Текст книги "Запертый огонь (СИ)"

Автор книги: Анна Жар

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 41 страниц)

Глава 14. Бумажные птицы и официальный протокол

Глава 14. Бумажные птицы и официальный протокол

Аннета

Софи обнаружила, что Теодор ведёт журнал нарушений. По её словам, совершенно случайно. На самом деле она рылась в его ящике в поисках синей ленты. Лента понадобилась ей внезапно и исключительно срочно. Софи собиралась украсить ею новую партию защитных мешочков, хотя никто не просил менять утверждённую упаковку.

Утром она вошла в столовую с тонкой тетрадью в руках и выражением человека, раскрывшего заговор государственного значения. Теодор появился следом. Шёл быстро, но не бежал. Он считал бег по коридорам нарушением безопасности, поэтому даже в состоянии крайнего возмущения соблюдал собственные правила. За столом уже сидели Афина и Виолетта. Афина держала чашку с травяным настоем. Виолетта просматривала расписание занятий в академии, до отъезда в которую оставалось меньше двух месяцев. Я пыталась завтракать и одновременно читать отчёт о расходе серебряной нити.

Обычное семейное утро. До появления тетради.

– Это не было рытьём, – объясняла Софи за завтраком. – Я проводила поиск.

Она положила находку рядом с хлебницей.

– Без разрешения, – уточнил Теодор.

Он занял своё место напротив сестры. Сел прямо. Поправил салфетку. Посмотрел на тетрадь так, будто она являлась секретным документом, незаконно изъятым из архива.

– Разрешение задерживало бы процесс.

– Именно поэтому оно существует.

Софи не нашла в этом противоречия. Она пододвинула тетрадь ближе ко мне. Обложка была серой, без украшений. На ней аккуратным почерком Теодора было написано: «Нарушения порядка в семейном и производственном пространстве». Каждое слово начиналось с одинакового расстояния от края. Название занимало ровно три строки. Под ним стояла дата начала наблюдений. Три месяца назад. Я закрыла глаза всего на несколько секунд. У нас было производство. Четыре оранжереи. Лаборатория. Мастерская. Работники. Счета. Поставщики. Дочь, готовившаяся уехать в столицу. Болезнь, которую я продолжала называть усталостью. И шестилетний ребёнок, самостоятельно организовавший службу внутреннего надзора.

– Теодор.

– Что?

Он выглядел искренне удивлённым моей реакцией.

– Зачем?

– Чтобы выявлять повторяющиеся проблемы.

Ответ был готов. Вероятно, записан в предисловии.

– Какие именно?

– Разные.

Софи немедленно открыла тетрадь. Теодор потянулся к ней, но остановился. Попытка вырвать предмет противоречила бы правилам поведения за столом. Сестра прекрасно это знала.

– Смотри.

Она начала читать:

– «Двенадцатое число. Софи вошла в лабораторию без защитной накидки».

– Это правда, – сказал Теодор.

– Я только взяла бумагу.

– Бумага находилась в лаборатории.

– Я не проводила опыт.

– Наличие активных составов не зависит от твоих намерений.

Софи посмотрела на меня.

– Он разговаривает так уже с утра.

– Он разговаривает так всегда, – заметила Виолетта.

Теодор перевёл взгляд на неё, но Софи уже продолжила:

– «Тринадцатое число. Софи передвинула коробку с метками и не вернула на место».

Теодор слегка наклонил голову.

– Ты искала ленту?

– Нет. Это было раньше.

– Значит, нарушение повторяется.

– Я вернула коробку.

– Через два часа.

– Всё равно вернула.

Теодор явно считал, что время имеет значение. Софи – что возвращённый предмет автоматически исправляет всё произошедшее между исчезновением и возвращением.

– «Четырнадцатое число. Софи назвала инструкцию занудной».

Я посмотрела на дочь.

– Это тоже правда?

– Да. Но инструкция действительно занудная.

Она сказала это так, словно журнал должен был учитывать смягчающие обстоятельства. Теодор нахмурился.

– Инструкция не обязана развлекать.

– Тогда почему её никто не читает?

– Я читаю.

Софи откинулась на спинку стула.

– Вот именно.

Афина тихо засмеялась. Опустила голову, пряча улыбку за чашкой. Виолетта тоже попыталась скрыться за чаем. Теодор сразу заметил. Он замечал любые отклонения от порядка, включая плохо замаскированный смех старших сестёр.

