. Зафиксированы незначительные магические повреждения детского крыла. Причина устанавливается. Лекарь вызван своевременно. Дополнительная помощь не запрашивалась».

Я перечитал. Потом ещё раз. Жива. Дети живы. Лёгкая травма. Помощь не запрашивалась. Я задержался на словах «бытовое происшествие». Обычная формулировка для падения, удара или несчастного случая. Не для чёрных крыльев. Не для искажённого пространства. Управляющий либо ничего не знал, либо решил скрыть подробности. Дракон внутри не успокоился –Лети.

– Нет необходимости.

Факты получены. Угрозы жизни нет. Лекарь был вызван. Зверь показал чёрные крылья, а не весь образ. Только край огромного крыла, ударившего по стене -Лети.

– Она не просила.

Аннета могла отправить сообщение через родовую станцию. Так же, как сообщила о болезни Теодора. Если бы требовалась помощь, она бы обратилась. Метка сжалась. По связи прошёл страх Аннеты. Не нынешний. Остаточный. Как след очень сильного выброса. Она боялась не за себя. За детей. И ещё чего-то. Себя самой.

Я сел. Письмо осталось в руке. Взял перо. Можно было написать не официально. Прямо спросить: Что произошло? Нужна ли помощь? Как Афина? Как Теодор?

Я положил перед собой чистый лист. Начал:

«Аннета…»

Перо остановилось. Чернила собрались в жирную точку. Что написать дальше? «Я почувствовал твою боль»? Она решит, что я слежу. «У тебя появились крылья»? Если она не знает о связи, это вызовет вопросы. После развода личное письмо было неуместно.

Я сам настоял на официальном порядке. Возвращаться к личному общению спустя несколько дней означало признать, что этого порядка оказалось недостаточно. Кроме того, если Аннета действительно провела ритуал или её сила стала нестабильной, прямые вопросы могли дать понять, что связь активировалась. Тогда она могла попытаться использовать её. Сначала нужно разобраться. Получить полное заключение. Установить природу метки. Проверить архивы Ноарфламм. И только после этого говорить.

Я отложил лист с единственным словом. Взял другой и написал:

«Запросить у финансовой службы сведения о расходах на лечение детей и восстановление северного крыла».

Подписал. Позвонил секретарю. Отправил. Так я получу сведения. Если потребуется врач – расходы возместят. Если повреждено крыло – можно оценить стоимость ремонта. Практические действия. Не эмоциональные.

Дракон молчал. Он не успокоился. Просто отступил. Как зверь, который понял: человек всё равно его не послушает. И это молчание оказалось тяжелее прежнего рычания.

К вечеру метка стала почти невидимой. Остался небольшой тёмный след. Боль ушла. Чужие эмоции больше не прорывались. Переговоры прошли успешно. Представители горных кланов прибыли в городскую резиденцию после полудня. Я встретил их в большом кабинете. Мы обсуждали руду. Дороги. Доли. Безопасность шахт. Я говорил спокойно. Приводил цифры. Исправлял неточности в проекте договора. Никто не заметил, что несколько раз моя рука непроизвольно касалась груди. Договор предварительно согласовали. Секретарь поздравил меня. Партнёры остались довольны. Один из представителей кланов сказал, что род де Фенуар снова доказал свою надёжность. Я поблагодарил. Надёжность. Правильное слово. Человек, способный отделять личное от обязанностей, считался надёжным.

В пустую спальню я вернулся после полуночи. Слуги разожгли камин и оставили воду. Камердинера я отпустил. Разделся. Рубашку бросил на кресло. Посмотрел в зеркало. На коже возле сердца оставался маленький тёмный след. Почти точка. Если не знать, где искать, можно не заметить. Я провёл по нему пальцем. На секунду почувствовал Аннету. Что-то изменилось. Это была не дверь и даже не магия. Решение. Холодное, тяжёлое, окончательное. Перед ней лежали раскрытые книги. Я чувствовал запах старой бумаги, металла и крови. Её пальцы медленно двигались по странице. По схемам. По линиям, стягивающим магические каналы вокруг человеческого тела. Она что-то искала. Нет. Уже нашла.

Дракон взметнулся.

Останови.

Требование было настолько сильным, что я шагнул к двери. Рука сама потянулась за рубашкой. Я мог приказать подготовить лошадь. Или обратиться в ночную станцию связи. Хотя бы отправить прямое сообщение.

