Текст книги "Запертый огонь (СИ)"

Автор книги: Анна Жар

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 41 страниц)

Глава 17. Смертельная привычка терпеть

Глава 17. Смертельная привычка терпеть

Аннета

Первое занятие началось с того, что Элиза запретила мне терпеть. Это произошло почти сразу после того, как я вошла в старую мельницу, сняла плащ и сообщила, что дорога оказалась вполне приемлемой. Я даже сказала это уверенно и почти бодро. Как человек, который совершенно спокойно перенёс поездку и сейчас готов приступить к обучению. На самом деле последние полчаса пути у меня немела левая рука. Сначала пальцы. Потом запястье. Потом ощущение неприятно поползло выше. Возле сердца появилась тупая боль. Не острая. Не такая, из-за которой следует немедленно останавливать экипаж и пугать кучера. Просто знакомое давление. Неприятное. Терпимое. По моим прежним стандартам – почти нормальное.

Я добралась. Не потеряла сознание. Не попросила кучера остановиться. Не лежала на лесной дороге. Следовательно, поездка прошла хорошо. Логика была безупречной. По крайней мере, до тех пор, пока Элиза не посмотрела на меня. Один раз и этого хватило.

Она стояла у двери, пока я снимала перчатки. Не спрашивала, как я себя чувствую. Не уточняла, устала ли. Просто посмотрела на лицо. Потом на левую руку. Потом снова на меня.

– Что именно? – спросила я.

Потому что её молчание явно означало, что я уже сделала что-то неправильно, а занятие ещё официально не началось.

– Всё.

Я положила перчатки на подоконник.

– Что «всё»?

– Не терпеть.

Очень широкий запрет. Почти философский и совершенно невыполнимый.

– Очень конкретно.

Элиза закрыла дверь спокойно. Не обиделась на тон. Она вообще производила впечатление человека, которого невозможно было обидеть обычными средствами.

– Боль, – сказала она и загнула первый палец.

– Усталость, – второй.

– Страх, – третий.

– Дискомфорт, – четвёртый.

– Жажду. Желание остановиться. Головокружение. Онемение. Нехватку воздуха.

Я посмотрела на её руку. Пальцы закончились. Список, судя по всему, нет.

– Может, проще сразу запретить мне испытывать любые ощущения?

– Нет. Испытывать нужно.

– Прекрасно.

– Запрещаю игнорировать.

Вот это уже было хуже. Я сняла шляпку и положила рядом с перчатками.

– Если останавливаться каждый раз, когда трудно, ничего не получится.

Это я знала точно. Дом не поднялся бы. Оранжереи не появились. Дети не были бы накормлены. Производство не пережило бы первую зиму. Мы не получили бы первых крупных заказов. Я не смогла бы удержать работников, когда денег едва хватало на жалованье. Не пережила бы уход Гермонда. Не пережила бы собственное сердце. Всё, что существовало вокруг меня сейчас, было построено на одном очень простом умении – Продолжать. Когда страшно – продолжать. Когда больно – продолжать. Когда хочется лечь – сначала закончить дела, потом лечь. Если останется время.

Элиза не спорила. Не сказала, что я всё делала неправильно. Не обесценила прошлое. Она вообще редко пыталась исправить то, что уже произошло. Её интересовало, что будет дальше.

– Возможно, – сказала она. – Именно поэтому вы до сих пор здесь.

Я уже собиралась победно кивнуть. Она продолжила:

– А если будете делать так же дальше – умрёте.

Кивок не состоялся.

– Вы любите повторять.

– Вы плохо слушаете.

Сказано было без раздражения. Как давно установленный медицинский факт. Пациентка упряма. Пульс нестабилен. Склонна путать выживание с хорошим состоянием.

Я огляделась. Мы находились в старой мельнице. Снаружи здание всё ещё выглядело так, будто его давно покинули даже привидения. Потемневшие от дождей стены. Покосившееся деревянное колесо возле реки. Крыша, на которой не хватало нескольких черепиц. Старая труба. Заросшая травой дорожка. Мостик через узкий рукав реки скрипел так громко, что незаметно подойти к мельнице не смог бы даже профессиональный убийца. Очень хорошая система безопасности. Абсолютно случайная.

