Текст книги "Запертый огонь (СИ)"

Автор книги: Анна Жар

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 41 страниц)

Глава 12. Право уехать

Глава 12. Право уехать

Виолетта

Я получила письмо из столичной академии в дождливое утро. Почтальон приехал ещё до завтрака. Его плащ промок насквозь, лошадь недовольно фыркала возле кухонного входа, а с полей тянуло холодом и мокрой землёй. Дождь шёл с ночи – мелкий, упорный, превращавший двор в серое блестящее пространство. Обычно почту принимал Лоран. Сегодня он уехал в город встречать поставщика кристаллов, который третий раз пытался изменить цену уже после заключения договора. Мама находилась в мастерской. Афина проверяла новую партию зимнего корня. Софи, вероятно, совершала нечто, о чём семье станет известно только после появления дыма. Поэтому письмо приняла Луиза. Она принесла конверт на кухню, вытерла мокрые пальцы о передник и посмотрела на герб.

– Столица, – сказала она. – Или требуют денег, или предлагают работу.

Я сидела у окна с чашкой чая и просматривала записи по вчерашней партии защитных пластин, услышав Луизу подняла голову и посмотрела на письмо. Герб академии узнала сразу – серебряная башня, раскрытая книга и два переплетённых магических круга. Три года назад я впервые увидела этот знак в справочнике и провела пальцем по рисунку так осторожно, словно уже тогда могла прикоснуться к другой жизни. Потом изучила все программы, условия поступления, стоимость, требования к иногородним и список вступительных испытаний.

В прошлом году отправила документы, не сказав матери до тех пор, пока не пришло приглашение на экзамены. Мама тогда не рассердилась, только посмотрела внимательно и спросила:

– Ты действительно этого хочешь?

Я ответила:

– Да, – тогда это было правдой.

Я открыла письмо на кухне, не стала уносить в комнату. Не попросила оставить меня одну. Пальцы сами разломили сургучную печать. Бумага внутри была плотной, слегка пахла чернилами и дорожной сыростью. Я прочитала первую строку. Потом вторую. Побледнела. Сложила. Положила на стол. Через несколько секунд развернула снова. Возможно, слова должны были измениться. Не изменились.

«Столичная академия магического права и промышленного управления рада уведомить…»

Рада. Очень вежливое учреждение. Луиза наблюдала за мной, помешивая варенье. На плите тихо кипели ягоды. В воздухе пахло сахаром, смородиной и мятой. Несколько банок уже стояли на столе, накрытые чистой тканью.

– Там смерть, долги или мужчина?

Я подняла глаза.

– Что?

– Обычно от писем люди бледнеют по одной из трёх причин.

Луиза перечислила их так буднично, будто ежедневно сортировала корреспонденцию по этим признакам.

– Академия.

Луиза подумала.

– Это четвёртая.

Я снова посмотрела на письмо. Слова оставались на месте.

– Меня приняли.

Луиза положила ложку. Деревянная ручка стукнула о край кастрюли.

– Поздравляю.

В её голосе не было ни удивления, ни сомнения. Будто другого результата и не предполагалось. Я смотрела на письмо.

– На полную программу.

Не на подготовительный курс. Не на отдельные лекции. Пять лет обучения. Две специализации. Экзамены. Практика. Столица.

– Ещё лучше.

– Со стипендией.

Я произнесла это тише. Полная стипендия покрывала обучение, общежитие, питание и часть учебных материалов. Именно нехватку денег я считала главным препятствием. Теперь препятствия не было.

– Тогда почему лицо такое, будто вас сослали?

Я не ответила, потому что знала что принятие означало уехать. Не мечтать. Не читать описания программ. Не говорить, что однажды буду работать с крупными производствами артефактов и составлять договоры, в которых нельзя будет спрятать несправедливость за правильными словами. Действительно уехать.

