Текст книги "Запертый огонь (СИ)"

Автор книги: Анна Жар

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 41 страниц)

Глава 2. Подарок вместо любви

Глава 2. Подарок вместо любви

Аннета

Письмо Гермонду я переписывала четыре раза.

Первый вариант получился слишком сердитым. В нём были слова «невыносимо», «безответственно» и один раз – «если ты вообще помнишь». Последнюю фразу я зачеркнула так сильно, что перо прорвало бумагу. Чернила расплылись по столу, оставив пятно, похожее на раздавленного жука.

Второй вариант был спокойнее. Настолько спокойнее, что я звучала как управляющий, требующий срочного ремонта амбара. В нём имелись даты, перечень необходимых расходов, приблизительная стоимость работ и обстоятельное описание состояния восточной кровли. Не хватало только таблицы с количеством протечек на квадратный локоть.

Третий напоминал просьбу о милостыне. Я трижды употребила слово «прошу», дважды – «надеюсь» и закончила письмо фразой о том, что дети будут счастливы хотя бы ненадолго увидеть отца. Когда перечитала, захотелось сжечь его вместе со столом.

Четвёртый был безупречным. Именно поэтому я его ненавидела.

«Гермонд.

Восьмого числа мы отмечаем день рождения Софи. Дети будут рады тебя видеть.

Кроме того, мне необходимо обсудить с тобой содержание поместья, ремонт северных окон и состояние восточной кровли.

Аннета».

Коротко. Спокойно. Без обвинений. Без лишних эмоций. Без единого слова, которое могло бы дать ему возможность ответить, что я снова драматизирую. Без упоминания о том, что Софи уже неделю спрашивала, какой торт любит отец.

Сначала она хотела шоколадный. Потом решила, что взрослые мужчины наверняка предпочитают ореховый. Вчера Луиза объяснила ей, что орехов в доме осталось слишком мало даже для небольшого пирога, и Софи великодушно согласилась на яблочный. Сегодня утром она спросила, можно ли положить внутрь яблочного торта кусочек мяса.

– Папа любит мясо, – объяснила дочь.

Луиза после этого долго смотрела на меня. Я пообещала, что торт останется тортом.

В письме не было ни слова о Виолетте, которая делала вид, что ей всё равно. Она больше не спрашивала, приедет ли отец. Когда Софи начинала рассуждать о пони, подарках и праздничном ужине, Виолетта поджимала губы и уходила. Иногда – читать. Иногда – заниматься музыкой. Иногда просто закрывалась у себя. Разумеется, ей было не всё равно. Именно поэтому она каждый раз замолкала, услышав на дороге шум колёс.

В письме не было напоминания о том, что Гермонд видел Теодора только два раза за полгода его жизни. Первый раз – в день рождения. Второй – почти два месяца назад. Два посещения за шесть месяцев. Если бы речь шла о проверке отдалённого склада, даже это считалось бы недостаточной внимательностью.

Но Теодор был не складом. Хотя Гермонд, вероятно, предпочёл бы склад. Склады не плакали, не тянули за воротник и не требовали брать их на руки. Состояние склада можно было изложить в отчёте, снабдить цифрами и передать управляющему.

Я перечитала письмо. В кабинете было тихо. Из коридора доносились голоса слуг, где-то наверху простучали маленькие быстрые шаги, а за окном ветер шевелил голые ветви старого вяза. Одна из веток скребла по стеклу с таким упорством, словно тоже хотела обсудить состояние поместья.

Потом я добавила:

«Теодор заметно вырос».

Отодвинулась и посмотрела на строку. Глупо. Разумеется, он вырос. Младенцы обычно этим и занимаются. Даже Гермонд должен был понимать основные свойства детей. Хотя временами я в этом сомневалась. Я зачеркнула строку. Посмотрела на зачёркнутые слова. Потом написала снова. Теперь фраза выглядела ещё более жалко. Как будто я пыталась заманить мужа домой ростом собственного сына.

Я сложила письмо, запечатала и позвонила в колокольчик, который издал тонкий металлический звук. Почти сразу за дверью послышались шаги. Лоран вошёл так быстро, будто всё это время стоял в коридоре и ждал, когда в доме возникнет очередная проблема, требующая человека с хорошим почерком, ясной головой и неприятной осведомлённостью о состоянии наших финансов.