– Я не понимаю, что смешного.

– Ничего, – сказала Виолетта.

Он посмотрел на неё. Белая прядь над ухом лежала ровно. Брови сошлись.

– Опасное слово.

Виолетта поставила чашку.

– Хорошо. Смешно то, что ты единственный человек в доме, который добровольно читает инструкции целиком.

– Это не смешно. Это правильно.

– Одно другому не мешает.

Теодор явно не согласился, но решил не отвлекаться. Я забрала тетрадь у Софи. Не потому, что поддерживала тайные журналы, а потому что иначе она дошла бы до приложений. Я пролистнула несколько страниц. Почерк оставался ровным от первой записи до последней. Даты. Время. Описание. Предполагаемая причина. Иногда рекомендация. Записи были не только о Софи. «Лоран оставил счёт на краю стола». Под записью добавлено: «Возможен контакт с водой или падение документа». «Марта не закрыла шкаф с детскими настоями» – «Риск доступа младших членов семьи». Младшим членом семьи, способным самостоятельно добраться до шкафа с настоями, была в основном Софи. Но Теодор предпочитал общие формулировки. «Аннета сказала “скоро”, не указав срок». Я подняла глаза.

– Ты записываешь и меня?

– Правила должны действовать для всех.

Он не смутился, не попытался вырвать страницу и смотрел прямо на меня. Для него это действительно было справедливо. Если Софи обязана возвращать коробки, мать обязана давать точные обещания.

– Очень демократично.

– Что это значит?

– Что я горжусь. И немного боюсь.

Он принял первую часть. Выражение лица стало чуть спокойнее. Вторую проигнорировал как эмоционально избыточную. Афина наклонилась ближе к тетради. Она читала перевёрнутый текст лучше большинства людей.

– Здесь написано, что Виолетта вернула книгу на неправильную полку.

Виолетта поставила чашку.

– Как ты заметил?

– Она стояла между третьим и четвёртым томом.

– И?

Теодор посмотрел на неё с лёгким недоумением.

– Это был пятый.

В библиотеке книги располагались по сериям, годам издания и тематике. Раньше система была значительно проще: свободное место означало подходящую полку. После того как Теодор научился читать, она перестала его устраивать.

– Ты невыносимый, – громко застонала Софи.

Теодор замолчал. Лицо изменилось совсем немного. Другой взрослый мог бы не заметить. Софи не заметила сразу. Но я увидела. Взгляд опустился. Плечи, до этого идеально прямые, слегка напряглись. Пальцы легли на край салфетки и замерли. Слова задели его. Не потому, что Теодор не знал, насколько утомительными бывают его правила. Знал. Софи сообщала регулярно. Но одно дело – спорить о тетради. Другое – услышать, что трудно не с системой, а с тобой. Он опустил глаза к тарелке.

Всё ещё ребёнок. Не чиновник. Не маленький Гермонд. Ребёнок. Иногда я сама забывала об этом. Теодор говорил взрослыми фразами. Читал сложные книги. Вёл отчёты. Мог час обсуждать защитный контур и заметить ошибку, пропущенную мастером. Но обидные слова сестры ранили его так же, как любого шестилетнего мальчика. Возможно, сильнее. Потому что он не знал, что с ними делать. Чувства нельзя было внести в таблицу и исправить новым порядком.

– Софи, – сказала я.

Она посмотрела на меня. Потом на брата. И всё поняла сразу.

– Я не…

Я ждала.

– Что?

Софи опустила взгляд. Ей не нравилось извиняться, пока она не понимала точно, за что.

– Не хотела.

Теодор продолжал смотреть вниз.

– Тео.

– Что?

Голос прозвучал ровно. Слишком ровно.

– Я не хотела сказать, что ты плохой. Только что с тобой трудно спорить.

Он поднял голову.

– Почему это лучше?

Софи задумалась. Извинение действительно требовало доработки.

– Потому что ты почти всегда прав.

– «Почти» это неточное утверждение.

Софи улыбнулась не насмешливо, а с облегчением.

– Вот об этом я и говорю.

Теодор посмотрел на неё. Уголок его губ дрогнул. Он тоже почти улыбнулся. Совсем немного. Перемирие было достигнуто на неопределённый срок. Я положила тетрадь перед ним. Теодор выровнял её относительно края стола, но не открыл. Ждал моего решения.

– Можно вести записи. Но без слежки за каждым человеком.

