Текст книги "Запертый огонь (СИ)"

Автор книги: Анна Жар

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 41 страниц)

Слишком светлые волосы. Почти золотые. Слишком белые зубы. Слишком ровная улыбка. И очень правильная семья. Камилла вообще производила впечатление женщины, жизнь которой кто-то заранее нарисовал по линейке. Правильное происхождение. Правильный брак. Правильный дом. Правильные дети. Муж стоял неподалёку, разговаривая с двумя мужчинами примерно своего возраста. Высокий, спокойный, безупречно одетый. Из тех людей, о которых невозможно было сразу сказать ничего дурного просто потому, что они никогда не позволяли себе делать что-либо достаточно заметное. Трое детей Камиллы находились рядом. И все удивительным образом подходили по цвету к шторам. Старшая дочь была одета в золотистое платье, почти повторяющее оттенок тяжёлых занавесей у окон. На фоне ткани она смотрелась настолько гармонично, что могла бы исчезнуть, сделав два шага назад. Сын носил тёмно-зелёный камзол. Стены в зале были именно такого оттенка. Младшая девочка держала небольшой букет нежно-розовых цветов, подобранный к обивке кресел. Я невольно перевела взгляд с детей на интерьер. Потом обратно. Возможно, детей одевал архитектор. Или Камилла каждое утро сверялась с образцами тканей.

– Как давно мы не виделись!

Она уже стояла передо мной. И прежде чем я успела решить, допустимы ли в наших отношениях обычный поклон и вежливая улыбка, Камилла взяла меня за обе руки. За обе. Хотя мы никогда не были настолько близки. Мы не переписывались. Не навещали друг друга без приглашения. Не делились секретами. Я даже не была уверена, что Камилла знала, какой чай я предпочитаю. Но светское общество обладало удивительной способностью превращать пятилетнее отсутствие общения в повод для почти родственного восторга.

– Пять лет, – сказала я.

Я хорошо помнила последний приём. Гораздо лучше, чем хотелось. Тогда Гермонд ещё формально жил с нами. Именно формально. Его вещи оставались в доме. Имя сохранялось в списках приглашённых. Слуги продолжали накрывать на его место, если заранее не получали других распоряжений. Но присутствовать рядом с нами он уже почти перестал. В тот вечер я стояла в другом углу этого же зала и объясняла людям, почему он не приехал. Снова. Сначала говорила, что задержался по делам. Потом – что возникло срочное поручение. К концу вечера формулировки начали заканчиваться. Интересно, сколько человек тогда поверили. Наверное, никто. Но приличия требовали от меня объяснять. А от них – делать вид, что объяснение принято. Очень удобная система.

– Неужели? – Камилла широко раскрыла глаза.

Она выглядела искренне потрясённой. Для женщины, которая устраивала по четыре больших приёма в год, пять лет действительно могли сливаться в один очень долгий сезон. Зима. Весна. Лето. Осень. Новый приём. Новые цветы. Новые слухи. Те же люди.

– Почти, – уточнила я.

Камилла наконец отпустила мои руки и посмотрела на Виолетту. Медленно. Очень медленно. Я знала этот взгляд. Он выглядел доброжелательным исключительно потому, что сопровождался улыбкой. Сначала лицо. Потом причёска. Потом платье. Потом фигура. Ни одного откровенного движения. Никакой грубости. Просто несколько секунд внимательного женского осмотра. Достаточно, чтобы оценить возраст. Здоровье. Происхождение. Манеры. Стоимость ткани. И возможную брачную ценность. Светское общество умело проводить подобные расчёты быстрее хорошего бухгалтера. Виолетта выдержала. Не отвела взгляда. Не опустила голову. Даже улыбнулась. Совсем немного. Правильно. Я почувствовала короткий прилив гордости. И почти сразу – раздражение от того, что вообще приходится гордиться способностью дочери спокойно переносить, когда её рассматривают как удачную покупку.

– Какая взрослая, – протянула Камилла. – Совсем скоро замуж.

Виолетта замерла. Совсем чуть-чуть. Чужой человек, вероятно, не заметил бы. Я заметила. Веер снова оказался в опасности. Пальцы сомкнулись на ручке. Костяшки побелели. Я ответила раньше, чем дочь успела открыть рот:

– Сначала академия.