В то время, когда он ещё не был полноправным управляющим, а формально занимался хозяйственными книгами, договорами с поставщиками и всем тем, что прежний управляющий считал слишком скучным для себя. Прежний управляющий предпочитал объезжать земли верхом, беседовать с арендаторами за бокалом вина и появляться в кабинете только тогда, когда требовалось поставить подпись. Он называл это «общим руководством». На деле именно Лоран знал, сколько в доме осталось угля, какие арендаторы задерживают платежи, и почему северная ограда накренилась ещё прошлой весной. Он также знал, что у нас осталось три исправных экипажа из пяти, что кузнецу не заплатили за последнюю работу и что кухарка прячет лучшую сковороду от Софи. Последнее знали все.

– Отправьте господину де Фенуару.

Лоран принял конверт. Не посмотрел на печать. Не задержал взгляд на имени адресата. Очень воспитанный человек. Или очень осторожный.

– С обычной почтой?

Я посмотрела на запечатанный конверт. Обычная почта шла на юг не меньше недели. Иногда больше, если дорогу заносило снегом, ломалась ось или почтовый служащий решал, что семейные письма могут немного подождать.

До дня рождения Софи оставалось девять дней.

– Нет. С личным посыльным.

– Это дороже.

– Знаю.

Два коротких слова. Одно его. Одно моё. Между ними прекрасно помещалось всё наше финансовое положение. Лоран кивнул. Не спросил, откуда взять деньги. Ещё одно полезное качество. Возможно, он уже мысленно выбрал статью расходов, которую придётся сократить. Уголь. Свечи. Ремонт конюшни. Моё спокойствие. Последнее, к счастью, не требовало оплаты и потому расходовалось особенно свободно. У двери он остановился.

– Госпожа?

– Да?

– Если нужен ответ к восьмому числу, посыльному придётся ехать без остановок.

За окном снова ударил ветер. Стекло в раме тихо дрогнуло. Я представила дорогу на юг. Заснеженные перевалы, постоялые дворы, смену лошадей. Представила человека, который будет ехать через холод только ради того, чтобы вручить Гермонду письмо с просьбой приехать на день рождения собственной дочери.

– Пусть едет.

– Хорошо.

Он вышел. Дверь закрылась тихо. Лоран вообще умел закрывать двери так, что ни одна из них не выглядела оскорблённой.

Я осталась в кабинете. Передо мной лежали черновики. Четыре разных письма одному человеку. Сердитое. Деловое. Умоляющее. Безупречное.

Ни одно из них не содержало того, что я действительно хотела написать – «Приезжай домой». Слишком просто. Слишком лично. Слишком похоже на признание, что я всё ещё считала это место его домом.

Восьмое число будет через девять дней. Даже Гермонд мог найти один свободный день за девять дней. Наверное.

Я подошла к окну и посмотрела на дорогу. Снег лежал тонким серым слоем. В колеях застыла вода. У ворот рабочие укрепляли покосившуюся створку, которая каждое утро обещала окончательно упасть и почему-то всё ещё держалась. В этом доме многое держалось исключительно из упрямства.

Запечатанный конверт уже давно в руках Лорана, а я всё ещё не могла заставить себя отпустить его. Возможно, потому что слишком хорошо помнила последний приезд Гермонда. Это случилось почти два месяца назад. В прошлый раз он приехал без предупреждения.

День был холодным, но ясным. Я находилась в малой гостиной и проверяла счета за зерно, когда снаружи донёсся шум колёс. Сначала я решила, что приехал поставщик. Потом услышала топот лошадей и голос конюха.

Софи первой услышала экипаж. Она сидела на ковре, раскладывала найденные в саду камни и объясняла Афине, почему один из них обязательно является яйцом дракона. Потом замерла. Подняла голову. Вскочила так быстро, что опрокинула коробку. Камни рассыпались по полу.

– Папа!

И исчезла прежде, чем я успела сказать, что приличные дети не выбегают на крыльцо без накидки. Впрочем, приличные отцы тоже предупреждают о приезде. Но в нашей семье требования почему-то распространялись неравномерно.

Я отложила счета, поднялась и вышла следом. Софи уже бежала через холл. За ней пыталась поспеть горничная с шерстяной шалью. Афина стояла у лестницы, прижав руки к груди. Виолетта выглянула из учебной комнаты, но не двинулась с места.