Я замер. Я не знал, что именно она делает. Возможно, устанавливает защиту. Пытается контролировать пробудившийся дар. Советуется с магом. У меня не было доказательств. Только ощущения, переданные непонятной связью. Я не мог позволить этой связи управлять мной. Аннета – взрослая женщина. Мать четверых детей. Она отвечает за свои решения. Я отвечаю за свои. Именно этого она всегда хотела. Самостоятельности. Права распоряжаться домом, деньгами и жизнью без моего вмешательства. Теперь у неё это право было.

Я вернулся к кровати. Лёг. Закрыл глаза. Дракон не успокаивался внутри. Ходил по кругу. Прислушивался к исчезающей связи. Метка горела всю ночь. Не сильно, но достаточно, чтобы не позволить уснуть надолго. Каждый раз, когда я проваливался в сон, приходили обрывки образов. Чёрное перо на столе. Руки Аннеты над страницей. Кровь на ткани. Афина, отворачивающая лицо. Виолетта у двери. Я просыпался. Смотрел в темноту. И снова говорил себе, что вмешательство без просьбы будет ошибкой.

К утру метка исчезла. На коже не осталось даже тёмной точки. Связь замолчала. Дракон тоже. Я решил, что это подтверждает правильность моего выбора. Опасность прошла.

Аннета справилась. Моё присутствие не требовалось. Я поступил разумно.

И ещё много лет не позволял себе назвать это трусостью.

Глава 8. Расстояние до дочери

Глава 8. Расстояние до дочери

Аннета

Афина не позволяла мне к ней прикасаться. Она не отдёргивалась, не плакала, не просила выйти и не говорила, что не хочет меня видеть. Просто каждый раз, когда я подходила слишком близко, её плечи напрягались. Совсем немного. Другой человек мог бы не заметить. Марта, возможно, заметила бы. Виолетта наверняка бы заметила. Я видела сразу. Плечи становились чуть выше. Пальцы крепче сжимали край одеяла или книгу. Дыхание на мгновение задерживалось, а взгляд уходил в сторону.

Афина ждала, что я остановлюсь. И я останавливалась. Каждый раз. На третий день после происшествия она уже вставала с постели. Врач разрешил ходить по комнате, запретил бегать, читать при плохом свете и волноваться. Последнее предписание вызвало у меня особенное уважение. Очень практично. Оставалось только объяснить девятилетнему ребёнку, как именно следует перестать бояться собственной матери.

Можно было составить расписание. Утром – не вспоминать чёрные крылья. После обеда – не думать о том, как пространство схватило её и бросило через комнату. Перед сном – не видеть кровь, сломанный стол и мать, лежащую на полу среди перьев. Возможно, врач забыл выписать соответствующий настой.

За эти три дня я заходила к Афине несколько раз. Сначала только вместе с Мартой. Потом одна. В первый день дочь почти всё время спала. На второй отвечала на вопросы врача, ела немного бульона и позволила Софи забраться к ней на кровать. Мне не позволила даже поправить одеяло. Просто сама подтянула его к подбородку, прежде чем я успела протянуть руку.

Сегодня я пришла после завтрака. Долго стояла перед дверью. Слушала. В комнате было тихо. Только иногда шуршали страницы. Я постучала.

– Можно?

После короткой паузы Афина ответила:

– Да.

Афина сидела у окна. На виске белела повязка. Под ней скрывался порез, который врач назвал неглубоким. Кровь остановилась быстро. Швы не понадобились. Через несколько недель должна была остаться только тонкая светлая линия.

«Только линия». Взрослые любили уменьшать последствия словами. На Афине было мягкое домашнее платье. Волосы Марта заплела в свободную косу, чтобы не задеть повязку. Зелёный травник лежал на коленях, но она не читала. Просто держала книгу. Открытая страница изображала молодые побеги зимнего корня. Палец Афины лежал возле рисунка, но взгляд был направлен в окно. Из окна виднелась часть двора, старая оранжерея и крыша кухонного крыла.

До происшествия Афина наверняка уже была бы там. Проверяла влажность земли. Переставляла ящики. Спорила с садовником о количестве воды. Теперь она смотрела на оранжерею из комнаты. Расстояние составляло несколько десятков шагов. Возможно, и его пока было невозможно преодолеть. Я остановилась возле кровати. Не слишком близко.

– Как голова?

– Нормально.

– Не болит?

