Текст книги "Запертый огонь (СИ)"

Автор книги: Анна Жар

сообщить о нарушении

Текущая страница: 32 (всего у книги 41 страниц)

– И расстояние исчезло.

– Да.

Сад. Ограда. Лес. На один момент пространство между ними перестало существовать правильно. Я оказалась дальше, чем должна была.

– А стена?

Натали помолчала.

– Часть дома переместилась вместе с тобой.

Я посмотрела на неё.

– Часть дома.

– Да.

Пауза.

– Большая?

– Достаточно.

Почему-то именно эта формулировка вызвала почти нервный смех. Очень в духе нашей семьи. В пять лет первый серьёзный магический выброс. Результат – ребёнок в лесу и часть дома решила сопровождать. Чашка в стене на втором месяце обучения теперь выглядела почти скромно.

– То есть с чашки я всё-таки начала не впервые.

Элиза подняла бровь.

– Что?

– Ничего.

Я покачала головой.

– Продолжай.

Натали смотрела на меня так, будто не была уверена, можно ли сейчас смеяться. Можно. Немного. Иначе некоторые воспоминания слишком быстро становились похожими на могилу.

– Пространство подчинилось твоему желанию, – сказала она. – Ты ещё не умела отделять предмет от пути.

Вот. Как чашка. Если тянуть предмет, он идёт вместе с пространством. Иногда в стену. Иногда на крышу. Иногда вместе со стеной. Я в пять лет просто выбрала более крупный учебный материал. Очень амбициозный ребёнок.

– Кто-нибудь пострадал?

Вот главный вопрос. Если был ранен человек, страх взрослых можно было хотя бы понять. Не оправдать всё. Для начала понять.

– Никто.

Я посмотрела прямо.

– Совсем?

– Совсем.

– Слуги?

– Нет.

– Кто-нибудь на дороге?

– Нет.

– Я?

– Ты испугалась. Но физически не пострадала.

– Почему тогда вызвали их?

– Твой отец, – Натали опустила взгляд.

Конечно. Не испуганные слуги. Не она. Он.

– Сразу?

– В тот же день.

Я смотрела.

– Даже не попробовал найти наставника?

– Он боялся.

– Меня?

Натали замолчала. Вот это молчание мне не понравилось.

– Дара Ноарфламм.

– То есть меня.

– Аннета…

– Дар в тот момент находился во мне. Разница довольно теоретическая.

Она не стала спорить. Хорошо.

– К тому времени уже начались переговоры с семьёй женщины, на которой он позже женился.

Я нахмурилась.

– Подожди.

Вот теперь не эмоция. Хронология.

– Мне пять.

– Да.

– Вы ещё женаты.

– Да.

– Второй барьер появился после вашего развода, когда мне было семь.

– Да.

– Но переговоры с её семьёй уже шли?

Натали медленно кивнула.

– Начинались.

Я откинулась на спинку кресла. Несколько секунд просто смотрела. Очень интересно. Семейная история внезапно становилась ещё хуже. Что казалось почти технически невозможным.

– То есть мой отец успевал одновременно быть женатым, договариваться о следующем браке и решать, насколько опасна дочь для будущего контракта?

Натали закрыла глаза. Элиза посмотрела на меня.

– Судя по документам, да.

Я покачала головой.

– Какая удивительная способность к многозадачности.

Натали невольно выдохнула. Почти смешок. Очень короткий. Я посмотрела на неё.

– Нет, серьёзно. Я иногда не успеваю одновременно проверить производство и узнать, где Софи. А человек каким-то образом вёл брак, новый брачный контракт и магическую изоляцию ребёнка.

Элиза сухо заметила:

– Возможно, поэтому ни одну задачу не выполнил хорошо.

Я повернулась к ней. Пауза.

– Это была шутка?

– Нет.