Я вышла на крыльцо. Экипаж остановился у ступеней. На лакированной дверце блестел герб де Фенуар. Колёса были покрыты грязью, лошади тяжело дышали после подъёма на холм. Лакей спрыгнул с запяток, но Гермонд открыл дверь раньше, чем тот успел подойти. Он спустился сам, не дожидаясь помощи. Высокий. Прямой. В тёмном дорожном плаще. На плечах блестели капли растаявшего снега. Чёрные волосы были зачёсаны назад, на висках лежала дорожная пыль, но даже после долгого пути он выглядел так, словно северный ветер должен был извиниться перед ним за неудобство. Гермонд вообще умел появляться так, что пространство вокруг немедленно начинало вести себя приличнее. Лакеи выпрямлялись. Слуги говорили тише. Даже старые половицы, казалось, старались не скрипеть.

Софи бросилась к отцу. Гермонд успел снять перчатки и поймал её. Неловко. Но поймал. Она обхватила его за шею. Шаль, которую горничная всё-таки сумела набросить ей на плечи, тут же сползла на ступени.

– Ты приехал!

– Как видишь.

– Надолго?

Гермонд посмотрел на меня поверх её головы. Всего на мгновение. Этого мгновения хватило, чтобы я заметила усталость у него под глазами и холодную настороженность во взгляде. Будто он ещё не вошёл в дом, а уже ожидал разговора о деньгах, детях и том, почему его отсутствием снова кто-то недоволен.

– До утра.

Улыбка Софи не исчезла. Дети обладают удивительной способностью радоваться тому, что взрослому показалось бы оскорбительно малым. Одна ночь. Один ужин. Несколько часов до рассвета. Для Софи это всё равно означало, что папа приехал.

– Я покажу тебе комнату!

– Я уже видел твою комнату.

– Теперь она другая.

Гермонд поставил её на землю.

– Как именно?

– У меня камни.

Он посмотрел на меня.

Я пожала плечами.

– Коллекция.

Гермонд снова перевёл взгляд на дочь. Софи серьёзно кивнула, подтверждая важность моего объяснения.

– Их тридцать два, – сообщила Софи. – Один похож на лягушку.

– Лягушка не относится к минералам.

Софи задумалась.

Её лоб наморщился. Она явно пыталась определить, кто из них ошибается: отец, лягушка или камень.

– Камень относится.

Гермонд поставил её на землю.

– Позже.

Софи немедленно схватила его за руку.

– Сейчас.

– Мне нужно поговорить с твоей матерью.

– А потом?

Пауза. Очень маленькая. Почти незаметная для других не для меня. Я всегда замечала такие паузы. Наверное, потому что за годы брака научилась различать десятки оттенков молчания Гермонда. Было молчание раздражённое. Молчание деловое. Молчание, означавшее, что решение уже принято и обсуждать его бессмысленно. И это – короткое молчание человека, который не хочет обещать, но ещё меньше хочет объяснять ребёнку почему.

– Потом.

Вот это слово. Детям оно всегда казалось обещанием. Взрослые чаще использовали его как удобную дверь, за которой ничего нет.

Гермонд вошёл в холл. Слуга принял его дорожный плащ. Тёмная ткань исчезла, открывая строгий чёрный сюртук с серебряной вышивкой у воротника. Он выглядел слишком нарядным для нашего выцветшего холла и слишком чужим рядом с ковром, который я третий год собиралась заменить.

Виолетта стояла у лестницы. Не подошла. Она держалась прямо, сцепив руки перед собой. На ней было серое платье, которое стало коротковато в рукавах. Я собиралась переделать его, но пока не успела.

– Здравствуй, отец.

Гермонд посмотрел на неё внимательнее.

– Виолетта.

– Ты помнишь.

Я закрыла глаза на мгновение. Совсем ненадолго. Ровно настолько, чтобы представить тихую жизнь в монастыре, где никто не спорит с отсутствующими отцами в первые тридцать секунд после их приезда.

– Виолетта.

– Что?

– Поздоровайся нормально.

– Я поздоровалась.

Гермонд перчатки положил на столик. Медленно, одну на другую.

– Ты выросла.

– Это происходит, когда проходит время.