Внутри всё оказалось иначе. Элиза полностью переделала первый этаж. Большое пустое пространство. Каменный пол. Толстые стены. Почти никакой мебели. Здесь можно было развернуть крылья. Наверное. Я пока старалась не думать об этом. На окнах были нанесены защитные символы. Я заметила их сразу. Это были не стандартные знаки Совета. Они выглядели старше. Белые и тёмно-синие линии шли прямо по деревянным рамам. Пересекались. Закручивались. Возвращались обратно. Некоторые узоры выглядели простыми, пока не пытался проследить их взглядом. Потом линия неожиданно уходила под другую. Снова появлялась. Раздваивалась. Через несколько секунд начинало казаться, что смотришь не на защитный контур, а на очень сложную семейную родословную.

– Не пытайтесь читать, – сказала Элиза.

Я отвернулась от окна.

– Почему?

– Сейчас заболит голова.

– Очень удобно.

– Узоры пространственные.

– Конечно.

Теперь у меня, видимо, всё в жизни становилось пространственным. В одном углу стоял высокий шкаф с книгами. Некоторые корешки были новыми. Другие настолько старыми, что названия почти стёрлись. На нескольких лежал слой пыли. Очень тонкий. Значит, Элиза либо читала их редко, либо пыль тоже была организована. В другом углу находился рабочий стол. Инструменты. Футляры. Свёрнутые ткани. Кристаллы. Небольшие металлические пластины. Банки с травами. Несколько флаконов. Я автоматически попыталась определить содержимое. Полынь. Сушёный можжевельник. Что-то похожее на жгучий корень. Ещё одно растение я не знала. Это немного раздражало.

Возле стены были сложены маты. Толстые. Мягкие. Я посмотрела на них. Потом на каменный пол. Очень предусмотрительно. Никаких магических кругов на полу. Никаких удерживающих линий. Никаких серых мантий. Никаких ремней. Никаких металлических креплений. Я проверила всё это сразу. Не специально. По крайней мере, сознательно не специально. Взгляд просто прошёл по комнате. Пол. Стены. Углы. Потолок. Выход. Окна.

Элиза разумеется заметила. Она замечала всё самое неприятное. Но ничего не сказала. За это я была благодарна.

В центре комнаты стоял стул. Обычный. Деревянный. Без знаков. Без кристаллов. Без магии. Я посмотрела на него. Потом на Элизу.

– Садитесь.

– Это и есть обучение?

– Пока да.

Я снова посмотрела на стул. Очень дорогой стул. Учитывая сумму, которую мы согласовали. Если шесть месяцев обучения будут состоять в сидении на нём, я собиралась потребовать хотя бы позолоченные подлокотники. Договор, кстати, составил Теодор. Точнее, он подготовил список условий. Лоран увидел этот список, помолчал секунд десять и превратил его в официальный документ. Получилось двенадцать страниц. С приложением. Элиза обязалась предупреждать о рисках. Не проводить никаких действий без моего прямого согласия. Останавливать занятие при угрозе жизни. Не передавать сведения обо мне Совету. Другим родам. Гильдиям. Исследователям. Не использовать результаты занятий в публикациях без отдельного разрешения. Не работать с детьми без моего письменного согласия. Не проверять их магию «заодно». Этот пункт появился после того, как Теодор трижды уточнил, имеет ли Элиза право просто посмотреть на его резерв. Ответ «нет» его удовлетворил. Отдельно было указано, что наставница обязана сообщать предполагаемый срок каждого этапа. «Предполагаемый» Теодор разрешил оставить только после долгого обсуждения. Но слово «срок» подчеркнул дважды.

Элиза прочитала весь договор. Не пролистала. Не сказала, что знает стандартные условия. Задала несколько вопросов. Предложила изменить два пункта, потому что в их исходной формулировке она не смогла бы оказать помощь при потере мной сознания. Теодор подумал. Согласился. После этого Элиза подписала документ. Серьёзно и без улыбки. С указанием даты. Это мгновенно подняло её статус в глазах сына. Он даже перестал называть её «непроверенным специалистом». Теперь она была «наставником с установленными обязательствами». Большой карьерный рост за один день.

Я села. Стул слегка скрипнул. Я сразу посмотрела вниз.

– Он выдержит.