Камилла моргнула. Всего один раз. Новости она уже разумеется знала. Если о поступлении Виолетты знали знакомые, с которыми мы почти не общались, хозяйка одного из самых посещаемых домов северной столицы тем более знала. Просто академия никак не вписывалась в правильную последовательность жизни девушки. Правильная последовательность была простой. Сначала удачный брак. Потом дети. Желательно быстро. Потом несколько лет достойного материнства. Дальше благотворительность, организация приёмов, участие в комитетах и постепенное приобретение права объяснять другим женщинам, как именно им следует жить. Учёба между платьем для дебюта и свадебным платьем в эту схему помещалась плохо. Особенно серьёзная учёба. Особенно магическое право. Особенно если девушка действительно собиралась потом этим пользоваться.

– Разумеется, – сказала Камилла после короткой паузы. – Но семейная жизнь тоже важна.

Она произнесла это тем тоном, каким обычно сообщают очевидную истину. Вроде того, что зимой холодно. Или что дети должны слушаться родителей. Я улыбнулась чуть шире. Совсем немного.

– Поэтому не стоит торопиться.

Виолетта едва повернула голову ко мне. Я почувствовала её взгляд, но не посмотрела в ответ. Камилла на мгновение потеряла улыбку. На одну секунду. Даже меньше. Но достаточно, чтобы я заметила.

– Я имела в виду…

– Знаю.

Именно поэтому ответила. На этот раз я всё-таки заметила, как уголок рта Виолетты дрогнул. Первая атака пережита. Без потерь.

Дочь раскрыла веер медленно и спокойно. Теперь держала его гораздо свободнее. Несколько плавных движений у лица, словно ей действительно стало жарко. Мне показалось, что скорее она просто хотела чем-то занять руки.

– А остальные дети? – спросила Камилла.

Её взгляд уже искал следующую безопасную тему. Это тоже было частью искусства светской беседы. Если один разговорный путь приводил к неприятной паузе, следовало немедленно перейти к детям, погоде, здоровью или ремонту. Дети обычно считались самым надёжным вариантом.

– Дома.

– Все?

– Все.

Камилла слегка наклонилась ко мне.

– Даже младший дракон?

Голос она понизила, но недостаточно, чтобы это выглядело деликатно. Скорее наоборот. Теперь фраза звучала так, будто сообщалась особенно интересная подробность. Я почувствовала, как внутри мгновенно поднимается знакомое раздражение. Теодор становился известен людям раньше, чем успевал с ними познакомиться. Редкий наследник драконьей линии. Рано проявивший дар. Необычно серьёзный. Слишком высокий. Слишком наблюдательный. Слишком взрослый для своего возраста. Последнее повторяли особенно часто и почти всегда с восхищением. Будто это было исключительно достоинством.

– Особенно он, – ответила я.

Камилла улыбнулась.

– Говорят, очень развитый.

Рядом со мной Виолетта едва заметно напряглась. Она тоже знала, куда обычно ведут подобные разговоры. Сначала удивление. Потом восхищение. Потом вопросы. Правда ли, что он уже читает сложные трактаты? Правда ли, что разбирается в защитных контурах? Правда ли, что способен контролировать жар лучше некоторых подростков? Правда ли, что участвует в семейных делах? И никто при этом не спрашивал, во что он любит играть. Будит ли его гроза. Боится ли он темноты. Какие сладости предпочитает. Потому что серьёзный ребёнок очень быстро перестаёт казаться взрослым ребёнком. Начинает восприниматься просто как маленький взрослый. Это было удобно и опасно.

– Ему шесть, – сказала я.

Камилла слегка нахмурилась.

– Но выглядит старше.

– Выглядит. Не является.

Я произнесла это спокойнее, чем чувствовала. Камилла посмотрела на меня внимательнее. Вероятно, пыталась понять, почему совершенно обычное замечание вызвало у меня такую реакцию. В её представлении это наверняка был комплимент. Высокий. Развитый. Умный. Серьёзный. Что может быть плохого?

– Вы так подчёркиваете, – осторожно заметила она.

– Потому что взрослые быстро забывают, что умный ребёнок всё ещё ребёнок.