Он сразу нахмурился от необходимости определить новое правило.

– Как определить границу?

В этом весь Теодор. Обычный ребёнок мог просто согласиться и нарушить через час. Теодору требовалась измеримая граница.

– Записывай только то, что касается безопасности. Не порядка ради порядка.

Он обдумал.

– Порядок повышает безопасность.

– Иногда.

– Насколько?

Я посмотрела на тетрадь, на его серьёзное лицо, на Софи, которая уже пыталась увидеть следующую страницу.

– Достаточно, чтобы ты не превратил дом в канцелярию.

Теодор нахмурился ещё сильнее.

– Это метафора?

– Да.

– Не люблю метафоры.

– Знаю.

Метафоры нельзя проверить, так как в них отсутствовали точные условия. Именно поэтому жизнь состояла в основном из них.

После завтрака дети разошлись. Виолетта отправилась на занятие. До отъезда она старалась завершить музыкальную программу и одновременно читала материалы будущего курса. Я подозревала, что в академию дочь собиралась приехать уже подготовленной ко всем пяти годам обучения. Афина ушла в оранжерею. Сегодня должны были пересаживать новую разновидность тихой мяты. Афина не доверяла эту работу никому, кто не умел отличать повреждённый корень от спящего. Софи попыталась вернуть тетрадь на место и при этом снова полезла в ящик. Теодор сообщил, что извинение не отменяет повторного нарушения. Она ответила, что для возвращения тетради необходимо открыть ящик. Он потребовал положить тетрадь ему в руки. Софи заявила, что это излишняя бюрократия.

Я ушла в кабинет до того, как начался второй семейный суд. На столе лежало письмо от Гермонда. Ответ на мой запрос. Конверт прибыл утром вместе с остальной почтой, но я не стала открывать его при детях. Особенно при Теодоре. Несколько дней сын спрашивал, пришёл ли ответ. Я честно говорила, что нет. Сегодня ответ появился. Теперь нужно было решить, как передать его содержание. Я сломала печать. Бумага была плотной. Почерк секретаря на адресе. Внутри – несколько строк, написанных рукой Гермонда.

«Аннета.

В ближайшие месяцы мой приезд маловероятен. Вопросы обучения Теодора следует направлять через секретаря рода. При необходимости личной встречи можно согласовать дату после завершения осеннего цикла переговоров.

Гермонд».

Я перечитала. Может быть, пропустила отдельную строку. Нет. Ни слова о том, что сын спрашивает. Ни слова о детях. Ни вопроса о здоровье Теодора, его занятиях или первом осознанном проявлении пламени. Даже отказ не был прямым. Приезд «маловероятен». Личная встреча возможна «при необходимости». Дата – после завершения осеннего цикла. Когда завершится цикл? Через месяц? Три? К началу зимы? Теодор назвал бы это недопустимо неточным. Я бы с ним всецело согласилась. Пять лет назад я могла бы ответить сразу. Объяснить. Спросить, что именно Гермонд считает необходимостью. Напомнить, что ребёнок хочет увидеть отца не ради обсуждения учебной программы. Теперь только сложила письмо и отвечать не стала. Пока. Опасное слово. Но на этот раз «пока» означало: сначала я поговорю с сыном так, чтобы моя обида не стала его болью. В прошлый раз уже не получилось.

Через час в кабинет вошёл Лоран. Постучал, дождался ответа. В руках держал конверт. Он не был похож на деловой. Плотная кремовая бумага. Тёмно-синий сургуч. На печати – олень с ветвистыми рогами.

– Приглашение.

Он протянул конверт мне. Я узнала герб семьи Реваль. Один из старых домов северного округа. Они устраивали приёмы несколько раз в год, приглашая владельцев поместий, промышленников и представителей Совета. Раньше приглашения приходили на имя Гермонда. После развода нас несколько лет почти не замечали. Теперь производство выросло. Мы снова стали достаточно полезными для общества.

– На приём?

– Да. В честь приезда представителя Совета.

Пальцы остановились на печати.

– Какого представителя?

– Магистра Орвена Тарса.