Софи засмеялась. Виолетта нет. Гермонд тоже не смеялся. Его взгляд стал строже. Виолетта выдержала его, хотя пальцы у неё сжались сильнее. Когда-то она бросалась к нему так же, как Софи. Когда-то Гермонд привозил ей книги, сажал перед собой в седло и позволял трогать драконьи чешуйки на своих запястьях. Теперь между ними помещалось несколько лет пропущенных ужинов.

Афина появилась за спиной старшей сестры. Тихая. Почти незаметная. Она выглянула осторожно, словно не была уверена, разрешено ли ей участвовать во встрече. Гермонд перевёл взгляд.

– Афина.

Она кивнула.

– Здравствуй, папа.

– Как занятия?

– Хорошо.

– Какие именно?

Афина растерялась. Она занималась чтением, музыкой, травами, рисованием и ещё десятком вещей, которые менялись в зависимости от её настроения. Неделю назад она решила стать лекарем. До этого хотела рисовать птиц. Ещё раньше объявила, что будет выращивать редкие цветы, хотя боялась дождевых червей.

– Разные.

– Очень содержательно.

Он сказал это без насмешки. Но Афина опустила глаза. Я поспешила вмешаться:

– Теодор в детской.

Гермонд сразу повернулся. Впервые по-настоящему заинтересовался.

– Не спит?

– Недавно ел. Может уснуть.

– Я хочу его увидеть.

Разумеется, сына он хочет увидеть. Наследника. Маленького дракона. Интерес Гермонда был естественным. Правильным. Но всё равно что-то внутри неприятно сжалось. Он не спросил, как чувствует себя Виолетта. Не заметил, что Афина испугалась его вопроса. Не пообещал Софи посмотреть камни сейчас. Зато стоило упомянуть сына – и усталость словно отступила.

Мы поднялись вместе. Софи шла следом, всё ещё держась за отцовскую руку. На лестнице она перепрыгивала через ступеньку, и Гермонд дважды придержал её, чтобы не упала. Виолетта осталась внизу. Афина тоже. Я заметила это, а Гермонд нет.

В детской было теплее, чем обычно. Марта велела поставить возле колыбели дополнительную жаровню, и воздух пах углём, молоком и высушенной лавандой. Марта стояла у колыбели. При нашем появлении выпрямилась.

– Господин де Фенуар.

– Оставьте нас.

Она посмотрела на меня. Не на Гермонда, а на меня. Я кивнула и Марта вышла. Но дверь закрыла не полностью. Очень мудро. Марта считала, что мужчины, дети и кипящее молоко требуют постоянного наблюдения. В отношении молока это было разумно. В отношении мужчин – основано на многолетнем опыте.

Теодор лежал на спине и изучал собственные пальцы. Он поднимал руку к свету ночного кристалла, медленно сжимал кулак и снова разжимал, словно проверял, всё ли находится на месте.

Когда Гермонд наклонился, сын повернул голову. Замер. Посмотрел внимательно. Большие тёмные глаза стали серьёзными. Теодор не улыбнулся и не заплакал. Просто изучал незнакомое и одновременно знакомое лицо. На секунду мне показалось, что они действительно узнали друг друга. Не отец и ребёнок, а два дракона. Один взрослый. Другой слишком маленький, чтобы понимать, почему запах и тепло этого человека кажутся знакомыми.

В воздухе едва заметно дрогнула магия. Совсем слабо, почти как тепло над свечой. Гермонд тоже почувствовал. Я увидела это по тому, как изменился его взгляд. Он протянул руку. Теодор сначала посмотрел на неё, потом вцепился в его палец. Сильно, так что костяшки у ребёнка побелели. Гермонд приподнял бровь.

– Хорошая хватка.

– Он уже пытается вставать.

– В четыре месяца?

– Да.

– Рано.

– Марта говорит, драконьи дети развиваются быстрее.

– Некоторые.

Он произнёс это задумчиво. Потом просунул ладонь Теодору под спину и взял сына на руки. Увереннее, чем в прошлый раз. Но всё равно осторожно. Будто держал редкий артефакт, устройство которого ещё не изучил. Теодор не заплакал. Схватил Гермонда за воротник и потянул. Серебряная застёжка опасно накренилась.

– Сильный, – сказал тот.

– Ты уже говорил.

Гермонд посмотрел на меня.