Столица находилась далеко. Два дня поездом и ещё несколько часов экипажем. Если дорогу размоет – дольше. Если зимой заметёт пути – значительно дольше. Нельзя будет за один вечер вернуться домой. Нельзя будет услышать шум в мастерской и проверить, не случился ли очередной перегрев. Нельзя будет зайти в кабинет и увидеть, не уснула ли мать над счетами.

Обучение начиналось осенью. Уже через два месяца. Всего два месяца, чтобы собрать вещи, оформить документы и научиться не проверять каждый день, дышит ли мама.

Я хотела этого три года. Сначала музыки. Я всерьёз думала поступать на исполнительский факультет. Учитель говорил, что у меня есть способности, дисциплина и слишком много желания превратить каждую ошибку в личную трагедию. Потом истории магических договоров. После развода родителей я начала читать документы. Сначала тайком, потом мама перестала прятать бумаги. Я хотела понять, как несколько правильных фраз могут решить, кому принадлежит дом, сколько стоит забота отца и при каких обстоятельствах мать может потерять сына. Потом управления производством артефактов. Дело росло. Я видела, как нехватка знаний заставляет нас платить больше, ошибаться в договорах и доверять людям, которые говорили уверенно.

Я умела считать. Писала хорошо. Разбиралась в людях. Могла однажды вернуться и сделать производство сильнее. Но для этого сначала требовалось уехать. Мама говорила, что у меня хороший ум и слишком плохая привычка решать чужие проблемы.

Академия могла дать мне другую жизнь. Собственную. Не жизнь помощницы матери. Не второго взрослого в доме. Не старшей сестры, которая знает, где лежат лекарства, кому нельзя доверять ножницы и как успокоить Теодора, если очередное письмо от отца составлено слишком официально. Именно поэтому я не хотела ехать. Собственная жизнь казалась роскошью. Почти предательством.

Я сложила письмо и спрятала в карман. Бумага неприятно шуршала возле бедра.

– Матери скажете? – спросила Луиза.

– Потом.

Луиза снова взяла ложку.

– Опасное слово.

Все в доме знали, что «Потом» могло означать вечер. Неделю. Пять лет.

– Все в этом доме слишком много разговаривают.

– Иначе вы бы совсем ничего не говорили.

Луиза попробовала варенье, нахмурилась и добавила сахар. Разговор для неё был закончен. Я вышла.

В коридоре столкнулась с Теодором. Он нёс три книги. Слишком большие для него. Нижняя закрывала половину груди, верхняя упиралась в подбородок. Теодор шёл медленно, но о помощи, разумеется, не просил. Белая прядь над левым ухом лежала идеально ровно.

– Куда?

– В библиотеку.

Голос доносился из-за книг.

– Почему сам?

– Я могу.

Теодор почти всегда мог. Вопрос заключался в том, должен ли. Я посмотрела на верхний том. «Основы драконьего права». Книга весила почти столько же, сколько младший брат при рождении.

– Дай одну.

– Не нужно.

– Теодор.

– Я распределил вес.

Он произнёс это с лёгким неодобрением. Любое вмешательство разрушало систему, которую Теодор уже признал правильной.

Я всё равно забрала верхнюю. Сразу стало видно его лицо. Он хмурился.

– Теперь распределение нарушено.

– Переживёшь.

Теодор оценил вероятность.

– Вероятно.

Мы пошли по коридору. После ремонта окна больше не пропускали холод, но в дождливые дни дом всё равно пах сыростью. За стёклами вода стекала длинными серебряными полосами. Я несла книгу одной рукой, а другой чувствовала письмо в кармане. Будто оно стало тяжёлым.

Мы дошли до библиотеки. Комната изменилась за пять лет. Пустые места на полках заполнили новые книги: о травах, артефактах, торговом праве и драконьей магии. Некоторые покупали. Другие получали в обмен на продукцию. Несколько прислал отец для обучения Теодора. Ни в одной посылке не было личной записки.

Теодор положил книги на стол. Очень точно. Выровнял корешки по краю. Потом повернулся ко мне.

– Ты получила письмо.

Я замерла.

– Откуда знаешь?

– На конверте был герб академии.

– Ты следишь за почтой?