Слова прозвучали раньше, чем я успела их обдумать и почти сразу ударили обратно. Я сама забывала. Чаще, чем хотелось признавать. Заставляла Виолетту отвечать за младших. Не прямо. Никогда не говорила: «Теперь это твоя обязанность». Просто просила присмотреть. Помочь. Проверить. Побыть рядом. А потом одна просьба превращалась в десять. И старшая дочь постепенно начинала заранее замечать то, что должна была замечать мать. Я восхищалась тем, как Афина справляется с оранжереями. Как уверенно говорит со взрослыми. Как быстро принимает решения. И не всегда замечала, что за этой уверенностью иногда прячется страх ошибиться. Позволяла Теодору составлять отчёты. Проверять защиту дома. Запоминать расписания слуг. Следить за мелочами, которые шестилетний мальчик вообще не должен был считать своей ответственностью. Потому что он мог. Потому что ему нравилось быть полезным. Потому что это было удобно. Удобно – страшное слово, когда речь идёт о детях. Теперь я старалась помнить. Что высокий мальчик остаётся шестилетним. Что умная девочка может испугаться. Что ответственная старшая дочь не обязана быть второй матерью. Что самостоятельность ребёнка не освобождает взрослых от обязанности оставаться взрослыми. Не всегда получалось. Наверное, ещё долго не будет получаться. Но хотя бы теперь я замечала.

Виолетта бросила на меня короткий взгляд. Этого оказалось достаточно. Я всё поняла. Не только Теодор. Она тоже. Особенно она. Все слова, которые я только что произнесла о нём, относились и к ней. Взрослые быстро забывают, что умный ребёнок всё ещё ребёнок. Я забыла первой. Не сразу. Не намеренно. Просто день за днём позволяла Виолетте становиться сильнее, потому что мне самой временами не хватало сил. Она помогала. Я принимала помощь. Потом помощь становилась привычкой. А привычка – ролью. Мы обе это знали. Но я наконец поняла по-настоящему. Не просто как мысль, которую можно признать и отложить. А как вещь, от которой внутри становится тяжело.

Виолетта слегка опустила веер. Её лицо изменилось совсем немного. Исчезло напряжение у губ. Взгляд стал мягче. Ещё не прощающим. Для прощения, наверное, нужен был отдельный разговор. Просто мягче. Как будто она услышала не только то, что я сказала Камилле. Но и то, чего не сказала. Я помню. Я вижу. Я стараюсь исправить.

Камилла, к счастью, ничего не заметила. Она уже улыбалась кому-то за нашим плечом и, вероятно, выбирала следующую тему для беседы. А я впервые за весь вечер была благодарна светскому обществу за его невнимательность к вещам, которые действительно имели значение.

– Гермонд не приехал? – спросила Камилла.

Разумеется любая беседа о детях рано или поздно приводила к отсутствующему отцу. Можно было начать с учёбы Виолетты. Перейти к Афине. Обсудить Теодора. Упомянуть погоду, мастерскую, здоровье, новые правила академии. Неважно. Где-нибудь между вторым бокалом и третьей вежливой улыбкой всё равно появлялся Гермонд. Будто без него семейная картина считалась незавершённой. Я посмотрела на Камиллу.

– Нет, – ответила спокойно одним словом.

Так было безопаснее. Чем короче ответ, тем меньше в нём мест, куда можно вставить следующий вопрос. Обычно.

– Он так занят, – сказала Камилла.

Не спросила, а утвердила. Нашла объяснение сама. Удобное. Приличное. Такое, которое позволяло всем присутствующим сохранить хорошее мнение и о Гермонде, и о мире вообще.

– Всегда.

Ответ прозвучал слишком быстро. Я услышала это сама. И Виолетта услышала. Наверное, Камилла тоже. На мгновение между нами возникла пауза. Совсем короткая. Камилла воспользовалась ею, чтобы понимающе кивнуть. Тем самым кивком, который означает: я всё понимаю. Хотя человек обычно не понимал ничего. Она была замужем много лет. Её муж стоял в нескольких шагах от нас. Прямо сейчас. Я краем глаза видела его возле колонны. Он беседовал с гостями, время от времени поглядывал в сторону жены и детей и, судя по всему, прекрасно знал, где они находятся. Его присутствие было настолько естественным, что никто в зале даже не замечал его. Именно так, наверное, и должна работать нормальная семейная близость. Её замечают только тогда, когда она исчезает. Камилле никогда не приходилось стоять перед детьми и придумывать правильные слова. Никогда не приходилось говорить: «Папа сегодня не сможет». Потом: «У него дела». Потом: «Он постарается приехать позже». А потом переставать обещать вообще. Потому что дети запоминают обещания лучше взрослых. Особенно несбывшиеся. Ей не приходилось видеть, как сначала они спрашивают. Потом спрашивают реже. А потом перестают. Последнее было хуже всего. Когда ребёнок перестаёт спрашивать, это не всегда означает, что ему больше не важно. Иногда он просто научился не ждать.