– Немного.

– Врач сказал сообщать, если…

– Я знаю.

Она ответила тихо. Афина почти никогда не грубила. От этого каждое короткое слово ранило сильнее. Виолетта могла бросить фразу как нож. Софи – закричать, заплакать и через несколько минут потребовать яблоко. Афина просто закрывалась. Оставляла между собой и человеком маленькое, очень вежливое расстояние. И не позволяла забыть, почему оно появилось.

Я поставила на стол чашку. Медленно, чтобы не расплескать.

– Луиза сделала тебе настой.

– Спасибо.

– Там мелисса. И немного зимнего корня.

Я хотела добавить, что проверила состав. Что дозировка безопасная. Что зимнего корня совсем мало и он не вызовет сонливости днём. Хотела доказать, что могу заботиться. Афина чуть повернула голову.

– Я знаю запах.

Конечно. Она сама уже умела различать травы лучше, чем я после нескольких недель чтения. Я отошла. Села в кресло у двери, которое было не рядом с дочерью. Кресло обычно стояло ближе к кровати. Кто-то – вероятно, Марта – отодвинул его, чтобы освободить проход. Я оставила как есть. Так было легче. Ей. Не мне.

С этого места я видела профиль дочери. Повязку. Пальцы на книге. Но не могла дотянуться. Несколько минут мы молчали. Тишина между нами не была спокойной. В ней существовали слова, которые обе боялись произнести.

За окном Софи командовала работниками в оранжерее. Те, к счастью, не слышали. Или делали вид. Дочь стояла возле двери в слишком большом переднике и показывала, куда следует перенести ящик. Работник кивнул, подождал, пока она отвернётся, и поставил его на прежнее место. Софи пока не замечала сопротивления подчинённых.

В соседней комнате Теодор недовольно ворчал. Марта пыталась уложить его на дневной сон. После первого проявления силы сын стал беспокойнее. Не опаснее. По крайней мере, магический врач, которого всё-таки удалось вызвать, утверждал, что ранняя вспышка могла быть единичной. Его каналы были сильными, но пока закрывались естественным образом. Теодор снова был обычным младенцем. Плакал. Ел. Пытался переворачиваться. Тянул в рот всё блестящее. Будто именно он не разбудил во мне силу, способную сломать пространство.

Дом продолжал жить. Рабочие ремонтировали окно детской. Луиза ругалась на поставщика. Лоран составлял отчёт о повреждениях. Виолетта занималась с Софи. Марта носила Теодора.

Только между мной и Афиной появилось расстояние. Настоящее. Не магическое. И это было хуже. Магическое расстояние можно было сократить одним движением руки. Это – нет.

– Ты помнишь, что произошло? – спросила я.

Афина сжала край книги. Старый зелёный переплёт тихо скрипнул.

– Да.

Я ждала. Она не продолжала.

– Всё?

Афина посмотрела на свои руки.

– Крылья. Комната. Дверь стала далеко. Потом я была рядом. Очень быстро.

Она говорила короткими фразами без деталей. Но я видела всё, о чём она молчала. Как коридор и детская совместились. Как её платье дёрнулось. Как тело сорвалось с места. Удар. Кровь.

Я опустила глаза. На собственных ладонях не осталось следов магии. Обычные руки. Тонкие пальцы. Небольшая царапина от осколка. Именно эти руки потянулись к Афине.

– Я не хотела тебя притянуть.

– Но притянула.

Не обвинение. Факт.

– Да.

Тишина. Я заставила себя не продолжать. Не оправдываться. Не говорить, что я испугалась. Что сила появилась впервые. Что я не знала. Что защитные линии дома сдавили магию. Что Теодор плакал. Что пространство перестало подчиняться. Ребёнку не становится менее больно от того, что взрослый причинил вред случайно. Если человек наступит тебе на руку, она не перестанет болеть после объяснения, что он смотрел в другую сторону.

Я могла перечислить десятки причин. Ни одна не изменит того, что Афина увидела перед собой мать с огромными чёрными крыльями, а потом очнулась на полу.

– Ты сердишься? – спросила я.

Она подумала. Афина всегда думала перед ответом. Даже когда речь шла о простом вопросе.

– Не знаю.

Опасное слово. Но ей можно. У ребёнка было право не понимать, что именно он чувствует. Гнев. Страх. Обида. Желание, чтобы мать подошла. Желание, чтобы она оставалась у двери. Всё могло существовать одновременно.