– Я ничего не сказала.

– Вы посмотрели.

Да. С Элизой вообще было трудно сохранять иллюзию внутренней жизни.

– Что делать?

– Ничего.

Я подождала. Обычно после такого слова следовало уточнение. Например: «Ничего сложного». Или: «Ничего, кроме…». Уточнения не последовало.

– Совсем?

– Совсем.

– Сколько?

– Десять минут.

Я посмотрела на неё.

– За это я плачу?

– За это вы уже платили последние пять лет здоровьем. Теперь попробуем иначе.

Неприятно. Снова точно. Я откинулась на спинку.

– Зачем?

Элиза встала напротив. Прислонилась бедром к краю стола. Скрестила руки.

– Чтобы вы заметили тело.

– Я его замечаю.

Особенно когда оно мешает работать. Когда болит. Когда падает. Когда решает потерять сознание посреди дороги. Очень трудно не заметить такое тело.

– Нет, – сказала Элиза. – Вы замечаете его только тогда, когда оно уже не может продолжать.

Я промолчала.

– Это разные вещи.

– Мне кажется, оно довольно громко сообщает.

– Оно начинало сообщать значительно раньше.

Я вспомнила дорогу. Онемение. Боль. То, как решила, что поездка всё равно проходит хорошо. Неприятно. Правда. Я закрыла глаза. Сразу стало слышно слишком многое. Река за стеной. Ровное течение воды. Старое мельничное колесо иногда скрипело под ветром. Где-то в стене щёлкнуло дерево. Защитные знаки на окнах тихо потрескивали почти как огонь. Я слышала собственное дыхание. Одежду. Даже пульс. Это было уже лишнее.

– Дышите, – сказала Элиза.

– Я и так.

– Медленнее.

Я вдохнула. Глубоко. И сразу пожалела. Клетка сильнее надавила на грудь. Тупая боль стала резче. Я автоматически сделала следующий вдох короче.

– Вот, – сказала Элиза.

Я открыла глаза.

– Что?

– Вы только что изменили дыхание из-за боли.

– Да.

– И ничего не сказали.

Я посмотрела на неё.

– Вы видели.

– Я не всегда буду видеть.

– Тогда зачем вы здесь?

Уголок её рта дрогнул.

– Чтобы научить вас видеть раньше меня.

Я вздохнула. На этот раз осторожно.

– Болит.

Элиза кивнула. Просто кивнула. Не побежала за лекарством. Не испугалась. Не сказала прекратить.

– Где?

Я приложила пальцы чуть левее грудины.

– Здесь.

– Сила?

– Не знаю.

– Хороший ответ.

– Почему?

– Потому что впервые за сегодня вы не придумали объяснение, чтобы продолжить.

Я хотела возразить, но передумала.

– Насколько сильно? От одного до десяти.

– Три.

Элиза посмотрела на меня. Я посмотрела на неё. Пауза затянулась.

– Четыре, – сказала я.

Она продолжала смотреть.

– Возможно, пять.

– Мы уже ближе к правде.

– Это унизительная система.

– Очень эффективная.

– Ненавижу цифры.

– Вы владеете производством.

– Я ненавижу цифры, когда они обо мне.

Вот теперь Элиза действительно улыбнулась.

– Ещё что?

Я снова закрыла глаза. Сначала хотелось сказать, что больше ничего. Привычка. Очень быстрая. Почти автоматическая. Потом я заставила себя ждать. Левая рука. Да.

– Пальцы немеют.

– С каких пор?

– В дороге.

– Когда именно?

Я задумалась.

– Примерно за полчаса до приезда.

Элиза молчала. Я открыла глаза. Она смотрела на меня.

– Что?

– Вы сказали, что дорога была вполне приемлемой.

– Я доехала.

– Это не критерий хорошего состояния.

– У меня был именно такой.

– Теперь будет другой.

– Какой?

Она ответила спокойно:

– Вы должны приехать не просто живой. Вы должны приехать в состоянии, в котором можно учиться.

Это звучало чрезмерно требовательно.

– Очень высокий стандарт.

– Привыкайте.

Я откинула голову на спинку стула. Первое занятие. Десять минут. Я ещё не выпустила ни капли магии. Не раскрыла крылья. Не коснулась клетки. Не работала с черным огнём. А уже выяснилось, что самый сложный навык – не терпеть. Очень многообещающее начало.