– Я видел у Луизы.

Теодор не оправдывался. Только исправлял неточность.

– И?

– Тебя приняли?

Я посмотрела на него. Шесть лет. Высокий. Прямой. Но глаза слишком взрослые. В этих глазах не было детского восторга от неожиданной новости. Теодор уже пытался понять, какие изменения последуют за ней. Кто будет заниматься документами. Кто поможет Афине. Изменится ли расписание. Уедет ли ещё один член семьи.

– Да.

Теодор кивнул. Словно получил подтверждение ожидаемого результата.

– Хорошо.

– Почему?

Он посмотрел на меня с удивлением.

– Ты же хотела.

Простая логика. Если человек чего-то хочет и получает – это хорошо. Шестилетний ребёнок ещё не полностью освоил взрослую способность превращать исполнение мечты в проблему.

– А если передумала?

– Почему?

– Потому что всё может измениться.

– Например?

Теодор не принимал общих объяснений. Он требовал факты. Я посмотрела в сторону мастерской. Туда, где работала мать. Даже сквозь стены был слышен приглушённый стук пресса. Иногда голоса. Звон стекла. Мама находилась там с утра, хотя вчера едва дошла до спальни.

– Мама болеет.

Теодор напрягся. Плечи стали выше. Он умел скрывать страх хуже, чем считал.

– Она сказала, что устала.

– Она всегда так говорит.

– Значит, врёт?

Вопрос прозвучал не как обвинение, а серьёзно. Для Теодора ложь была нарушением правил. Даже если предназначалась для защиты.

– Иногда.

Он задумался. Посмотрел на книги, потом на собственные руки.

– Это плохо.

– Да.

Особенно когда взрослый лжёт ребёнку, чтобы тот не чувствовал ответственности. Потому что ребёнок всё равно чувствует. Только ещё и перестаёт доверять словам.

– Ты останешься из-за неё?

Я коснулась кармана.

– Возможно.

– Она разрешит?

Я усмехнулась. Мама могла спорить, уговаривать или объяснять, что я должна ехать. Но разрешения я спрашивать не собиралась.

– Я не обязана спрашивать.

– Но это её касается.

– Всё её касается.

Потому что всё держалось на маме. И всё держало её.

– Тогда нужно спросить.

Теодор придвинул к столу высокий стул и сел. Ноги не доставали до пола. Маленькие ботинки висели над ковром. Одна шнуровка развязалась, хотя сам Теодор ещё не заметил.

– Если ты не поедешь, будешь сердиться?

– Не знаю.

Он нахмурился.

– Опасное слово.

Я вздохнула.

– Замолчи.

– Это невежливо.

– Мне семнадцать. Мне можно.

– Возраст не отменяет правила.

Я посмотрела на него. Серьёзное лицо. Идеально ровная белая прядь. Развязанный шнурок. И неожиданно засмеялась. Теодор не понял.

– Что?

– Ничего.

Он сразу прищурился.

– Опасное слово.

– Семейная болезнь.

Я подошла и растрепала ему волосы. Белая прядь легла криво. Теодор тут же поправил. Сначала пальцами. Потом проверил отражение в стеклянной дверце шкафа.

– Ты похож на отца, – фраза вырвалась сама.

Теодор замер. Рука осталась возле волос.

– Внешне?

– Иногда не только внешне.

Манера требовать точности. Прямая спина. Неприятие беспорядка. Желание превратить чувства в систему. Но в Теодоре всё это пока не стало холодностью. Он составлял отчёты не для того, чтобы отдалиться, а чтобы защитить.

– Ты его плохо помнишь, – сказал он.

– Достаточно, – получилось слишком резко.

Теодор опустил руку.

– Я не помню вообще.

Я пожалела сразу. Моя собственная злость на отца не имела отношения к шестилетнему мальчику, который собирал об отце сведения из официальных писем и чужих воспоминаний.

– Прости.

– За что?

Теодор действительно не понял. Возможно, решил, что я жалею его из-за плохой памяти.

– Ничего.