Вот теперь рассмеялась я. Совсем немного. Даже Натали улыбнулась на несколько секунд. Потому что хронология действительно имела значение. В пять лет – первое проявление. Страх отца. Совет. Мягкий барьер. Одновременно уже начинались переговоры о новой семье. В семь – развод завершён. Отец живёт отдельно. Новый контракт становится реальностью. И тогда он требует усиления. Теперь картина складывалась. Очень неприятная. Но впервые – последовательно.

– Он ещё был женат на тебе?

Натали чуть задержалась с ответом. Совсем немного. Но после вчерашнего вечера я уже научилась различать её паузы. Были паузы, в которых она вспоминала. Паузы, в которых выбирала слова. И паузы, в которых очень надеялась, что я не задам следующий вопрос. Эта относилась к третьим.

– Формально, – сказала она. – Но уже жил отдельно.

Я медленно кивнула. Значит, новая жизнь началась ещё до того, как закончилась старая. Очень эффективно. Некоторые люди сначала закрывают одну дверь, потом открывают следующую. Мой отец, видимо, предпочитал держать открытыми обе. Чтобы не терять время. Мой дар проявился в исключительно неподходящий момент. Пятилетняя дочь. Редкая магия. Старый род. Новый брачный контракт. Будущая семья. Семья женщины, на которой он собирался жениться, вполне могла задать вопросы. Наследственность. Риски. Стабильность линии. Вероятность появления похожего дара у будущих детей. Очень романтично. Прямо представляю переговоры:

«Какое приданое?»

«Какие земли?»

«И, кстати, ваша старшая дочь случайно не умеет складывать дома внутрь пространства?»

Я посмотрела на Натали.

– То есть моя сила могла помешать ему выгодно жениться.

Она не стала возражать.

– Да.

Вот так просто. Без магической философии. Без великой угрозы миру. Пятилетнюю девочку решили ограничить, потому что её способности могли осложнить взрослому мужчине новый брак. В документах это называлось безопасностью. Очень полезное слово. Им можно прикрыть почти всё.

– Что сказал Тарс?

В то время Орвен Тарс ещё не был магистром. Молодой эксперт. Перспективный. Очевидно, уже тогда прекрасно умел делать страшные вещи очень аккуратным почерком. Его линии находились в первом слое барьера.

– Что дар редкий, – сказала Натали. – Сильный. Неустойчивый. Что нужен временный барьер до начала обучения.

Временный. До начала обучения. Очень разумная формулировка. Почти заботливая. Если не знать, что обучение так и не началось.

– Оно началось?

Я уже знала ответ. Спросила только потому, что некоторые вещи необходимо услышать вслух. Особенно если потом собираешься несколько лет злиться правильно.

– Нет.

Элиза перестала перелистывать документы. Я посмотрела на мать.

– Почему?

Натали молчала. Вот опять. Пауза третьего типа.

– Почему?

Мой голос прозвучал жёстче. Не громче. Громкость мне вообще всё реже требовалась. Очень удобно. К тридцати восьми годам я наконец научилась пугать людей обычным тоном.

– Твой отец отказался оплачивать наставника.

Я моргнула.

– Что?

– Он сказал, что после установки барьера необходимость исчезла.

Несколько секунд я ничего не чувствовала. Потом рассмеялась без звука. Просто воздух вышел из груди. Губы растянулись. Веселья не было. Хотя логика получилась почти комической. Сначала отец настоял на временной клетке до обучения. Потом отказался оплачивать обучение, потому что клетка работала. Идеальная система. Проблема перестала быть заметной. Следовательно, проблемы нет. Это примерно как заколотить дверь в комнату с протекающей крышей и объявить ремонт завершённым, потому что внутрь больше никто не заходит.

– Очень удобно, – Натали молчала. – Сначала «временно, пока не научится».

Я загнула палец.

– Потом «учиться не нужно, потому что временное ограничение справляется».

Второй.

– Потом прошло тридцать лет.

Третий.

– Последовательная стратегия.

Элиза сухо заметила:

– С административной точки зрения довольно типичная.

Я посмотрела на неё.

– Вы пытаетесь сделать мне лучше?

– Нет.