– Драконы несут большую ответственность, – сказала Камилла.

Вот оно правильное объяснение. Я даже могла бы перечислить его составляющие. Долг рода. Обязанности. Совет. Земли. Магические границы. Другие драконы. Политика. Безопасность. Наверняка всё это действительно существовало. Наверняка многое было важно. Я никогда не отрицала, что Гермонд занят. Проблема заключалась не в этом. Проблема была в том, что дети тоже существовали.

Я улыбнулась узко. Очень узко. Та самая улыбка-предупреждение.

– Иногда даже слишком большую, чтобы навестить детей.

Слова легли между нами мягко. Почти вежливо. От этого они прозвучали только хуже. Виолетта опустила глаза. Не от стыда. Я слишком хорошо знала дочь, чтобы ошибиться. Она смотрела на раскрытый веер. Чуть дольше, чем требовалось. Губы её дрогнули. Совсем немного. Скорее всего, она пыталась спрятать реакцию. Какую именно – я не знала. Горькую усмешку. Согласие. Раздражение. Может быть, всё сразу. Она давно научилась не вмешиваться, когда речь заходила об отце. Наверное, потому что слишком часто слышала одни и те же оправдания. «Он занят». «У него обязанности». «Ты же понимаешь». Да, Виолетта понимала. Все мои дети понимали удивительно много. Гораздо больше, чем должны были.

Камилла немного смутилась. Не настолько, чтобы разговор стал по-настоящему неловким. Она была слишком опытной хозяйкой для настоящей неловкости. Но её улыбка стала менее уверенной. Взгляд на секунду метнулся в сторону.

– Я не хотела…

Я знала продолжение. Не хотела задеть или не хотела вмешиваться. А может не хотела напоминать или не хотела сказать ничего плохого.

– Конечно, – ответила я.

И это тоже было правдой. Она не хотела причинить боль. Камилла вообще редко делала что-то с намерением причинить кому-нибудь боль. Для этого нужно сначала признать, что у другого человека есть место, куда можно ударить. Она просто коснулась его случайно. Потому что считала отсутствие Гермонда фактом, который необходимо правильно объяснить. Не принять или оставить как есть, а именно объяснить. Так становилось удобнее. Гермонд не приходит к детям? Он занят. Не участвует в семейных вечерах? У него обязанности. Редко появляется дома? Драконья ответственность. Всё логично. Всё достойно. Никто не виноват. Особенно отсутствующий мужчина. У правильных семей для чужих несчастий всегда находилось приличное оправдание. Мужчина не приходит домой – занят. Женщина несчастна в браке – слишком чувствительна. Ребёнок перестал ждать отца – взрослеет. Семья распалась – обстоятельства. Главное подобрать достаточно красивое слово. Такое, после которого можно сделать сочувствующее лицо и спокойно перейти к следующей теме.

Я смотрела на Камиллу и вдруг поняла, что раньше тоже принимала эти слова. Даже повторяла их детям. Не потому, что хотела защитить Гермонда. Скорее потому, что не знала, как сказать правду. Как объяснить ребёнку, что взрослый человек может любить его и всё равно снова и снова выбирать что-то другое. Как объяснить, что любовь не всегда означает присутствие. Что обязанности бывают настоящими. И оправдания тоже бывают настоящими. И одно не отменяет другого. Поэтому я говорила: «Он занят». Так было проще для них и для меня. Наверное, даже для Гермонда.