– Опасное…

– Теодор.

Он замолчал, но продолжал смотреть на меня. Я первой отвела глаза.

Вечером я спрятала письмо в ящик и ничего не сказала матери. Сложила его под нотами, рядом со старой лентой и несколькими детскими рисунками Софи. Закрыла ящик. Потом снова открыла и проверила, лежит ли конверт на месте.

Мама опять была занята. Слишком бледная. Слишком упрямая. Днём приезжал поставщик. Разговор длился почти два часа. Из кабинета несколько раз доносился голос мамы – ровный, холодный, особенно опасный. Поставщик уехал, сохранив прежнюю цену. Потом сломался пресс. Металлическая пластина застряла внутри. Мастер предложил разобрать механизм. Мама нашла в инструкции пункт, который позволил обойтись заменой детали. Софи поссорилась с мастером. Она утверждала, что пластина застряла из-за неправильной регулировки. Мастер сообщил, что девятилетние дети не должны оценивать оборудование. Софи ответила, что плохая работа не становится хорошей из-за возраста того, кто её заметил. Афина перепутала заказ. Редкий случай. Вместо тридцати успокаивающих мешочков подготовила двадцать защитных. Она почти плакала от злости на себя, пока мама не нашла покупателя на лишнюю партию. Теодор требовал ответа, написал ли кто-нибудь отцу. Мама обещала сделать это до конца недели, а сегодня был последний день. Она написала. Коротко. О предстоящем году обучения Теодора. О его желании увидеть отца. О возможной дате приезда. Письмо лежало запечатанным на столе и ждало отправки.

Мама решила всё. Разумеется, она не могла по-другому. После ужина она уснула в кресле с книгой счетов на коленях. Я стояла в дверях и смотрела как она спит. Сначала решила не будить. Потом заметила, что голова матери неудобно откинута, а пальцы всё ещё сжимают край страницы.

Мама изменилась за пять лет. Стала увереннее. Раньше она сомневалась перед каждым решением, даже если потом всё равно поступала по-своему. Теперь могла посмотреть на взрослого мужчину, требующего двойную цену, и спокойно объяснить, почему он либо выполнит договор, либо больше никогда не продаст товар ни одному из их партнёров. Стала жёстче. Научилась увольнять. Отказывать. Требовать. Не принимать сочувствие вместо оплаты. Стала красивее. Не той мягкой красотой, которую я помнила из детства. Другой. Более резкой. В волосах появились светлые серебряные нити. Лицо стало тоньше. Взгляд – прямее. И еще она стала значительно тоньше. Слишком. Платья приходилось ушивать. Лицо осунулось. Под глазами тени. Руки иногда дрожали. Особенно к вечеру. Иногда мама роняла перо. Иногда останавливалась посреди комнаты, будто забывала, куда шла.

Дом держался. Дети учились. Дело росло. Все говорили, какая госпожа де Фенуар сильная. Работники. Покупатели. Соседи, которые пять лет назад ждали разорения. Даже представители рода теперь разговаривали с ней иначе. Никто не спрашивал, сколько эта сила стоит.

Я подошла. Осторожно забрала книгу. Мама проснулась сразу. Резко вдохнула. Пальцы сжались, будто готовились защищаться.

– Что случилось?

– Ничего.

Мама посмотрела внимательнее.

– Опасное слово.

Семейная привычка постепенно становилась невыносимой.

– Ты спала.

– Не спала.

– Храпела.

– Ложь.

– Немного.

Мама выпрямилась. Поправила волосы. Попыталась принять вид человека, который совершенно сознательно сидел с закрытыми глазами и книгой на коленях.

– Который час?

– Поздно.

За окнами уже стемнело. Дождь прекратился, но капли всё ещё падали с крыши. В доме становилось тихо.

– Мне нужно проверить… – мама попыталась забрать книгу, я отвела её в сторону.

– Нет.

– Виолетта.

– Нет.

Мать посмотрела на меня строго. Несколько секунд мы молчали. Потом мама неожиданно улыбнулась.