– Хорошо. А то я испугалась.

Уголок её губ дрогнул совсем немного. Я снова посмотрела на Натали.

– А ты?

Она выпрямилась, будто ждала именно этого.

– У меня не было доступа к его средствам. После развода…

– Ты могла искать.

Слова вышли быстрее, чем успела сделать их мягче. Не стала возвращать. Пусть лежат. Иногда мягкость – просто ещё один способ не договорить.

– Как я.

Натали побледнела. Я знала, что бью точно. И знала, что сравнение не совсем справедливое. Я была взрослой. У меня были дети. Дом. Хоть какие-то связи. Она тогда тоже оказалась без привычной опоры. Но боль редко приходит с приложением, где указано, какие обвинения допустимы.

– Деньги можно было заработать, – продолжила я. – Продать украшения. Найти наставника без титула. Договориться об оплате частями.

Я посмотрела на Элизу.

– Я вообще нашла своего наставника на дороге после обморока.

Элиза подняла бровь.

– Очень профессиональный способ поиска специалиста.

– Зато сработало.

– Случайно.

– Тем более экономно.

Натали почти улыбнулась. Почти. Я снова стала серьёзной.

– Ты могла хотя бы попытаться.

Тишина. Жестоко? Да. Но правда редко приходит с хорошими манерами. Я знала, что такое остаться без доступа к деньгам мужа. Знала страх. Бедность. Неуверенность. Нежелание доверять незнакомому магу собственного ребёнка. Все причины существовали. Но существовали и варианты. Плохие. Рискованные. Унизительные. Дорогие. Но были. Натали кивнула. Приняла.

– Да. Могла.

– Не нашла.

– Нет.

Одно слово. Без оправдания. И почему-то именно это делало его тяжелее.

– Почему?

Она долго смотрела на кольцо рода Ноарфламм. На чёрный камень. На знак рода, который, судя по всему, прекрасно справлялся с символическим значением и гораздо хуже – с практической защитой членов семьи.

– Я боялась, что снятие барьера вернёт опасность.

Я молчала.

– Что ты не справишься.

Пауза.

– Что кто-нибудь пострадает.

Пауза.

– Что Совет решит забрать тебя.

Она подняла взгляд.

– Я выбрала тишину.

Очень знакомый выбор. Не трогать опасное. Не задавать вопросов. Не проверять. Не открывать клетку. Надеяться, что ребёнок приспособится. Семейная традиция номер два. Первая – исчезать без предупреждения. Вторая – принимать решения за других, потому что так спокойнее.

– За меня, – сказала я.

– Да.

Всё снова упиралось в это. Все выбирали за меня. Отец. Совет. Натали. Потом Гермонд. Он решал, когда приезжать. Когда отвечать. Что считать достаточной поддержкой. Какие вопросы по Теодору следует передать секретарю. А потом я сама решила за своих детей. Провела ритуал. Вплела истинную связь. Заперла собственную магию так крепко, что сердце однажды решило прекратить участие в проекте. И даже тогда не спросила себя: «Ты вообще хочешь жить?». Возможно, именно поэтому признание Натали причиняло столько боли. Я повторила её решение. С другими причинами. Из любви. Из страха. Чтобы защитить детей. Но результат был слишком знакомым. Я выбрала за себя будущую. Так же, как когда-то взрослые выбрали за пятилетнюю меня.

Комната стала тесной. Не магически. Пока. Давление поднялось от груди к плечам. Крылья захотели раскрыться. Я почувствовала их очень ясно. Суставы. Перья. Размах. Могла позволить. Элиза бы не остановила. Но мы сидели в кабинете. Здесь был стол. Четыре стула. Шкаф с документами. Чернильница. Три стопки бумаг. И несколько очень хрупких предметов, которые никак не участвовали в семейном конфликте и не заслуживали быть уничтоженными. Я удержала крылья не из страха, а из-за мебели. Вот он настоящий прогресс. Полгода назад я подавляла силу, потому что боялась себя. Теперь – потому что не хотела потом собирать бумаги с пола. Элиза заметила. Посмотрела на мои плечи. Потом на стол.