Виолетта всё ещё смотрела на веер. Я перевела взгляд на её профиль и больше ничего не добавила. Не хотела превращать разговор с Камиллой в суд над человеком, которого здесь не было. Особенно перед дочерью. Гермонд мог быть плохим отцом в определённые годы. Мог ошибаться. Мог выбирать не нас. Но детям не нужно было слушать, как мать публично разбирает его недостатки на светском приёме. Некоторые вещи следовало оставлять внутри семьи. Даже если семьи в прежнем смысле уже не существовало.

Камилла наконец вернула улыбку чуть осторожнее прежней. И я почти физически почувствовала, как она ищет тему, способную вывести нас из этого разговора. Что-нибудь безопасное. Платья. Музыка. Погода. Цветы. Лучше цветы. Цветы никогда не уходили из семьи ради большой ответственности. Их просто срезали. Это хотя бы было честно.

В другом конце зала появился мужчина в серой мантии. Я увидела сначала цвет. Не лицо. Не фигуру. Не то, как он двигался. Серый. Спокойный. Официальный. Такой оттенок не привлекал внимание и именно поэтому притягивал его сильнее любого золота. Слишком знакомый. Слишком правильный. Слишком похожий на тот серый, который остался в обрывках моих детских воспоминаний. Мантии. Коридор. Чужие руки. Голоса взрослых, уверенных, что пятилетний ребёнок всё равно ничего не поймёт. Я не помнила лиц. Не могла сказать, сколько людей находилось тогда в комнате. Иногда сомневалась даже в том, были ли стены светлыми или тёмными. Но серый помнила. Память вообще странно выбирает, что сохранить. Можно забыть слова. Можно потерять лица. Но цвет остаётся.

Вокруг мужчины почти сразу освободилось пространство. Не резко. Никто не отступал демонстративно. Люди вообще не любят признавать, что боятся представителей власти. Они просто каким-то образом переставали стоять у него на пути. Один мужчина сделал полшага в сторону, продолжая разговор. Женщина с бокалом повернулась к собеседнице. Двое молодых людей внезапно вспомнили, что им необходимо переместиться ближе к музыкантам. Через несколько секунд перед человеком в сером образовался почти свободный проход. Очень удобное свойство высокого положения. Не нужно просить уступить дорогу. Люди делают это сами.

Магистр Орвен Тарс. Представитель Совета. Я знала это имя. Разумеется, знала. Теодор упоминал его в разговорах об официальных запросах. Его подпись встречалась в старых архивах. А однажды я обнаружила имя Тарса на копии документа, который читала трижды, прежде чем поняла, почему руки начали дрожать. Решение об установке детских ограничивающих барьеров. Моих барьеров. Теперь человек из подписи стоял в нескольких десятках шагов.

Возраст определить было сложно. Ему могло быть пятьдесят или шестьдесят. Может быть, больше. Магия иногда странно обращалась с человеческими лицами, особенно если человек десятилетиями работал с сильными контурами. Кожа у Тарса была гладкой, почти без морщин. Но молодым он не выглядел. Слишком неподвижное лицо. Слишком медленные движения. Слишком спокойный взгляд человека, который давно привык, что остальные отвечают на его вопросы. Волосы почти белые. Не седые, а именно белые. Зачёсаны назад, ни одна прядь не выбивалась. Глаза бесцветные. Не голубые. Не серые. Будто когда-то цвет в них был, но со временем его вымыло. Оставило только прозрачную холодную оболочку. На груди серебряный знак Совета. Круг, пересечённый тремя тонкими линиями. Простой. Почти незаметный на серой ткани. Я видела этот знак во сне. В старых документах. На печатях. В углу листов, где чужие люди решали, что можно делать с чужой магией ради безопасности.

Когда Тарс посмотрел на меня, клетка внутри сжалась сразу. Не постепенно. Не так, как на лестнице, когда тело просто напоминало о слабости. Резко. Словно кто-то затянул ремень вокруг рёбер. Я ещё не успела понять, что произошло, а сила уже отпрянула. Именно отпрянула. Не проснулась. Не потянулась наружу. Отшатнулась от его взгляда, будто узнала опасность раньше меня. Короткая боль прошла по груди. Острая. На мгновение стало невозможно вдохнуть полностью.