– Очень убедительно.

– Я училась у тебя.

– Плохой выбор.

Улыбка быстро исчезла, но напряжение стало меньше. Сейчас. Нужно сказать сейчас. Если я снова спрячу письмо, завтра найдётся новая причина. Поставка. Работа. Обморок. Я подошла к столу и положила конверт. Мама сразу заметила герб. Усталость в её лице сменилась вниманием.

– Что это?

– Академия.

Мать выпрямилась ещё сильнее.

– И?

Я чувствовала, как сердце бьётся возле горла.

– Меня приняли.

Тишина. Короткая. Потом лицо матери изменилось. Усталость исчезла. Глаза загорелись радостью. Настоящей.

– Виолетта.

– Да.

– На какую программу?

Мама взяла письмо, но пока не открывала. Сначала смотрела на меня.

– Управление производствами артефактов и магическое право.

Брови матери поднялись.

– Обе?

– Совмещённый курс.

– Это сложно.

– Знаю.

Именно поэтому я выбрала. Не хотела лёгкой программы. Хотела понимать и производство, и законы, которые определяют, кому оно принадлежит.

– Со стипендией?

– Да.

Мама встала слишком быстро. Качнулась, но удержалась за подлокотник. Я успела заметить. Ничего не сказала.

Мать обняла меня сразу. Крепко и без осторожности. От неё пахло бумагой, мятой и слабым лекарственным настоем. Я замерла. Последние годы мы обнимались редко. Не из-за ссоры. Просто всё время находилось дело. Потом я обняла её в ответ. Прижалась лицом к материнскому плечу.

– Я так горжусь тобой.

Вот в этом вся моя мама. Не «кто будет помогать». Не «как мы справимся». Не «слишком далеко». Горжусь. От этого стало хуже. Если бы мама попросила остаться, можно было бы спорить. Обвинять. Сказать, что семья снова использует меня. Но мать радовалась. Значит, решение отказаться придётся принять самой.

– Я не поеду.

Объятие ослабло. Мама отстранилась и посмотрела мне в лицо.

– Что?

– Передумала.

– Почему?

– Не хочу.

Мать ответила мгновенно:

– Лжёшь.

Очень быстро. Никаких попыток сделать вид, что верит.

– Нет.

– Виолетта.

– Что?

– Ты хотела три года.

Мама помнила. Каждый разговор. Каждую брошюру. Каждый час подготовки к экзаменам.

– Люди меняются.

– За одно утро?

– Иногда.

Мама смотрела не сердито. Она изучала меня и мои эмоции. И от этого хотелось отвернуться.

– Из-за меня?

Тишина. Я отвернулась. Посмотрела на камин. Огонь почти прогорел. Один уголь рассыпался красными искрами.

– Нет.

– Из-за детей?

– Нет.

– Из-за дома?

– Нет.

Каждое отрицание звучало слабее.

– Тогда почему?

– Я сказала. Не хочу.

Мама взяла письмо и прочитала полностью. Медленно. Я видела, как её взгляд движется по строкам. Условия. Стипендия. Общежитие. Дата начала занятий.

– Обучение оплачено. Общежитие тоже.

– Знаю.

– Это великолепная возможность.

– Знаю.

– Тогда…

Я больше не могла слушать.

– Ты больна.

Слова вышли резко. Громче, чем я собиралась. Мама замерла. Письмо осталось в руках.

– Я не больна.

– Перестань.

– Виолетта.

В голосе матери появилось предупреждение. То самое, которое останавливало поставщиков и Софи перед особенно опасной идеей. На меня не подействовало.

– Ты падаешь. Теряешь сознание. Не ешь. Не спишь.

Каждое обвинение существовало. Я видела. Поднимала мать с пола сушильни. Находила нетронутые тарелки. Забирала книги поздно ночью. Слышала, как её сердце бьётся слишком быстро, когда та делала вид, что просто устала.

– Я вызову мага.

– Когда?

– Уже написала.

Я прищурилась.

– Кому?