– Разумно.

– Спасибо.

– Особенно чернильница.

– Я тоже о ней подумала.

– Очень большой прогресс.

Натали переводила взгляд между нами. Наверное, пыталась понять, когда разговор о тридцатилетней магической травме успел превратиться в обсуждение безопасности канцелярских принадлежностей. В нашей семье всё было возможно. Я выдохнула.

– Второй слой.

Элиза сразу вернулась к документам.

– Через два года после первого, – сказала Натали. – После официального развода.

Мне было семь. Возраст Теодора. Опять. Очень неудобная точка сравнения.

– Отец потребовал убрать любые сигналы дара, которые могли вызвать родовой скандал.

Первый слой ограничивал всплески. Второй должен был сделать меня незаметной. Не слабее. Незаметнее. Заглушить силу настолько, чтобы другой сильный род не почувствовал, что внутри ребёнка существует нечто редкое.

– И истинную связь, – сказала Элиза.

Комната замолчала. Я посмотрела на неё. Она держала лист из третьего протокола. Палец лежал на строке: «Подавление сопряжённого отклика».

– Объясните точно.

Я уже догадывалась. Но после бессонной ночи над бумагами больше не собиралась строить выводы из догадок.

– Это формулировка, которую использовали для связи истинной пары.

Тишина. Натали побледнела. Она либо не понимала смысла этой строки раньше. Либо понимала технический термин, но не знала, к чему он относится. Я посмотрела на Элизу.

– С кем?

Она провела пальцами над листом не касаясь. Будто даже копия сохраняла часть магического рисунка.

– След драконий.

Сердце ударило сильнее.

– Гермонд?

– Скорее всего.

Скорее всего. Я уже начинала подозревать, что главной угрозой моей психике является не Совет, а осторожные формулировки специалистов.

– Насколько «скорее всего»?

– Настолько, насколько можно определить по копии тридцатилетнего документа.

– То есть?

– Очень вероятно.

– Прекрасно. Ещё одно опасное выражение.

Элиза не отреагировала. Я смотрела на бумагу. Имени Гермонда там не было. Только описание. Драконий отклик. Сопряжённый. Сильный. Потенциально способный вмешаться.

– Они знали?

– Не обязательно конкретного человека, – сказала Элиза. – Но видели, что структура вашего дара формирует парный отклик на драконью линию.

Истинная связь существовала до знакомства. Не полностью. Не как любовь. Не как готовая нить с именем. Скорее возможность. Направление. Магическая совместимость, которая однажды должна была найти вторую сторону. И Совет это увидел. После чего решил закрыть. Очень заботливо. Они вмешались в мою личную жизнь примерно за десять лет до того, как она началась. Я посмотрела на Натали.

– И подавили.

– Да, – сказала Элиза.

– Зачем?

Натали ответила первой:

– Чтобы другой сильный род не получил права вмешиваться в твоё воспитание.

Я медленно повернула голову.

– Отец хотел единоличный контроль?

– Да.

Я засмеялась на этот раз уже почти нормально.

– Человек, который жил отдельно.

– Да.

– Готовился к другому браку.

– Да.

– Отказался оплачивать наставника.

Натали промолчала.

– Но при этом был очень обеспокоен, чтобы никто другой не получил права мной заниматься.

Элиза сказала:

– Родовые права для некоторых людей важнее присутствия.

Вот. Очень точная формулировка. Гермонд тоже долго считал, что отцовство прекрасно помещается в документы. Фамилия. Деньги. Отчёты. Право задавать вопросы. Присутствие, видимо, относилось к дополнительным услугам. Я снова посмотрела на строку.

– Значит, Гермонд не распознал меня из-за барьера.

Вспомнила первые годы брака. Иногда он смотрел странно. Слишком долго. Будто пытался услышать звук за стеной. Дракон реагировал. Что-то внутри него знало. Но связь не раскрывалась полностью. Я тогда решила, что он просто холодный. Это объяснение оказалось очень удобным и, как выяснилось, только частично правильным.