– Не избегайте боли. Заметьте её.

Я открыла глаза.

– Вы только что запретили терпеть.

– Замечать и терпеть – не одно и то же.

Очень много различий для первого занятия. Сначала выяснилось, что есть разница между «доехать» и «доехать в состоянии, пригодном для обучения». Теперь – между «чувствовать боль» и «терпеть боль». С такими темпами к концу месяца Элиза, вероятно, объяснит мне разницу между «сидеть» и «правильно сидеть». Я уже начинала подозревать, что магическое обучение будет состоять преимущественно из переосмысления самых обычных глаголов.

Первые две минуты я честно пыталась ничего не делать. Это оказалось невозможно. Если телу приказать сидеть неподвижно, разум немедленно начинает работать за троих. Сначала я подумала о мастерской. О поставке серебряной нити, которую должны были привезти к вечеру. Поставщик обещал приехать до шести. Что в переводе с языка поставщиков означало: в любое время между четырьмя и следующим утром. Нужно было проверить толщину нити. Последняя партия оказалась чуть тоньше заявленной. Лоран сказал, что разница минимальна. Я сказала, что если производитель считает минимальной разницу в цене, можно обсудить. После этого поставщик почему-то согласился на повторную проверку. Потом я вспомнила зимний корень. Тот самый из-за которого вообще отправилась в дорогу и в итоге нашла наставницу. Корень всё ещё требовал замены. Удивительно. Я получила смертельный прогноз, узнала о чёрном пламени, возможном участии отца в моём детском барьере и всё равно продолжала думать о растениях. Наверное, это и называлось устойчивой психикой. Или профессиональной деформацией. Дальше был счёт из городской лавки. Почему там стояла сумма за двенадцать ящиков стеклянных флаконов, если привезли десять? Нужно спросить Лорана. Хотя он наверняка уже спросил. Следом – Виолетта. До отъезда Виолетты оставалось около полутора месяцев. Нужно было заказать сундук, закончить документы и выяснить, какие травяные сборы разрешено хранить в общежитии. Скорее всего, не все. Это, конечно, совершенно не означало, что я не попытаюсь отправить все. Если правила академии запрещают ребёнку держать при себе средство от жара, успокаивающий сбор, противопростудный настой и что-нибудь от головной боли, значит, правила составляли люди без детей. Потом я подумала об академии вообще. О том, как изменится дом после отъезда Виолетты. Станет тише. Слишком тише. Некому будет незаметно следить, выпила ли я лекарство. Некому перехватывать Софи в коридоре с выражением: «Что у тебя за спиной?». Некому напоминать Теодору, что семейный совет не обязан длиться два часа. А главное – Виолетты просто не будет рядом. Я остановила эту мысль. Перешла к Софи. Софи нельзя пускать в лабораторию без взрослого. Вообще. Ни при каких обстоятельствах. Она уже дважды сообщала, что является почти взрослой. В первый раз в качестве доказательства привела возраст – девять лет. По её мнению, цифра звучала убедительно. Во второй раз – умение тушить небольшие пожары. Это было сильнее. Особенно с учётом того, что навык появился по необходимости. Пожары тоже в основном были её. Потом я вспомнила Теодора. Он потребовал подписать с Элизой «условия ответственности». Именно так. Не договор. Не соглашение. Условия ответственности. Звучало так, будто Элиза собиралась не учить меня магии, а возглавить небольшой государственный департамент. Она подписала. Серьёзно. Прочитала каждую строчку. Не рассмеялась. Не сказала: «Какой милый мальчик». Не попыталась потрепать Теодора по голове. Последнее, вероятно, окончательно закрепило её успех. После подписания он стал смотреть на неё почти с уважением. До этого она числилась в его внутренней классификации как «непроверенный специалист». После – «наставник с установленными обязательствами». Для Теодора это было почти посвящение в рыцари.

На третьей минуте заболела спина. Сначала между лопатками. Именно там, где под кожей оставались следы крыльев. Боль была знакомой. Тупой. Тянущей. Обычно я переставала её замечать через несколько минут. Не потому, что она проходила. Просто в жизни находилось что-нибудь более срочное.