– Боишься?

Афина не ответила. Ответила напряжённая спина. Плечи поднялись. Пальцы крепче сжали травник. Я кивнула.

– Хорошо.

Афина посмотрела на меня. В глазах мелькнуло удивление.

– Что хорошо?

– Не то, что ты боишься. То, что имеешь право.

Она нахмурилась. Вероятно, ожидала другого. Что я попрошу не бояться. Что объясню, насколько мне больно видеть её страх. Что заставлю пожалеть меня.

– Ты не будешь сердиться?

– За страх? Нет.

– Виолетта сказала, что тебе больно.

Я почти улыбнулась. Конечно, сказала. Виолетта могла обвинять меня в коридоре, но потом шла к сёстрам и пыталась объяснить то, что я сама не сумела.

– Она права.

– Тогда…

Афина замолчала.

– Что?

– Если тебе больно, я должна перестать?

Девять лет. Она уже думала, что обязана менять собственные чувства, чтобы не ранить взрослого.

– Мне может быть больно, а ты всё равно можешь бояться. Обе вещи могут быть правдой.

Афина долго смотрела. И не сразу поняла о чём я говорю. Или поняла, но проверяла, действительно ли я разрешаю.

– Ты снова станешь такой?

Вот. Вопрос, ради которого она всё это время держала книгу. Не о том, было ли мне больно. Не о том, почему появились крылья. Произойдёт ли это снова? Может ли мать в любой момент превратиться в нечто огромное, чужое и опасное?

Я почувствовала холод. Раны между лопатками всё ещё болели. Под повязками кожа тянула при каждом движении. Иногда ночью казалось, что под ней снова раскрываются перья.

– Нет.

Ответ пришёл слишком быстро. Твёрдо и уверенно. Так отвечают взрослые, когда не знают, но хотят, чтобы ребёнок уснул спокойно. Афина заметила это. Она знала цену слишком быстрым обещаниям.

– Ты не знаешь.

– Я сделаю так, чтобы не стала.

– Как?

Я не ответила. Потому что уже знала как можно сделать. Именно поэтому не могла произнести. Книги о блокировке лежали в кабинете. Я читала их ночами. Сначала искала способы мягкого ограничения. Временные печати. Амулеты. Стабилизирующие контуры. Но для большинства требовался опытный маг, редкие материалы или точное понимание природы дара. У меня не было ничего из этого. Зато существовали другие варианты. Полное перекрытие каналов. Самозапирающий узел. Связывание резерва с физическим телом. Опасно. Почти необратимо. Очень подходит. Если сила не сможет выйти наружу, я больше никого не притяну. Не разобью стены. Не заставлю комнату растянуться. Цена имела значение только до тех пор, пока её платила я.

– Найду способ.

Афина посмотрела на повязку в отражении окна. Белая полоса казалась особенно яркой на фоне светлых волос.

– Крылья были красивые.

Я замерла от неожиданности.

– Что?

– Страшные. Но красивые.

Она всё ещё не смотрела прямо. Говорила тихо, словно признание в красоте крыльев было неправильным. От этого стало ещё хуже. Если бы крылья выглядели уродливыми, чужими, чудовищными, их было бы проще ненавидеть. Но они были красивыми. Я тоже помнила. Чёрные перья. Багровый свет. Огромный размах. Ощущение воздуха под крыльями. Сила, которая на мгновение сделала стены слишком тесными.

– Они не должны были появиться.

– Почему?

– Потому что я не умею ими управлять.

– Теодор тоже не умеет управлять огнём.

Я посмотрела на неё.

– Он младенец.

– Ты тоже раньше не умела.

Афина повернулась ко мне. В её взгляде оставался страх, но рядом с ним появилось любопытство. Желание понять. Девять лет. Тихая. Испуганная. И всё равно пытается понять. Она не оправдывала меня. Не говорила, что ничего страшного не произошло. Просто искала смысл.

– Это другое.

– Почему?

Потому что я взрослая. Потому что взрослые обязаны владеть собой. Потому что моя сила чуть не убила тебя. Потому что я увидела страх в твоих глазах и больше никогда не смогу забыть. Потому что Теодор не знает последствий, а я знаю. Но в действительности я тоже не знала. Никто не учил меня складывать крылья. Никто не объяснял, почему пространство откликнулось на страх. Возможно, в отношении собственной силы я была таким же младенцем. Только значительно опаснее.