– Вероятно, – сказала Элиза.

Я вздохнула.

– Конечно.

– У меня нет доказательства, что барьер полностью блокировал распознавание.

– Но мог.

– Да.

– И сильно мешал.

– Почти наверняка.

Я посмотрела на неё.

– Вы сегодня особенно богаты опасными выражениями.

– Потому что документы неполные.

Непробиваемая женщина.

– Это его оправдывает?

Вопрос прозвучал быстрее, чем я решила задать. И относился не только к Элизе. Ко мне. К Гермонду. К детям. Если связь заглушили… Если он действительно не мог понять… Сколько вины исчезает? Элиза ответила сразу:

– Нет.

Я посмотрела на неё.

– Почему?

Хотела услышать границу. Где заканчивается чужое вмешательство и начинается его выбор.

– Барьер может объяснить, почему Гермонд не распознал истинную пару, – она положила лист. – Не объясняет, почему редко приезжал к детям.

Первое.

– Не объясняет развод через юриста.

Второе.

– Не объясняет пять лет молчания.

Третье.

– И не объясняет, почему, когда связь всё-таки пробивалась достаточно сильно, он не попытался разобраться.

Вот. Я выдохнула. Правильный ответ. Не превращал Гермонда в невиновную жертву Совета. Но и не обвинял его в том, чего он действительно мог не знать. Две правды. Очень неудобная вещь. Я предпочитала одну. Одна легче помещается в голове. Барьер украл у него возможность нормально распознать связь. Он сам не построил связь с детьми. Одно не отменяло другого.

– Она ещё существует?

– Да.

Я и сама знала. Чувствовала. Теперь особенно хорошо. Тонкая линия. Тёплая. Глубокая. Вплетённая в остатки узла. Иногда натягивалась, когда мне становилось больно. Иногда отзывалась на страх. Иногда в ней появлялся чужой жар.

– Он чувствует?

– После снятия слоёв – всё сильнее.

Я посмотрела в окно. Где-то далеко Гермонд мог просыпаться от моей боли. Чувствовать крылья. Тревогу. Чёрное пламя. Не понимать или уже прекрасно понимать.

– Может приехать?

– Физически? – Элиза посмотрела внимательнее.

– Нет.

Потому что физически Гермонд всегда мог приехать. Дороги существовали. Экипажи существовали. Деньги у него точно существовали. Иногда мне казалось, что они существовали у Гермонда особенно убедительно.

– Из-за связи.

– Может.

Неприятно.

– Только из-за неё?

– Не могу знать его мотивы.

Конечно. Ещё одно место, куда магическая диагностика не распространялась. Чужая голова. Очень жаль.

– Если приедет сейчас, как мне понять почему?

– Спросить.

Я посмотрела на Элизу.

– Вы сегодня особенно жестоки.

– Вы хотели точные ответы.

– Хотела.

– Вот.

Неприятная последовательность. Я отвернулась.

– Тогда я не хочу.

Элиза слегка наклонила голову.

– Чего?

– Чтобы он приехал только потому, что дракон тянет.

Не потому, что Теодор ждал. Не потому, что дочери выросли. Не потому, что ему понадобилось узнать, как они живут. Не потому, что я человек. Только потому, что пробуждённая магическая связь наконец стала достаточно громкой.

– Вы не можете управлять его причиной, – сказала Элиза. – Только своей реакцией.

Конечно. Опять границы. Я встала. Сидеть больше не хотелось. Подошла к окну. Во дворе были дети. Софи бежала через дорожку. За ней развевалась синяя лента. Насколько я помнила, вчера эта лента принадлежала Луизе. То есть происходило новое преступление. Афина шла медленно. Несла корзину с травами. Смотрела под ноги. Теодор стоял возле ступеней с тетрадью. Очень прямой. Вероятно, уже документировал незаконное перемещение ленты.