На четвёртой минуте добавилась грудь. Сердце билось ровно, но каждый удар будто задевал внутренний каркас клетки. Тук. Давление. Тук. Ещё. Неприятно.

На пятой минуте захотелось встать. Не потому, что десять минут были долгими. Потому что неподвижность лишала возможности отвлекаться. Когда человек работает, боль становится одной задачей среди двадцати. Есть заказ. Счёт. Ребёнок. Письмо. Поставка. Боль. Где-то в конце списка. Когда человек просто сидит, боль внезапно получает всё внимание. Очень самоуверенно с её стороны.

– Что чувствуете? – спросила Элиза.

– Ничего.

– Опасное слово.

Я посмотрела на неё.

– Вы уже общались с моими детьми?

– Достаточно увидеть семью один раз.

Неприятно правдоподобно. Вероятно, мы действительно часто говорили «ничего». Особенно когда происходило что-нибудь.

– Что случилось?

– Ничего.

– Ты бледная.

– Ничего.

– У тебя кровь.

– Ничего.

– Дом горит.

– Софи, ничего не трогай.

Да. Семейная традиция.

– Боль в груди, – призналась я.

– Сильная?

– Терпимая.

Элиза не изменилась в лице, но пауза стала очень выразительной. У неё вообще были талантливые паузы. Некоторые люди для осуждения повышают голос. Элизе хватало молчать.

– Шкала от одного до десяти.

Я поморщилась. Не любила подобные шкалы. Боль не становилась понятнее от числа. Четыре оставалось болью. Семь – тоже. Но Элиза ждала.

– Четыре.

– Лжёте.

– Пять.

– Ещё.

Я нахмурилась.

– Вы всегда так оптимистично оцениваете пациентов?

– Только тех, кто врёт.

Я прислушалась. Правда прислушалась. Не к привычке. Не к тому, что можно выдержать. К самой боли. Если четыре – неприятно, но не мешает. Пять – уже трудно не замечать. Шесть – хочется изменить положение. Семь – хочется остановиться. Я хотела остановиться.

– Семь.

Элиза кивнула.

– Вот.

– Что?

– Вы называете семь терпимым. Это и есть проблема.

Я пожала плечами.

– У меня четверо детей.

Она приподняла бровь.

– И?

– Не могу останавливаться.

Это казалось очевидным. Когда Теодор болеет, нельзя остановиться. Когда заканчиваются деньги – тоже. Когда Виолетта ждёт ответа из академии, Афина боится войти в комнату, а Софи поджигает ткань «совсем немного», отдых приходится переносить на потом. Опасное слово. Я сама это понимала. И всё равно использовала. Элиза посмотрела на меня.

– Тогда умрёте быстрее.

– Вы очень поддерживающая наставница.

– Я честная.

Без гордости. Без нравоучения. Просто обозначила метод. Элиза не собиралась говорить, что всё получится, если я буду достаточно стараться. Не обещала, что обучение станет безопасным. Не называла боль необходимой ценой великой силы. Не говорила, что страдание делает сильнее. Она просто требовала сообщать, когда больно. Это раздражало гораздо сильнее красивых обещаний.

Первый месяц мы почти не касались магии. Я ожидала совершенно другого. Думала, Элиза начнёт с диагностики каналов. Разберёт схему старого барьера. Покажет упражнения на пространственную чувствительность. Возможно, даст какой-нибудь редкий кристалл. Объяснит, как ощущать внутренние узлы. В крайнем случае нарисует сложную схему на доске. Вместо этого она учила меня:

замечать боль раньше обморока;

есть до того, как начнут дрожать руки;

спать;

пить воду;

дышать;

говорить «стоп»;

просить помощь.

Последнее оказалось сложнее пространственной магии. Хотя пространственную магию мы ещё даже не начали. Пока я училась есть вовремя и просить помощи, Виолетта постепенно складывала жизнь в дорожные сундуки. Сначала книги. Потом платья. Потом снова книги, потому что выяснилось, что первая система упаковки была неправильной. До её отъезда оставалось несколько недель.

Первые упражнения казались унизительными. Элиза ставила передо мной часы и требовала есть каждые два часа хотя бы понемногу.

– Я не голодна.

– Не важно.