– Это хорошо.

– Я не спорю.

Он снова посмотрел на сына. Осмотрел белую прядь. Она проходила над левым ухом широкой полосой и особенно выделялась среди густых чёрных волос. Гермонд провёл по ней пальцем. Теодор попытался поймать его руку ртом.

– Она стала заметнее.

– Волос стало больше.

– Я вижу.

– Прекрасно.

Гермонд нахмурился.

– Что?

– Ничего.

Опасное слово. Тогда мы ещё не называли его так. Но оно уже умело разрушать разговоры. «Ничего» означало слишком многое. Ничего, кроме того, что ты видел сына дважды. Ничего, кроме того, что замечаешь его силу, но не спрашиваешь, как он спит. Ничего, кроме того, что я хотела услышать от тебя хоть что-нибудь человеческое и снова получила оценку магического потенциала.

Софи заглядывала отцу через локоть. Она поднялась на носки и вытянула шею, стараясь рассмотреть брата.

– Можно мне подержать?

– Нет.

– Я умею.

– Ты можешь уронить.

Софи возмущённо распахнула глаза.

– Я не роняю детей.

– Софи.

– Что?

– Отойди.

Она отступила. Совсем немного. Ровно настолько, чтобы формально выполнить распоряжение и продолжить дышать Гермонду в локоть. Он снова посмотрел на Теодора.

– Нужно установить защитный артефакт.

– В детской уже есть.

Я указала на небольшую медную пластину над дверью. Она была старой, потемневшей и при сильных всплесках магии начинала неприятно звенеть.

– Слабый.

– Зато работающий.

– Я привёз новый.

Вот. Он приехал не с пустыми руками. Гермонд умел привозить вещи. Дорогие. Правильные. Полезные. Они появлялись вместо него и должны были, вероятно, выполнять ту же функцию. Каждый его визит сопровождался ящиками, коробками и свёртками. Новые книги. Дорогие ткани. Артефакты. Игрушки, выбранные приказчиком. Однажды он привёз Виолетте великолепную скрипку и уехал раньше, чем она успела сыграть ему хотя бы одну мелодию. Скрипка осталась. Гермонд нет.

Новый защитный артефакт оказался великолепным. Слуга принёс из экипажа плоскую коробку, обитую тёмно-синим бархатом. Внутри лежала серебряная пластина с драконьими рунами, рассчитанная на обнаружение огня, вторжения, колебаний магии и ещё нескольких бедствий, о существовании которых я предпочла бы не знать. По краям мерцали мелкие камни-накопители. Руны были тонкими и точными. Даже я понимала, что вещь стоила больше, чем замена всех окон северного крыла. Возможно, вместе с крышей.

– Его хватит на всё крыло, – сказал Гермонд.

– Хорошо.

– Установщик приедет через два дня.

Я подняла голову.

– Ты уже договорился?

– Конечно.

– Не спросив меня.

Он посмотрел. Так, будто мой вопрос был неожиданным и не вполне разумным.

– Ты против защиты детей?

Вот так он всегда делал. Любое несогласие превращал в абсурд. Не хочешь новый артефакт – значит, не заботишься о детях. Хочешь оставить музыку Виолетте – безответственно тратишь средства. Просишь приехать чаще – не понимаешь важности его дел. Стоило мне возразить против способа, и он отвечал так, будто я возражала против цели.

– Нет, – ответила я. – Я не против.

– Тогда в чём проблема?

Можно было объяснить. Сказать, что это мой дом тоже. Что я живу здесь каждый день. Что чужой человек приедет, войдёт в детскую и начнёт сверлить стены, а меня поставили перед фактом. Что забота, о которой не спрашивают, иногда удивительно похожа на распоряжение.

– Ни в чём.

Софи подошла к коробке, в которой лежал артефакт. Наклонилась так низко, что едва не коснулась носом бархата.

– А мне что?

Гермонд повернулся.

– Что?

– Ты привёз Теодору подарок.

– Это не подарок. Это защитное устройство.

– Красивое.

– Внешний вид неважен.

– Тогда мне можно его?

– Нет.

Софи нахмурилась.

– Значит, подарок.

Я почти улыбнулась. Гермонд нет.

– Я привёз вам книги.

– Всем?

– Да.

– Одинаковые?

– Нет.