Я удержала улыбку. Это оказалось почти рефлексом. Камилла рядом продолжала что-то говорить. Кажется, о программе вечера. Музыкантах. Танцах. Ужине. Я видела, как движутся её губы, но не слышала слов. Клетка давила на сердце. Под кожей между лопатками появилось знакомое жжение. Не сильное, но достаточно отчётливое, чтобы я сразу поняла – Крылья. Они не могли выйти. Барьер не позволял. Магия давно научилась останавливаться раньше, но тело вспомнило. Мышцы под лопатками напряглись. Кожа потеплела. На мгновение мне показалось, что ещё немного – и по спине снова пройдёт та старая рвущая боль. Не прошла. Только воспоминание. Иногда его хватало.

– Он смотрит, – тихо сказала Виолетта.

Она не повернула головы. Правильно. На светском приёме нельзя слишком явно показывать, что наблюдаешь за человеком. Особенно если этот человек представляет Совет. И уже наблюдает за тобой.

– Знаю.

– Ты его знаешь?

Я сделала вдох. На этот раз он получился глубже.

– Возможно, – едва слышно выдохнула Виолетта.

– Опасное слово, – несмотря ни на что, мне почти захотелось улыбнуться.

– Сейчас не время, – она не стала спорить.

Только приблизилась на полшага. Совсем немного. Наши рукава соприкоснулись. Вот и всё. Никаких вопросов. Никаких демонстративных попыток взять меня за руку. Просто ткань её платья коснулась моей. Я почувствовала присутствие дочери физически.

Тарс подошёл не спеша. Он вообще двигался как человек, которому никогда не приходилось ускорять шаг ради кого-либо. Несколько гостей попытались привлечь его внимание.

– Магистр…

– Рад видеть вас…

– Если позволите…

Он отвечал короткими кивками. Никого не игнорировал полностью, но и не останавливался. От этого становилось только неприятнее. Он шёл именно к нам. Камилла заметила это и мгновенно оживилась. Для неё присутствие представителя Совета, вероятно, было ещё одним подтверждением удачного вечера.

– Магистр Тарс, – произнесла она почти радостно. – Позвольте представить вам госпожу Аннету де Фенуар и её старшую дочь.

Разумеется, позвольте представить. Будто мы никогда не встречались. Будто у меня не существовало воспоминаний, в которых мелькал этот серый цвет. Хотя, возможно, для него мы действительно не встречались. Я была пятилетней девочкой. Одной из многих детей с нестабильным даром. Одна папка. Один случай. Один набор показателей. Одна наследница, которой требовалось установить ограничивающий контур ради её же безопасности. Возможно, Тарс даже не входил тогда в комнату. Возможно, просто подписал решение. Для него – документ. Для меня – вся жизнь.

– Госпожа де Фенуар.

Он слегка наклонил голову. Ровно настолько, насколько требовала вежливость.

– Магистр.

Я не протянула руку. Он тоже. Это меня устроило. Тарс перевёл взгляд на Виолетту. Я сразу почувствовала, как она напряглась. Магистр сначала посмотрел дочери в лицо спокойно и без улыбки. Потом его взгляд изменился едва заметно. Не опустился на платье, как у Камиллы. Не оценивал красоту. Это было что-то другое.

Магический фон. Я почувствовала это даже без активного дара. Холодное прикосновение. Не к коже. Глубже. Как если бы кто-то провёл пальцами по самой границе того, что принадлежит только тебе. Виолетта тоже почувствовала. Её плечи стали жёстче.

– Старшая дочь? – спросил Тарс.

– Да.

Он задержал взгляд ещё на секунду.

– Без выраженного дара.

Виолетта выпрямилась. Всего на мгновение я увидела не девушку рядом со мной, а двенадцатилетнего ребёнка. Ту Виолетту, которая слишком рано услышала, как взрослые обсуждают её полезность для рода. Слабый дар. Недостаточно проявленный. Не наследница основной линии. Зато красивая. Удачно выйдет замуж. Я почувствовала злость. Тёплую. Живую. Почти приятную после холода, который оставлял взгляд Тарса.

– Зато с выраженным умом.

Магистр посмотрел на меня.

– Разумеется.

Так отвечают, когда не считают сказанное важным. Не спорят и не соглашаются. Просто убирают фразу в сторону как несущественную. Виолетта ничего не сказала, но из её руки донёсся тихий хруст. Я опустила глаза. Одна из тонких пластин веера чуть прогнулась. Ещё немного – и ремонтировать придётся уже не только платье.