– У меня нет привычки есть по часам.

– Теперь будет.

– Я не ребёнок.

– Тогда должно быть проще выполнять простую инструкцию.

Нечестный аргумент. Она заставляла записывать сон. Не «примерно сколько». Точное время. Когда легла. Когда уснула. Сколько раз просыпалась. Когда встала. На второй день я написала: «около пяти часов». Она вернула лист.

– Это не время.

Теодор бы аплодировал стоя. Спрашивала, сколько воды я выпила. Не чая. Не настоя. Не супа. Именно воды. Я попыталась включить чай в расчёт. Не получилось. Проверяла, остановилась ли я, когда боль достигла шести. На втором занятии я солгала. Сказала, что было пять. Элиза коснулась внешнего узла на секунду. Сразу отняла руку.

– Семь.

Я посмотрела на неё.

– Возможно, шесть.

– Семь.

После этого лгать стало бессмысленно. Не то чтобы я перестала. Просто стала делать это реже. Прогресс. На третьей неделе Элиза сказала:

– Позовите Лорана.

Мы сидели за столом в мельнице. Передо мной лежал список обязанностей на ближайшие дни. Элиза попросила принести его после того, как я дважды опоздала на занятие. Первый раз – из-за поставщика. Второй – из-за сломанного пресса. Я считала обе причины уважительными. Элиза считала их доказательством проблемы. Список занимал один лист. Она прочитала. Перевернула. На обратной стороне было продолжение. Элиза посмотрела на меня. Я посмотрела на неё.

– Что?

– Позовите Лорана.

– Зачем?

– Пусть заберёт часть отчётов.

– Он занят.

Лоран занимался договорами. Производством. Закупками. Подготовкой документов для проверки Совета. Работниками. Поставщиками. И, подозреваю, половиной того, что я считала своими задачами.

– Спросите, – сказала Элиза.

– Я могу сама.

Она кивнула.

– Знаю. В этом и проблема.

Эта фраза уже начинала становиться лозунгом обучения. Я могу сама. Следовательно, делаю сама. Пока не падаю. Очень эффективная система. Жаль, организм отказывался сотрудничать. Элиза придвинула ко мне бумагу.

– Напишите.

– Сейчас?

– Да.

– У меня занятие.

– Это часть занятия.

Очень дорогой урок переписки с собственным управляющим. Я взяла перо. Написала: «Лоран, приезжайте к мельнице, когда сможете». Посмотрела. Зачеркнула. Элиза заметила.

– Почему?

– Нет срока.

Теодор оказал влияние и на меня. Это начинало пугать. Написала снова: «Лоран, прошу приехать сегодня до четырёх часов, если это не нарушит срочные дела». Элиза прочитала.

– Последнюю часть уберите.

– Почему?

– Вы уже дали ему возможность отказать.

– Где?

– Слово «прошу».

Я посмотрела на неё.

– Это вежливость.

– Вежливость оставьте.

Она указала на конец строки.

– А вот это уберите. Не нужно делать просьбу настолько удобной, чтобы её можно было не выполнить.

Я нахмурилась.

– Вы давно живёте одна?

– Достаточно долго, чтобы замечать такие вещи.

Очень подозрительный ответ. Письмо отправили. Лоран приехал. Не умер. Это уже было хорошим началом. Он вошёл в мельницу с выражением человека, который по дороге подготовился к нескольким вариантам. Магический кризис. Сердечный приступ. Конфликт с Советом. Пожар. Возможно, всё сразу. Увидел меня. Элизу. Стол. Список.

– Что произошло?

– Госпожа де Фенуар просит помощи, – сказала Элиза.

Лоран медленно повернул голову ко мне. Смотрел слишком внимательно.

– Добровольно?

– Почти.

Он сел без дальнейших комментариев. Прочитал список. Перевернул. Дочитал продолжение. Вернулся к началу. Потом совершенно спокойно забрал половину: счета поставщиков, два договора, проверку складов, переписку с городской лавкой и ещё несколько пунктов. Я ждала возражений. Их не было. Это было подозрительно.

– Вы справитесь? – спросила я.

– Да.

– Точно?

– Госпожа, я занимался этим до вашего возвращения к работе.

Оказывается, пять лет назад дом существовал не только благодаря мне. Неприятное открытие. Я смотрела на него. Он сложил бумаги.