– Просто другое, – сказала я.

Плохой ответ. Один из тех ответов, которые взрослые дают, когда не хотят признавать правоту ребёнка. Афина отвернулась. Плечи опустились. Разговор закончился раньше, чем я надеялась.

Я медленно встала. Кресло скрипнуло. Афина сразу напряглась. Я остановилась, хотя между нами оставалось несколько шагов.

– Дать тебе отдохнуть?

– Да.

– Хорошо.

Я направилась к двери. Не стала просить выпить настой. Не поправила занавеску. Не спросила, нужна ли ещё одна подушка. У двери она тихо спросила:

– Ты уйдёшь?

Я обернулась.

– Из комнаты?

Афина смотрела на книгу.

– Из дома.

Вот. Не крылья. Не магия. Развод. Отец. Исчезающие люди. Сначала Гермонд почти перестал приезжать. Потом объявил о разводе. Люди рода вывезли мебель, картины и лошадей. Слуги могли уйти. Теперь мать оказалась опасной. Возможно, в детской голове всё складывалось в одно: когда взрослому становится трудно, он исчезает. Она боялась не только меня. Она боялась, что я тоже уйду. Добровольно. Или меня заберут. Или я решу, что рядом с детьми слишком опасно.

– Нет.

Афина подняла глаза. Проверяла.

– Точно?

– Точно.

– Обещаешь?

Обещания стали опасными. Гермонд обещал приехать. Я обещала, что всё будет хорошо. Несколько дней назад обещала Афине, что больше не стану такой, хотя не знала, как это выполнить. Но это обещание было другим. Я подошла ближе. Сделала один шаг. Потом второй. У Афины плечи напряглись. Я остановилась на расстоянии вытянутой руки. Достаточно близко, чтобы она видела моё лицо. Недостаточно, чтобы прикоснуться без её согласия.

– Обещаю.

– Даже если я боюсь?

– Особенно тогда.

Если ребёнок боялся, это не было причиной покинуть его. Это была причина остаться. Афина кивнула. Не попросила обнять. Я не стала даже пытаться. Раньше я могла бы решить, что объятия ей нужны, даже если она не говорит. Подойти. Прижать. Дождаться, пока расслабится. Теперь понимала: иногда любовь выражается не в том, чтобы сократить расстояние. В том, чтобы его уважать.

Я вышла. Закрыла дверь не до конца. Афина не любила чувствовать себя запертой. В коридоре ждала Виолетта. Прислонилась к стене, руки скрещены. Одна нога упиралась каблуком в плинтус. Она даже не пыталась сделать вид, что оказалась здесь случайно.

– Подслушивала?

– Да.

– Очень честно.

– Не было смысла лгать.

Действительно. Дверь была тонкой. Коридор – пустым. А Виолетта слишком злилась, чтобы прятаться. Я пошла к лестнице. Она шла рядом. Сначала молчала. Мы дошли почти до поворота, где начиналась главная лестница.

– Что ты собираешься делать?

– С чем?

Я прекрасно знала что дочь имела ввиду. Хотела выиграть несколько секунд.

– С магией.

– Разберусь.

– Как?

– Виолетта.

– Ты всё время уходишь от ответа.

– Потому что ты ребёнок.

Она остановилась. Шаги за моей спиной исчезли.

– Когда тебе удобно.

Я тоже остановилась. Медленно повернулась.

– Что это значит?

Виолетта стояла посреди коридора бледная с прямой спиной. Двенадцать лет. На несколько часов старше всех взрослых в доме.

– Когда нужно присмотреть за младшими, я взрослая. Когда нужно знать правду – ребёнок.

Попала. Снова. Виолетта обладала неприятным даром находить именно те слова, которые я избегала говорить себе. Я поручала ей сестёр. Просила помочь с Теодором. Оставляла следить за Софи, когда требовалось разговаривать с юристами или считать деньги. Но стоило ей спросить о разводе, долгах или магии, я напоминала о возрасте. Удобно. Для меня.

– Хорошо.

Она нахмурилась.

– Что хорошо?

– Ты права.

Виолетта явно ожидала спора. Подготовилась. Теперь не знала, что делать с признанием. Но быстро нашлась. Она ждала. Не отвела взгляд. Я продолжила:

– Я ищу способ запереть силу.

Лицо Виолетты изменилось. Гнев на мгновение уступил место страху.