– Ваше производство вызывает интерес, – продолжил Тарс.

Он произнёс это так же спокойно, как до этого говорил о даре Виолетты, но я почувствовала перемену сразу. Вот зачем он подошёл. Не познакомиться, не выразить уважение хозяйке дома и не поговорить о детях.

– Надеюсь, приятный.

– Пока исследовательский.

– Очень успокаивает.

Камилла рядом слегка повернулась и сделала вид, что рассматривает гостей. Очень убедительно. Если бы не перестала моргать. Она слушала каждое слово. Завтра половина знакомых будет знать, что Совет заинтересовался моей мастерской. К вечеру добавится версия о тайных экспериментах. Через неделю кто-нибудь уверенно расскажет, что Совет уже закрыл производство. Слухи любят развиваться быстрее событий.

– В некоторых ваших артефактах обнаружены необычные пространственные свойства, – сказал Тарс.

Слова прозвучали негромко. Почти буднично. Но клетка внутри отозвалась мгновенно. Сила ударилась о стену. На этот раз боль была сильнее. Прошла от груди к плечам, потянула мышцы вдоль ключиц и снова обожгла пространство между лопатками. Я медленно вдохнула через нос. Улыбка осталась на месте.

– Наши изделия основаны на травяной магии и стандартных контурах.

Я почти слышала текст регистрационных документов. Травы. Серебряная нить. Малые кристаллы. Стабилизирующие пластины. Проверенные схемы. Никакой родовой магии. Никакого сложного пространства. Никаких способностей, которых у меня официально вообще не должно было быть.

– Стандартные контуры не сокращают время действия на расстоянии.

Я не ответила сразу, потому что не знала точно. Наши защитные мешочки действительно иногда срабатывали раньше. Не когда опасность уже касалась ребёнка, а несколько «До». Пластины от жара начинали охлаждаться за несколько секунд до всплеска. Сигнальные нити натягивались до того, как человек входил в опасную зону. Мастер называл это хорошей чувствительностью состава. Я принимала объяснение. Потому что оно было удобным. Потому что не требовало задавать вопросы. А некоторые вопросы я давно научилась обходить.

– Возможно, удачное сочетание компонентов.

Тарс посмотрел на меня.

– Возможно.

Опасное слово, но из его уст оно звучало иначе. Не как признание отсутствия ответа. Как обещание его найти. Он смотрел на меня так, будто видел не женщину, а плохо закрытый артефакт. Контур с трещиной. Что-то, что следовало разобрать, проверить и описать.

– Совет хотел бы осмотреть мастерскую.

Вокруг продолжался приём. Музыканты играли. Кто-то смеялся у окон. Слуги разносили напитки. Пахло цветами, вином и воском. Но я слышала только голос Тарса.

– На каком основании?

Вопрос вышел быстрее, чем я успела испугаться. Теодор бы гордился. Третий пункт. Если представитель Совета задаёт неправильный вопрос, уточнить цель. Не оправдываться. Не соглашаться сразу. Уточнить основание. Лист с его правилами лежал в моей сумке. Я чувствовала плотный край бумаги через ткань. Смешно. Шестилетний ребёнок подготовил мать к разговору с Советом лучше, чем половина взрослых советников.

– Для регистрации новых принципов работы, – ответил Тарс.

– Наши принципы зарегистрированы.

– Не все.

– Какие именно не зарегистрированы?

На этот раз он улыбнулся. Улыбка не дошла до глаз.

– Это и предстоит установить.

Удобно. Основание для проверки обнаружится во время самой проверки. Я почувствовала, как Виолетта шагнула ещё ближе. Теперь между нашими плечами почти не осталось пространства. Она не пряталась и не просила уйти. Просто не оставляла меня одну.

– Когда вы хотите приехать? – спросила она.

Тарс медленно перевёл взгляд на дочь. Теперь он смотрел на неё гораздо внимательнее. Как на человека, который позволил себе войти во взрослый разговор без приглашения.

– В ближайшие недели.

– Нужна точная дата.

Я почти повернула голову. Теодор. Определённо семейное влияние. Виолетта говорила спокойно. Голос был ровный. Но я увидела, как едва заметно дрогнул её подбородок. Она боялась. Не Тарса конкретно. Всей ситуации. Совета. Проверки. Неизвестности. Но всё равно требовала срок.