– Что?

– Ничего.

– Опасное слово.

Я нахмурилась.

– Вы тоже?

– Живу рядом с вашими детьми.

Справедливо. Лоран уехал со стопкой бумаг.

На следующий день никто не сообщил о разорении. Производство не остановилось. Работники не подняли восстание. Склады не исчезли. Лоран прислал два вопроса. Оба можно было решить без моего личного присутствия. Это оказалось почти оскорбительно. Мир функционировал без постоянного контроля с моей стороны. Очень плохо для самолюбия. Очень хорошо для здоровья. До отъезда Виолетты оставалось меньше месяца. И впервые у меня появился шанс проводить её в академию, не доказывая дочери собственным обмороком, что она ошиблась, решив уехать.

На четвёртой неделе Элиза сказала, что начнёт снимать внешний узел моего ритуала. Не весь. Один слой. К этому времени я уже могла просидеть десять минут, не убегая мыслями в работу. Не всегда. Могла сказать «семь», если боль была семью. Не сначала «четыре», потом «пять», потом после долгих переговоров «возможно, семь». Сразу. Ела перед занятиями. Пила воду. Иногда даже спала больше пяти часов. Однажды проспала целых семь часов. Утром я проснулась в ужасе, потому что решила, что проспала что-то важное. Ничего не произошло. Мир снова оказался удивительно самостоятельным. Виолетта уже держала открытыми два сундука и утверждала, что вещей слишком много. Я утверждала, что травяных сборов слишком мало. Мы обе были неправы. По мнению Элизы, этого хватало, чтобы перейти к настоящей магии. По моему – месяц был потрачен на совершенно очевидные вещи, но обмороки стали реже. Руки почти перестали неметь. Сердце всё ещё болело, но приступы стали короче. Спорить было сложнее.

Мы стояли в центре зала. На этот раз стул находился внутри защитного контура. Я заметила это ещё от двери. Сразу напряглась. Контур был начертан тонкими синими линиями. Без серебра. Без печатей Совета. Без металлических креплений. И главное – не замкнут. Возле двери оставался разрыв. Достаточно широкий, чтобы пройти. Я посмотрела на него. Потом на Элизу. Она заметила, что я заметила.

– Можно выйти в любой момент.

– Я знаю.

– Скажите вслух.

Я вздохнула. Ненавидела подобные упражнения. Они казались слишком простыми. Почти детскими. И почему-то именно поэтому работали.

– Я могу выйти в любой момент.

– Хорошо.

В груди стало немного свободнее. Совсем чуть-чуть, но стало. Я села на стул. Посмотрела на линию разрыва. Она оставалась на месте. Выход. Не теория. Не обещание. Физический проход.

– Будет больно? – спросила я.

– Да.

Очень обнадёживающе.

– Насколько?

– Не знаю.

Опасное слово. Я посмотрела на неё. Элиза выдержала взгляд.

– Но остановимся раньше, чем вы потеряете контроль.

– Насколько раньше?

– Настолько, насколько вы скажете.

Вот. Опять это. Ответственность. Согласие. Стоп. Слишком много новых привычек для одного месяца. Я посмотрела на разрыв в контуре. Потом на свои руки. Потом снова на Элизу.

– Хорошо.

Она не начала сразу.

– Что именно хорошо?

Я почти закатила глаза.

– Я согласна.

– На что?

Конечно. Условия. Теодор бы гордился.

– На снятие одного внешнего слоя. Только одного. До первого моего «стоп».

Элиза кивнула.

– Теперь можно начинать.

И почему-то только после этих слов я поняла, что всё предыдущее действительно было подготовкой. Не к магии. К праву остановить её. Элиза не извинялась за отсутствие точного ответа.

– Может быть больнее ритуала?

Элиза даже не задумалась.

– Нет.

Я посмотрела на неё.

– Вы уверены?

– Почти.

– Очень успокаивает.

– Могу солгать.

– Не нужно.

– Тогда придётся оставить «почти».

Опасное слово. Но, как я уже успела понять, у Элизы оно означало не попытку уйти от ответа. Просто признание, что магия – это магия, а не бухгалтерская ведомость, где всё можно свести до последней монеты. Хотя даже бухгалтерские ведомости иногда лгали. Особенно если их составляли поставщики зимнего корня.