– Нашла специалиста через поставщика. Он обещал рекомендацию.

– То есть никого нет.

Ни имени. Ни даты. Ни договорённости. Только обещание человека, который мог забыть. Мама сжала письмо. Бумага смялась у края.

– Я разберусь.

– Конечно. Ты всегда разбираешься.

Мать подняла глаза.

– Это обвинение?

– Да.

– Очень странное.

Для большинства людей способность решать проблемы была достоинством. Для нашей семьи постепенно превратилась в угрозу.

– Нет.

Я шагнула ближе. Теперь отступать было некуда.

– Ты всё делаешь сама, а потом падаешь. Мы должны смотреть. Помогать. Догадываться. Бояться. И не иметь права остановить.

Мама побледнела, но не перебила.

– Я не просила тебя…

– Именно. Ты никогда не просишь. Ты просто делаешь так, что выбора не остаётся.

Она не просила меня стать взрослой. Просто оставляла младших со мной. Не просила следить за здоровьем. Просто падала. Не просила отказаться от академии. Просто могла умереть, пока я находилась далеко.

Тишина. В доме что-то тихо стукнуло. Кто-то прошёл по коридору и остановился. Возможно, услышал голоса. Мама побледнела ещё сильнее.

– Я не держу тебя.

– Держишь.

– Как?

Я знала ответ и не хотела произносить. Потому что после него нельзя будет вернуться к обычному разговору.

– Тем, что можешь умереть, пока меня нет.

Вот. Сказано. Фраза осталась между нами. Грубая. Страшная. Я сразу пожалела. Увидела, как лицо матери изменилось. Но не забрала слова. Потому что они были правдой.

Мама села очень медленно. Не как человек, желающий продолжить разговор сидя. Как человек, которому стало трудно стоять.

– Я не умру.

Голос прозвучал тихо.

– Ты уже один раз почти умерла.

В кабинете. В круге. Среди соли и потухших свечей. Я помнила материнское лицо без жизни. Помнила тишину между остановкой сердца и первым новым вдохом.

– Это было давно.

– Для тебя. Я помню.

Мама помнила тоже, возможно, иначе. Для неё ритуал был решением, болью и последствиями. Для меня – ночью, когда мать нарушила обещание не уходить.

Мама смотрела на письмо. Разгладила смятый край пальцами.

– Ты не можешь отказаться от жизни из-за моего решения.

– Ты отказалась.

Мать подняла глаза.

– Я была матерью.

– Я тоже была ребёнком.

– Именно.

– Но ты сделала меня взрослой.

Тишина. Это было жестоко. Правдиво. Обе знали. После ухода отца я стала той, кому поручали сестёр. Кого просили понять. Кому объясняли больше, чем остальным, но всегда меньше, чем нужно. Я держала Афину за руку возле детской. Уводила Софи. Следила за Теодором. Подслушивала разговоры, потому что иначе никто не говорил правду. Когда мама проводила ритуал, я была ребёнком. Но именно я позвала Марту и Лорана. Именно мой голос вернул мать.

Мама закрыла глаза. Несколько секунд молчала. Я ждала защиты. Объяснения. Напоминания, как трудно было сохранить дом. Вместо этого мать сказала:

– Прости.

Я замерла. Она редко извинялась. Не потому, что не умела. Потому что постоянно считала себя обязанной быть правой ради выживания. Если решение спасло дом, значит, оно правильное. Если дети остались рядом, значит, цена допустима.

– Я не должна была делать тебя второй матерью, – сказала Аннета. – Не должна была отправлять к младшим каждый раз, когда мне становилось трудно. Не должна была рассказывать тебе половину правды и ждать взрослой реакции.

Говорила она медленно. Без попытки добавить «но». Я не знала, что ответить. Все слова, приготовленные для спора, стали бесполезными. Я хотела услышать это много лет. Теперь не знала, что делать с услышанным.

– Но я всё равно нужна здесь, – фраза вырвалась почти по-детски, как просьба.

Мама подняла глаза.

– Да. Как дочь. Не как замена мне.