Мои. Все мои. Не Совета. Не рода Ноарфламм. Не рода де Фенуар. Не приложений к старым договорам. Мои дети.

– Что делать с Советом?

Нужно было решить до приезда Тарса. Не после того, как он войдёт. Не после того, как положит на стол готовое распоряжение. Раньше. Вот чему Элиза всё-таки меня научила.

– Подать заявление на пересмотр, – сказала она. – До проверки.

Я обернулась.

– Официально?

– Да.

– Потребовать отмены старых ограничений?

– Да.

– Их это не спровоцирует?

Я уже знала ответ. Но иногда человеку нужно услышать неприятность вслух, чтобы потом не притворяться удивлённым. Элиза посмотрела прямо.

– Их уже спровоцировало ваше выздоровление.

Я замерла. Не нападение. Не нарушение. Не угроза. Выздоровление. Я становилась неудобной, потому что переставала медленно умирать внутри конструкции, которую они считали стабильной. Это было почти смешно. Если бы не было так страшно. Натали добавила:

– Документы помогут доказать, что первоначальный барьер не имел достаточного основания.

Никто не пострадал. Обучение не предоставили. Временная мера осталась на десятилетия. Потом её усилили. Не из-за нового происшествия. Из-за интересов отца.

– Но его подпись действительна, – сказала я.

Пока он не откажется. Не подтвердит нарушения. Или пока не будет доказано, что подписывал в конфликте интересов.

– Тогда вызовем его, – сказала Натали.

– Нет.

Ответ опять вышел раньше мысли. Мать вздохнула.

– Аннета.

– Я не поеду к нему.

– Никто не предлагает.

– Не буду просить признать меня дочерью.

– Не нужно.

– Не пойду в его новый дом.

– Тоже не нужно.

– Не буду стоять перед другой семьёй и объяснять, что мне нужна помощь.

Натали спокойно ждала пока я выскажусь. Потом сказала:

– Нужно только заставить его отвечать за подпись.

Вот оно это другое. Не любовь. Не семья. Не признание. Ответственность. Он мог сколько угодно не считать себя моим отцом. Но подпись оставалась его. Очень неудобная вещь – письменные документы. Особенно когда человек привык исчезать.

Я долго молчала. Смотрела на Теодора. Он поднял голову к окну. Возможно, почувствовал мой взгляд. Не помахал. Просто проверил, что я на месте и снова опустил голову к записям. Если отец приедет, это не станет семейным возвращением. Ему не откроют детские комнаты. Не посадят во главе стола. Никто не назовёт его дедом только потому, что он появился. Он будет стороной договора. Человеком перед своей подписью.

– Хорошо.

Натали удивилась. Даже Элиза подняла взгляд на меня. Похоже, все ожидали минимум ещё десять минут сопротивления. Я тоже ожидала этого сопротивления. Видимо оно не оправдало наших ожиданий.

– Хорошо? – переспросила мать.

– Да.

– Он может отказаться.

– Пусть.

Я повернулась.

– Тогда будет письменный отказ.

Элиза кивнула.

– Именно.

Документ о том, что человек, сохранивший родовые права, отказался участвовать в пересмотре собственного решения. Совету станет значительно сложнее рассказывать о его продолжающейся ответственности. Очень красиво. Иногда бюрократия всё-таки кусала своего хозяина.

Мы начали составлять заявление. Долго. Очень долго. Я уже подозревала, что Совет использует сложные формулировки не для точности, а чтобы противник умер от старости раньше, чем закончит первый абзац. Элиза диктовала юридические обороты. Натали находила номера протоколов. Я писала. Иногда спорила.

– «Прошу рассмотреть…»

– Нет, – сказала Элиза.

– Почему?

– Вы не просите.

Очень хорошо. Я зачеркнула.

– «Считаю необходимым…»

– Слабо.

– Вы очень требовательны к глаголам.

– Совет тоже.