Софи задумалась. По её лицу было видно, что одинаковые книги могли бы стать серьёзным поводом для недовольства.

– Хорошо.

Она выбежала из детской искать книги. Через мгновение в коридоре раздался её голос:

– Где подарки, которые не подарки?

Гермонд передал Теодора мне. Сын сразу схватился за мой халат и уткнулся лицом в плечо. Его тело расслабилось, дыхание стало спокойнее.

– Он избалован руками, – заметил Гермонд.

Я посмотрела сначала на него, а потом на четырехмесячного ребёнка, прижавшегося ко мне всем телом.

– Ему четыре месяца.

– Именно в этом возрасте формируются привычки.

– Например, привычка видеть родителей?

Гермонд замолчал. Я тоже. Слова прозвучали слишком прямо. Так я тогда говорила редко. Обычно я оборачивала упрёки в шутки. Прятала их между словами о погоде, расходах и детях. Делала вид, что ничего не произошло, пока внутри собиралось всё, что когда-нибудь придётся произнести.

Он отвернулся к окну. Провёл рукой вдоль рамы. Холодный воздух прошёл между его пальцами и пошевелил край занавески.

– Почему не заменили?

Я рассмеялась. Не смогла удержаться. Смех получился коротким и совсем невесёлым. Гермонд обернулся.

– Что?

– Я просила.

– Когда?

– Дважды.

– Кого?

– Твоего управляющего.

– Мне не передавали.

– Он прислал отказ.

Гермонд нахмурился. Не из-за сквозняка. Из-за того, что кто-то мог принять решение без его ведома.

– Покажи.

Мы спустились в кабинет. Теодор остался у меня на руках. По дороге он задремал, положив щёку мне на плечо. Его пальцы всё ещё держали край халата.

Гермонд шёл впереди. Софи уже нашла коробку с книгами и сидела посреди холла, разрывая упаковочную бумагу. Афина стояла рядом. Виолетта листала свой подарок, не выражая ни радости, ни недовольства. Она подняла глаза, когда мы прошли мимо. Гермонд не остановился.

В кабинете я открыла нижний ящик стола и достала письма. Я хранила всю переписку с его управляющим. Иногда это помогало доказывать, что я действительно о чём-то просила. Чаще – напоминало, сколько раз меня не услышали.

Гермонд прочитал первое письмо. Потом второе. Его лицо не изменилось. Он всегда читал неприятные документы одинаково – спокойно, внимательно и без видимого желания немедленно кого-нибудь уволить.

– Решение обоснованно.

Вот. Я смотрела на него очень внимательно. Несколько мгновений мне казалось, что я ослышалась.

– В детской холодно.

– Раму можно временно укрепить.

– Мы укрепляем.

Тряпкой и упрямством Марты.

– Существуют герметизирующие составы.

– Они стоят денег.

– У поместья есть содержание.

– Которое ты собираешься сократить.

Он посмотрел на последнее письмо.

– Расходы выросли.

– У нас тоже.

– Поэтому ими нужно управлять.

– Я управляю.

– Не всегда эффективно.

Тихо. Спокойно. Без желания обидеть. Наверное, я очень на это надеялась. Гермонд редко хотел обидеть. Он просто считал правду своей собственностью и раздавал её без просьбы. В его словах не было злости. Только уверенность человека, который изучил цифры и пришёл к единственно разумному выводу. А я, вероятно, должна была поблагодарить его за объяснение.

– Объясни, – сказала я.

Гермонд положил письма рядом.

– В счетах есть музыка, дополнительные сладости, новые ткани…

– Сладости для детей.

– Необходимость?

– Иногда.

– Нет.

Я почувствовала, как внутри поднимается злость. Медленно. Сначала в груди. Потом выше, к горлу.

– А музыка?

– Виолетта может временно прекратить занятия.

– Почему именно она должна платить за твои южные расходы?

– Не драматизируй.

– Я не драматизирую.

– Ты связываешь разные вещи.

– Деньги одни и те же.

– Нет.

Он положил письмо на стол. Аккуратно выровнял его край с остальными бумагами.

– Южные владения приносят основной доход семье. Их развитие – инвестиция.

– А дети?

Гермонд посмотрел на меня. В его глазах мелькнуло раздражение. Небольшое. Почти вежливое.

– Не говори глупостей.