Я сжала пальцы, ногти впились в ладони. Разница существовала. Быть нужной как дочь означало, что можно уехать и остаться любимой. Быть нужной как замена означало, что отъезд разрушит систему.

– Если я уеду…

– Мы справимся.

Знакомые слова. Мама говорила их всегда. Перед разговором с юристом. Перед ремонтом. Перед первой зимой без денег. Перед ритуалом.

– Ты всегда так говоришь.

– На этот раз иначе.

– Почему?

Мать посмотрела на письмо. Потом на меня.

– Потому что теперь понимаю цену.

Справляться можно по-разному. Можно разделить работу. Нанять людей. Отложить часть планов. Попросить помощь. А можно заставить ребёнка стать взрослым. Мама обещала не выбирать последнее. Я хотела поверить. Очень.

– А если тебе станет хуже?

– Вызовем мага.

Не «я найду». «Вызовем».

– А если…

Вопросов было бесконечно много. Если маг не поможет. Если она снова потеряет сознание. Если клетка разрушится. Если Гермонд не приедет.

– Напишем тебе.

– И я вернусь?

Аннета подумала, не ответила сразу.

– Если сама решишь. Не потому, что обязана.

Тишина. Я представила столицу. Общежитие. Лекции. Людей, которые не знали меня только как старшую дочь Аннеты де Фенуар. Представила письмо из дома. Не приказ. Не требование вернуться. Только правду. Возможность выбрать.

– Ты хочешь, чтобы я уехала?

Мама ответила сразу:

– Нет.

Честно. Без красивой жертвы.

– Я буду скучать. Беспокоиться. Проверять расписание поездов. Возможно, отправлю тебе слишком много травяных сборов.

Я почти улыбнулась. Представила комнату в общежитии, полностью заполненную мешочками «Тихого вечера» и «Северного тепла».

– Но хочу, чтобы ты поехала. Потому что это твоя жизнь.

Не семейная обязанность. Не продолжение материнского дела. Не исправление отцовских ошибок. Моя. Я посмотрела на мать.

– Ты расстроена?

– Очень.

В её глазах появилась влага. Она не отвела взгляд.

– Но не просишь остаться.

– Нет.

– Почему?

Мама улыбнулась. Грустно и устало, но спокойно.

– Потому что любовь не должна быть клеткой.

Слова повисли. Клетка. Магия. Ритуал. Дом. Я поняла. Мама создала клетку внутри себя, чтобы защитить детей. Отец превратил обязанности в клетку из правил и документов. Я собиралась построить собственную – из чувства вины.

Любовь не должна была удерживать человека возле двери. Не должна заставлять бояться каждого поезда, уезжающего от дома. Я снова обняла мать. На этот раз первой. Осторожно. Мама была слишком тонкой. Почти хрупкой. Но руки вокруг меня сомкнулись крепко.

– Я поеду.

– Хорошо.

Голос матери дрогнул.

– Но если ты не вызовешь специалиста до конца недели…

Аннета отстранилась.

– Что?

– Я сама найду.

– Угроза?

– Обещание.

Мать прищурилась. Я почти увидела, как она ищет способ растянуть условие.

– Срок?

– Воскресенье.

Из коридора донёсся голос Теодора:

– Сегодня вторник. У вас пять дней.

Мы обернулись. Он стоял в дверях. Разумеется, подслушивал. На нём была ночная рубашка и тёмный халат. Волосы уже немного растрепались, но белая прядь оставалась поправленной. За спиной Теодора виднелась Софи. Она сразу спряталась. Значит, слушал не только он. Мама закрыла лицо ладонью.

– В этом доме вообще существуют закрытые двери?

Теодор посмотрел на дверь. Потом на мать.

– Да. Но эта была открыта.

Очень точный ответ. Я рассмеялась. Сначала тихо. Потом громче. Мама тоже. Смех не отменял болезни. Не сокращал расстояние до столицы. Не гарантировал, что специалист поможет.

Но впервые решение уехать не казалось предательством.