– Совет уведомит заранее, – сказал магистр.

– Насколько заранее?

– Виолетта, – произнесла я.

Не потому, что она была неправа. Она была совершенно права. И именно поэтому следовало остановиться. Тарс смотрел слишком внимательно. Не слушал. Изучал. Запоминал реакции. Замечал, кто в семье задаёт вопросы. Кто защищает. Кто знает правила. Возможно, искал в Виолетте тот самый дар, которого минуту назад не обнаружил.

– Простите, – сказала она.

Слегка склонила голову. Очень правильно. Очень вежливо. Совершенно не раскаявшись. Тарс ещё секунду смотрел на неё. Потом перевёл глаза на меня.

– У вас хорошие дети.

– Да, я знаю.

Это не требовало подтверждения Совета. Он чуть наклонил голову.

– Особенно младший. Драконья линия редка.

Совсем ненадолго всё внутри остановилось.

– Вы его не видели.

– Совет получает отчёты.

Холод. На этот раз не магический, а от смысла сказанного.

– Какие отчёты?

Тарс ответил сразу. Слишком сразу. Будто вопрос был ожидаемым.

– Обучение наследников контролируется.

Я смотрела на него не моргая. Где-то за его плечом продолжала играть музыка. Камилла стояла рядом. Виолетта больше не двигала веером. А у меня в голове медленно складывались слова. Отчёты. Теодор. Совет. Контролируется. Не «учитывается». Не «регистрируется». Не «проверяется при поступлении». Контролируется.

– Кем? – спросила я.

Тарс слегка приподнял брови.

– Советом.

– Я поняла организацию. Я спрашиваю человека.

На этот раз небольшая пауза появилась у него.

– Несколькими специалистами.

– И они получают сведения о моём сыне?

– О наследнике драконьей линии.

Вот так. Не о Теодоре. Не о ребёнке. О наследнике. Слова были подобраны аккуратно. Почти идеально. Я вдруг очень ясно поняла, почему мне хотелось забрать детей из этого зала, даже тех, кто сейчас находился дома. Совет тоже умел превращать детей во взрослых. Только называл это иначе. Наследник. Носитель линии. Объект наблюдения. Потенциал. Категория. Термины удобнее имён. Имена заставляют помнить, что речь идёт о человеке.

– Его зовут Теодор, – сказала я.

Магистр посмотрел на меня.

– Мне известно.

– Тогда используйте имя пожалуйста, когда говорите о нём.

Рядом со мной Виолетта перестала дышать. Камилла тоже. Тарс ничего не ответил. Но я увидела в его глазах интерес. Не раздражение. Будто ещё одна деталь в плохо закрытом артефакте неожиданно оказалась необычной. И именно тогда я поняла, что разговор о мастерской был только частью причины, по которой Орвен Тарс сегодня подошёл ко мне. Я вспомнила приезды представителей рода. Не все сразу. Сначала отдельными кусками. Чужие сапоги у входа. Длинные плащи, с которых слуги стряхивали дождевую воду. Незнакомые мужчины, проходившие в дом так уверенно, будто имели на это больше прав, чем мы. Проверки Теодора. Кристаллы. Измерения. Тонкие металлические рамки, которые накладывали на запястья. Пластины, реагировавшие на жар. Вопросы. Очень много вопросов. Как он спит? Как быстро восстанавливается после всплеска? Были ли случаи неконтролируемого пламени? Как меняется температура тела? Не замечали ли мы приступов агрессии? Как реагирует на присутствие других драконов? Когда впервые проявил жар? Сколько держал? Какой оттенок? Какая температура? Как быстро стабилизировался резерв? Я всегда считала это обязанностями рода де Фенуар. Их внутренними делами. Драконья линия была древней, редкой и слишком важной для того, чтобы позволить детям просто расти без таблиц. Мне это не нравилось. Но я привыкла. Считала, что отчёты остаются у де Фенуаров. Что где-то в родовом архиве лежат записи о росте Теодора, его первых проявлениях дара, каждом изменении резерва. Неприятно, но хотя бы внутри семьи. Теперь оказалось, что это всё не для семьи.