Попробовала снова. Каждая фраза должна была опираться на документ. Дата первого проявления. Отсутствие пострадавших. Временный характер первого барьера. Отсутствие обещанного обучения. Усиление через два года. Конфликт интересов отца. Подавление истинной связи. Сохранение родовой ответственности без фактического участия подписанта в моей жизни. Потенциальный риск для детей. Я писала. Перо несколько раз останавливалось. Рука дрожала. Не от боли, а от того, что каждый пункт возвращал мне право говорить о собственном теле в первом лице. Не: «Объект Аннета Ноарфламм». А: «Я». Очень маленькое слово. Но Совет почему-то избегал его тридцать лет. В конце мы дошли до главного требования. Я прочитала вслух:

– «Требую пересмотра законности барьера, установленного на мне в возрасте пяти лет, отмены всех действующих ограничений, не подтверждённых моим совершеннолетним согласием, а также прекращения распространения старых родовых соглашений на моих детей».

Элиза кивнула. Натали тоже. Я перечитала ещё раз. Не «прошу». Не «надеюсь на содействие». Не «буду благодарна за рассмотрение». Требую. Красивое слово. Немного грубое. Мне понравилось.

Я перевернула лист. Поставила подпись – Аннета де Фенуар. Не Ноарфламм. Не потому, что отказывалась от крови. Ноарфламм был моей магией. Чёрным пламенем. Крыльями. Пространством. Но не подписью отца. Не клеткой. Не словом «объект».

Я.

Чернила блестели. Мы подождали, пока высохнут. Никто не торопил. Натали смотрела на подпись. Наверное, вспоминала документы, где рядом с моим именем расписывались другие. Когда-то за меня. Теперь – я сама.

– Ты когда-нибудь захочешь его увидеть? – спросила она.

Не «увидишь». Не «позволишь приехать». Захочешь. Я посмотрела на свою подпись. Представила отца. Лицо помнила плохо. Голос значительно лучше. Спокойный. Холодный. Уверенный. Он говорил, что я не должна проявляться. Что нестабильность создаёт проблемы. Что есть другая семья. Хотела ли я увидеть, каким он стал? Спросить? Ударить? Показать ему крылья? Последнее внезапно показалось особенно привлекательным. Очень по-взрослому.

– Не знаю.

Опасное слово, но честное. Иногда «не знаю» было не способом спрятаться. Просто местом, где решение ещё не появилось. Натали кивнула. Потом спросила тише:

– А меня?

Я подняла глаза. Она уже была здесь. Провела ночь в моём доме. Принесла документы. Рассказала правду. Согласилась с обвинениями, от которых могла защищаться. Не требовала детей. Не требовала прощения. Это не возвращало одиннадцать лет. Но отличалось от молчания.

– Ты уже здесь.

Натали сжала пальцы.

– Это не ответ.

– Знаю, – я помолчала. – Пока другого нет.

Не прощение. Не разрешение остаться. Не изгнание. Граница. Натали кивнула. Приняла. И даже не спросила точного срока. Теодор, вероятно, был бы недоволен. Но, возможно, после краткого объяснения допустил бы исключение.

Через час заявление отправили. Лоран подготовил три копии. Одну оставили в нашем архиве. Вторую официальный посыльный повёз в окружное представительство Совета с обязательной отметкой о принятии. Третью запечатали отдельно. Для отца. В его новый дом. К его новой семье. Я не знала имени женщины, ради брачного контракта с которой когда-то усилили мой барьер. Не знала имён их детей. Не знала, кто примет письмо. Слуга. Управляющий. Возможно, сама хозяйка дома. Но конверт всё равно войдёт туда. На печати будет моя фамилия – Де Фенуар. Его передадут человеку, который больше двадцати лет не писал дочери. Впервые за все эти годы он получит от меня письмо. Не просьбу. Не поздравление. Не попытку вернуть отношения. Официальное требование. Ответить за подпись. Иногда семейные встречи начинались с объятий. У нас – с зарегистрированного уведомления.

Что ж. Каждому роду свои традиции.