Элиза встала напротив меня. Я сидела внутри защитного контура. Разрыв возле двери оставался открытым. Я видела его краем глаза. Могла выйти в любой момент. Никто не закроет линию. Никто не скажет, что решение уже принято.

Элиза подняла руки. Ладони остановились возле моей груди не касаясь платья. Даже ткань между нами казалась лишней. От кончиков её пальцев медленно протянулись светлые линии. Не белые, скорее серебристые с лёгким голубым оттенком. Они двигались осторожно. Не рвались вперёд. Не искали вход. Просто приближались. Одна коснулась внешнего узла. Воздух передо мной задрожал. Я почувствовала знакомое давление. Не боль. Пока. Пространство вокруг тела будто стало плотнее. Потом проявились линии. Чёрные. Сначала одна. Потом вторая. Ещё. Они появлялись прямо в воздухе вокруг меня. Я перестала дышать. Клетка. Я видела её раньше. Во время ритуала. В обрывках. Отдельными нитями. Чёрными полосами, исчезавшими прежде, чем успевала понять, куда они уходят. Теперь впервые увидела всю конструкцию полностью и сразу захотела больше никогда её не видеть. Она окружала резерв. Не просто обвивала. Пронизывала. Поднималась от основания позвоночника. Шла вдоль спины. Расходилась к плечам. Замыкалась вокруг сердца. Некоторые линии уходили глубже. В мышцы. В кости. Я почувствовала их одновременно с тем, как увидела. Словно тело вдруг вспомнило каждую точку, к которой когда-то привязали магию. Несколько слоёв. Сначала я даже не могла понять, где заканчивается один и начинается другой.

Элиза слегка изменила положение ладони. Светлые линии разошлись, и структура стала яснее. Самый внутренний слой был тонким, почти прозрачным. Он был не чёрным, а каким-то серым с серебристыми вкраплениями. Детский барьер. Старый. На нём были знаки Совета. Тот самый круг с тремя линиями. И рядом – родовые символы. Некоторые я знала. Другие видела впервые. Они были маленькими. Почти незаметными. Но располагались в самых важных местах. Возле основных каналов. У основания шеи. По линии сердца. Там, где детское тело потом должно было расти. Я почувствовала тошноту. Барьер не просто стоял внутри меня двадцать лет. Он был встроен, пока я ещё росла. Поэтому рос вместе со мной. Подстраивался. Удлинялся. Вплетался глубже. Как если бы вокруг молодого дерева обмотали проволоку, а потом оставили. Дерево выросло, а проволока осталась внутри ствола. А поверх неё был второй слой. Мой. Толстые чёрные линии. Грубее. Сильнее. Не такие аккуратные. Местами они были почти рваными. Созданными не мастерством. Кровью. Страхом. Паникой. Собственной волей. Я наложила их поверх старого каркаса пять лет назад. Не понимая, что делаю. Просто знала одно: закрыть, спрятать, не дать выйти. Я усилила клетку, которую другие когда-то построили внутри меня. Очень разумно. Как обнаружить, что дверь плохо запирается, и заколотить её досками с обеих сторон. Сверху шла ещё одна нить. Тонкая. Совсем другая. Багровая. Возле сердца почти золотая. Она была вплетена в узел и уходила куда-то дальше. За стены мельницы. За лес. За горизонт. На юг. Мне не нужно было спрашивать. Я знала. Гермонд. Истинная связь. Даже сейчас она существовала. Тонкая, но живая. Я смотрела на неё слишком долго.

– Это я сделала? – спросила тихо.

Ответ знала. Всё равно спросила. Элиза рассматривала багровую нить очень внимательно, но не касалась.

– Да.

Одно слово без осуждения. Это почему-то было хуже.

– Можно убрать связь?

Я спросила слишком быстро. Мне хотелось, чтобы её не было совсем. Чтобы после открытия клетки Гермонд ничего не почувствовал. Не проснулся среди ночи. Не остановился посреди разговора. Не понял, что со мной что-то происходит. Не приехал. Не потребовал объяснений. Не решил, что раз метка отозвалась, значит, он снова получил право участвовать. Элиза качнула головой.