– Тогда ответь.

– Дети обеспечены.

Обеспечены. Слово прозвучало как печать на документе. Всё выполнено. Претензий быть не должно.

– Они одеты. Едят. Имеют крышу. Пока.

Гермонд нахмурился.

– Что ты хочешь сказать?

– Что обеспечение – не то же самое, что жизнь.

– Это эмоциональная формулировка.

– Разумеется.

Эмоции в понимании Гермонда были чем-то вроде плохой погоды. Они случались, мешали делу и не заслуживали того, чтобы на основании их принимать решения.

Я прошлась по кабинету. Теодор спал у меня на руках. Тяжёлый. Тёплый. Живой. Его дыхание согревало мне шею. Иногда он слегка шевелил губами во сне.

– Виолетта любит музыку.

– Это увлечение.

– Важное.

– Ничто не мешает ей вернуться к нему позже.

– Кроме того, что она поймёт: всё, что любит, можно отменить, если взрослому мужчине понадобились деньги на более важные дела.

Гермонд резко поднял взгляд.

– Ты настраиваешь детей против меня.

Я остановилась. Даже Теодор словно стал тяжелее.

– Мне не приходится.

Он побледнел. Едва заметно. Но я увидела. Гермонд умел скрывать раздражение, усталость и боль. Однако кожа у него становилась светлее, а взгляд – неподвижнее.

– Следи за словами.

Старый тон. Холодный. Приказной. Тот самый, которым он разговаривал с подчинёнными, нарушившими распоряжение. Когда-то этот тон заставлял меня замолчать. Потом – сердиться. Теперь только напоминал, насколько давно он перестал различать жену и человека, который неправильно оформил отчёт.

Теодор завозился. Я автоматически начала покачивать его.

– Не повышай голос.

– Я не повышаю.

Именно. Он почти никогда не повышал. От этого не становилось легче.

– Софи спрашивает, останешься ли ты до завтра.

– Я уже сказал.

– До утра.

– Да.

– Ты обещал посмотреть её камни.

Гермонд на секунду отвёл взгляд.

– Если останется время.

– Она услышала «потом».

– Это не обещание.

– Для ребёнка – обещание.

– Тогда ты должна объяснить.

Я засмеялась. На этот раз громче. Гермонд нахмурился.

– Что?

– Ничего.

– Аннета.

– Ты хочешь, чтобы я объяснила детям, что твои слова означают меньше, чем им кажется?

Теодор проснулся. Открыл глаза. Сначала посмотрел на меня. Потом на Гермонда. В комнате стало тихо. Даже ветер за окном словно на мгновение ослаб.

Гермонд подошёл ближе. Сын следил за ним очень серьёзно. В его взгляде не было страха. Только внимательность, странная для такого маленького ребёнка. Гермонд протянул руку, но не коснулся его. Остановил пальцы в нескольких вершках от белой пряди.

– Я посмотрю камни, – сказал Гермонд.

– Когда?

Он перевёл взгляд на меня.

– После ужина.

– Хорошо.

– Довольна?

– Нет.

– Почему?

– Потому что пришлось просить.

Гермонд отвернулся. Разговор закончился. Просто он решил, что продолжать бессмысленно. Он подошёл к столу и начал просматривать лежащие там счета. Я постояла ещё несколько секунд, ожидая чего-то. Ответа. Возражения. Хотя бы раздражённого вздоха. Ничего. Я вышла из кабинета и направилась в детскую.

Ужин прошёл хуже, чем мог. И лучше, чем я ожидала. В честь приезда Гермонда Луиза приготовила мясо с травами, запечённый картофель и яблочный пирог. Последний первоначально предназначался для дня рождения Софи, но Луиза заявила, что мужчина, приехавший на одну ночь, должен хотя бы поесть нормально. Что именно в этом случае считалось нормальным, она не уточнила.

Столовая была освещена свечами. Их поставили больше обычного, поэтому выцветшие обои казались почти приличными, а трещину возле окна скрывала тень.

Гермонд сидел во главе стола. На своём месте. Кресло не использовали в его отсутствие, но слуга всё равно каждую неделю вытирал с него пыль. Я сидела напротив. Девочки расположились по сторонам. Колыбель Теодора поставили рядом со мной.