– Запереть?

– Да.

– Навсегда?

Я подумала о самозапирающем узле. О предупреждении на полях. О каналах, которые могут никогда не открыться снова.

– Возможно.

– Это опасно?

– Любая магия опасна.

Виолетта резко выдохнула.

– Не отвечай как отец.

Вот. Очень точно. Гермонд тоже говорил общими фразами, когда не хотел раскрывать настоящее решение. «Вопрос требует рассмотрения». «Условия соответствуют нормам». «Меры приняты».

Я закрыла глаза. Всего на мгновение. Потом посмотрела на дочь.

– Да. Опасно.

– Насколько?

– Не знаю.

– Лжёшь.

– Не полностью.

Я действительно не знала точной вероятности. Книги не приводили цифр. Только последствия. Разрыв каналов. Повреждение сердца. Потеря памяти. Магическое истощение. Смерть.

– Мама.

Голос Виолетты стал тише. Она побледнела.

– Ты можешь умереть?

– Маловероятно.

Плохой ответ. Слишком похожий на юридическую формулировку.

– Значит, можешь.

– Виолетта…

– Нет.

Она шагнула ближе. Теперь между нами оставалось совсем небольшое расстояние. Виолетта не боялась прикосновения. Но в её глазах был тот же страх, что у Афины. Только превращённый в злость.

– Ты не можешь решить это одна.

– Могу.

Я была взрослой. Владелицей дома. Матерью. Носительницей силы. Моё тело. Моё решение. И сразу услышала, насколько знакомо это звучит.

– Потому что папа может всё решать один и ты тоже?

Я замерла.

– Это не одно и то же.

– Всегда одно и то же. Взрослые что-то решают. Дети потом живут внутри решения.

Тишина. Из комнаты Афины не доносилось ни звука. Внизу хлопнула дверь. Кто-то прошёл через холл. Я не нашла ответа. Потому что она была права. Гермонд решил жить отдельно. Решил сократить расходы. Решил развестись. Решил забрать защитный артефакт. Мы с детьми жили внутри этих решений.

Теперь я собиралась провести опасный ритуал. Если он удастся, дети получат мать без магии. Если нет – могут остаться без матери вообще. Их мнение я не спросила. Потому что всё равно собиралась провести ритуал. Осознание не изменило решения. Только сделало его тяжелее.

– Я не позволю снова причинить вам вред.

– А если причинишь, умерев?

Голос дочери впервые дрогнул. На последнем слове появилась трещина. Виолетта быстро сжала губы.

– Я не умру.

– Ты не знаешь.

Опасное слово. Теперь моё. Я не знала. Ни что за сила пробудилась. Ни что сделали со мной в детстве. Ни выдержит ли тело новый блок. Виолетта отвернулась. Провела ладонью по глазам так быстро, будто поправляла волосы.

– Сначала поговори с кем-нибудь.

– С кем?

– С магом.

– У нас нет денег на хорошего мага.

Обычный деревенский специалист мог поставить защиту на дом или проверить бытовой артефакт. Мне требовался человек, способный разбираться в древней пространственной магии Ноарфламм. Такие люди стоили дороже, чем вся восстановленная оранжерея.

– Продай что-нибудь.

– Почти всё уже продано.

Кольцо. Украшения. Часть серебра. Остальное требовалось детям или хозяйству.

– Тогда напиши бабушке.

Я рассмеялась. Коротко. Не потому, что было смешно.

– Натали?

Имя матери редко звучало в этом доме. Дети почти её не знали. Несколько старых портретов. Травник. Отдельные истории, которые я рассказывала осторожно.

– Она маг.

– Она не отвечала мне много лет.

После свадьбы наши письма становились всё реже. Потом произошла ссора. Натали писала, что я не должна позволять де Фенуарам проверять детей без её присутствия. Гермонд назвал это вмешательством. Я попросила мать не приезжать. Она ответила один раз. Коротко. Потом замолчала. Я тоже. Годы прошли удивительно быстро.

– Папа тоже. Но ты ему писала.

Удар. Точный. Без возможности возразить. Я годами писала человеку, который отвечал через секретаря. Приглашала. Сообщала. Просила приехать к детям. Но матери, которая однажды не ответила, не написала снова. Виолетта поняла, что сказала. В её лице мелькнуло сомнение. Но она не извинилась. И правильно.

– Я подумаю, – ответила я.