Софи рассказывала о камнях очень подробно. Оказалось, лягушка была не единственным объектом. Один камень напоминал пирог. Другой – корону. Третий – лицо Луизы, если смотреть сбоку и при плохом освещении.

– Очень плохом, – сказала Виолетта.

Софи не обратила внимания на эту реплику. Она описывала цвет, форму и обстоятельства обнаружения каждого камня. Один был найден у конюшни. Другой – возле ограды. Третий принёс садовник, хотя Софи подозревала, что тот сначала принадлежал великанам. Гермонд слушал первые несколько минут. Потом начал отвечать односложно.

– Да.

– Понятно.

– Возможно.

Софи не замечала. Дети иногда не замечают отсутствия внимания, если очень хотят верить, что их слушают.

Афина почти не говорила. Она ела маленькими кусочками, стараясь не стучать вилкой о тарелку. Один раз подняла глаза на отца, будто хотела что-то сказать, но тут же снова опустила.

Виолетта сидела прямо. Слишком прямо. Подбородок поднят. Плечи расправлены. Взгляд сосредоточен на тарелке.

Я следила за всеми. За тарелками. За Теодором в колыбели рядом со столом. За тем, чтобы Софи не попыталась спрятать мясо под скатерть. За тем, как Гермонд смотрит на дом. Он замечал трещины. Выцветшие шторы. Старый сервиз. Недостаток слуг. Он замечал всё, кроме выражений лиц. Один раз он посмотрел на серебряные приборы, которых стало меньше. Я сделала вид, что не заметила.

– Виолетта, – сказал он, когда подали десерт. – Мать сообщила о твоих занятиях музыкой.

Дочь подняла голову.

– Ты предлагаешь их отменить.

Гермонд посмотрел на меня.

– Я сказала правду.

– Вижу.

Виолетта положила ложку. Очень тихо.

– Почему?

– Временно необходимо сократить необязательные расходы.

– Музыка необязательная?

– Для жизни – да.

– Тогда что обязательное?

– Образование. Здоровье. Безопасность.

– А счастье?

Гермонд нахмурился.

– Это слишком общее понятие.

Софи подняла руку. Она всегда поднимала руку, когда хотела вмешаться во взрослый разговор. Вероятно, гувернантка слишком хорошо научила её правилам поведения на занятиях.

– Мне для счастья нужен ещё десерт.

– Не сейчас, – сказала я.

Софи опустила руку и посмотрела на оставшийся пирог. Виолетта продолжала смотреть на отца.

– Значит, если вещь не помогает выжить, она не нужна?

– Я не это сказал.

– Но думаешь.

– Виолетта.

– Что?

Он выпрямился.

– Ты разговариваешь неуважительно.

Его голос оставался спокойным. Но слуга у стены немедленно отвёл глаза. Я вмешалась:

– Она расстроена.

– Это не оправдание.

– А твоё отсутствие – оправдание?

Тишина. Даже Софи перестала есть. Афина опустила глаза. Ложка в её руке замерла над тарелкой. Я пожалела сразу. Не потому, что слова были неправдой. Потому что дети слышали. Некоторые вещи нельзя было произносить при них. Другие нельзя было не произнести вообще. Гермонд холодно посмотрел на меня.

– Мы обсудим это позже.

– Ты уезжаешь утром.

– Тогда утром.

– Дети ещё спят, когда ты уезжаешь утром.

Его лицо стало жёстче.

– Достаточно.

И Виолетта вдруг сказала:

– Для тебя всегда достаточно.

Гермонд медленно повернулся в ее сторону.

– Что?

– Достаточно денег. Достаточно подарков. Достаточно одного дня.

Она встала. Стул тихо скользнул назад.

– А нам нет.

– Сядь.

– Нет.

Гермонд замер. Виолетта тоже. На секунду мне показалось, что она испугалась. Я увидела, как дрогнули её пальцы. Как резко она вдохнула. Но не села.

– Я не хочу музыку, если мама должна из-за неё унижаться.

– Виолетта, – сказала я.

Она повернулась ко мне. В глазах блестели слёзы, но лицо оставалось сердитым.

– Что?

– Иди в комнату.

– Мама…

– Сейчас.

Она выбежала из столовой. Не хлопнула дверью. Виолетта уже тогда умела выражать ярость тихо. Это семейное. Шаги дочери быстро стихли на лестнице.