– Это значит «нет».

– Это значит, что я подумаю.

– До ритуала?

Я не ответила сразу.

– Да.

Почти правда. Я действительно могла подумать. Письмо не обязывало ждать ответа. Виолетта поняла и это. Она ушла. Шаги быстро удалились по коридору. Не хлопнула дверью. Конечно, в этом вся Виолетта.

Я осталась возле лестницы. Несколько секунд смотрела ей вслед. Потом спустилась в кабинет. На столе лежали книги. Я не убирала их после ночного чтения. Одна была раскрыта на странице с ритуалом полного запирания. Рисунок показывал человеческую фигуру, окружённую несколькими кругами. От груди и позвоночника расходились магические каналы. На последнем этапе их стягивал узел, похожий на металлическую клетку. На полях чужой рукой было написано: «Не применять без наблюдателя. Возможен разрыв каналов, остановка сердца и потеря части памяти». Очень обнадёживающе. Почерк был мелким и неровным. Некоторые слова почти стёрлись. Кто написал предупреждение? Человек, который видел последствия? Или пережил их?

Я закрыла книгу. Тяжёлый переплёт ударился о стол. Потом снова открыла. Если читать достаточно долго, предупреждение не становилось менее страшным. Но могло стать привычным. Рядом лежали другие варианты. Мягкая печать требовала трёх магов. Контур внешнего подавления – редкого чёрного серебра. Постепенное сужение каналов занимало несколько месяцев и требовало постоянного наблюдения. Полное запирание можно было провести самостоятельно. Именно поэтому оно было самым опасным и самым доступным одновременно.

Вечером пришло письмо от финансовой службы рода де Фенуар. Его принёс Лоран. Он вошёл в кабинет, положил конверт передо мной и не ушёл сразу.

– Печать служебная, – сказал он.

– Вижу.

– Ответ требуется в течение двух дней.

– Разумеется.

Письма Гермонда и его людей всегда требовали быстрых ответов. Их собственные могли идти неделями. Я сломала печать. Они просили подтвердить, что травма Афины являлась бытовой, а не магической. Формулировки были аккуратными. В связи с получением сведений о повреждениях детского крыла. В связи с обращением к лекарю. В связи с необходимостью определить источник расходов. Если травма бытовая, счёт врачу можно передать обычным порядком. В случае магического происшествия требовалось официальное расследование.

Я перечитала этот абзац. Расследование означало людей Совета. Осмотр дома. Они войдут в детскую. Увидят трещины, которые не могли появиться от упавшего шкафа. Найдут остатки защитных линий. Возможно, обнаружат перья, если я пропустила хотя бы одно. Допрос детей. Софи расскажет всё. Включая горшок, кота и безголовую лошадь. Виолетта не станет лгать. Афина попытается и будет чувствовать себя виноватой. Также расследование означало проверку Теодора. Его раннее проявление силы заинтересует род де Фенуар. Они могут решить, что в доме нет подходящих условий. Приложение к разводу позволяло временно передать его представителям рода. Также это означало что проверят и меня. Совет проверит каналы. Увидит силу. Попытается вызвать крылья. Если Совет увидит крылья… Я не знала, что произойдёт. Но чувствовала страх. Он появился раньше мысли. Старый. Не мой. Хотя жил внутри моего тела.

Пальцы похолодели. Перед глазами мелькнула комната. Она была не наша. Каменные стены. Серый свет. Люди в длинных мантиях. Будто я когда-то уже стояла перед ними. Маленькая. Пять лет. Ноги не доставали до пола. Отец рядом. Его ладонь лежала у меня на плече слишком тяжело. Голос: «Она нестабильна». Это говорил не мой отец? Я узнала интонацию дедушки – спокойную и раздражённую. Так он говорил о неудачном урожае или сломанном артефакте. Потом другой голос: «Реакция усиливается рядом с пространственными контурами». Какая-то женщина плакала. Мать? Образ исчез. Кабинет вернулся. Лоран стоял у двери и смотрел на меня.

– Госпожа?

Я сжала письмо, бумага смялась в моих руках. Совет. Они уже однажды сделали со мной что-то. Я не помнила. Тело помнило. Страх перед серыми мантиями. Боль между лопатками. Ощущение тесной клетки вокруг груди. Родовые проверки показывали слабый резерв не потому, что силы не было. Её заперли. Когда мне было пять. И теперь старый блок разрушился.