Я знала это имя. Не из личных воспоминаний из книг, архивных ссылок и старых документов, которые удалось восстановить. Советник по вопросам нестабильных родовых даров. Специалист по ограничивающим контурам. Когда-то он подписывал документы о детских барьерах. Моих барьерах. На одной из найденных копий стояла его подпись. Тогда он ещё не был магистром Совета, только младшим экспертом. Я не помнила этого, но моё тело отреагировало сразу. Холод прошёл по спине. К горлу подкатила тошнота. Пальцы стали влажными. Появилось желание встать, открыть дверь и уйти как можно дальше от конверта. Не рациональное поведение, старое и детское. На мгновение перед глазами мелькнула серая мантия. Круг на полу. Чья-то рука, удерживающая плечо.

Я моргнула пару раз и кабинет вернулся на место. Очень вовремя. Лоран стоял напротив и делал вид, что не заметил, как я побледнела.

– Мы не пойдём.

Он помолчал.

– Приглашение официальное.

– И?

– Отказ заметят.

– Пусть.

Я положила конверт на стол не вскрывая. Печать с оленем смотрела вверх, словно олень лично готов был отнести ответ хозяину. Лоран долго молчал. У него была особенная разновидность молчания, означавшая несогласие, которое он пока формулирует достаточно вежливо.

– Что?

– Совет в последнее время интересуется новыми мастерскими по изготовлению артефактов.

– Мы зарегистрированы.

Все документы были поданы. Проверки пройдены. Составы сертифицированы. По крайней мере, те, которые требовали официальной сертификации.

– Да. Но часть ваших изделий работает необычно.

Я посмотрела на него.

– Это плохо?

– Это заметно.

Вот оно, очень неприятное слово. Наши защитные мешочки удерживали больше энергии, чем должны были при таком размере кристалла. Успокаивающие амулеты иногда влияли на пространство комнаты, делая звуки тише и расстояния уютнее. Пластины от жара не только снижали температуру, но и будто отводили всплеск в сторону. Мастера объясняли это удачным сочетанием трав и знаков. Я не объясняла, потому что сама не знала. Сила, запертая внутри, возможно, всё равно просачивалась в работу. Через травы. Через амулеты. Через меня. Я не использовала магию сознательно, но проверяла лично каждый новый состав. Держала материалы. Иногда исправляла знак одним движением, не понимая, откуда знаю правильную линию. Магистр Тарс мог заметить. Или уже заметил?

– Кто должен пойти?

Лоран кивнул на конверт.

– Вы. Виолетта. Возможно, Теодор как наследник драконьего рода.

– Нет.

Ответ прозвучал прежде, чем я успела подумать.

– Почему?

– Ему шесть.

– На приглашении указано «старшие дети».

– Значит, не он.

Лоран посмотрел внимательно.

– Некоторые считают его старше.

– Они ошибаются.

Очень важная фраза. Я повторила её про себя – Он кажется старше и поэтому не обязан быть. Теодор мог читать взрослые книги. Соблюдать правила. Вести журнал. Понимать вопросы производства. Это не превращало его во взрослого участника приёма, на котором представитель Совета будет изучать нашу семью. Он не обязан доказывать, что достоин фамилии де Фенуар. Не обязан отвечать на вопросы о драконе. Не обязан справляться с неприятными взрослыми только потому, что умеет говорить полными фразами.

– Пойдём я и Виолетта, – сказала я.

Старшая дочь почти взрослая. Кроме того, будущей студентке магического права полезно увидеть, как официальные люди задают вопросы, которых нет в протоколе.

– Хорошо.

Лоран забрал закрытый конверт. Я остановила его.

– Откройте.

Отказаться мы не могли, но хотя бы следовало знать время и форму одежды. Лоран сломал печать и быстро прочитал. Назвал дату – через пять дней. Как раз к воскресенью, когда я обещала Виолетте найти магического специалиста. Очень удачная неделя.

– Детей оставить дома.

– Софи будет возмущена.

– Переживёт.

Лоран вспомнил Теодора.

– Вероятно.

Вечером я сказала о приёме детям. Мы находились в малой гостиной. Афина записывала результаты новой посадки. Виолетта читала письмо академии. Теодор сидел на ковре с книгой. Софи вырезала из бумаги птиц. После того как наш знак появился на упаковке, она рисовала их повсюду. Некоторые бумажные птицы имели нормальные крылья. Другие – по три хвоста и короны.

– Через пять дней мы с Виолеттой едем на приём к Ревалям.

Софи подняла голову, ножницы в её руке зависли в воздухе.

– Почему Виолетта идёт, а я нет?

Предсказуемо.

– Потому что она почти взрослая.

– Это несправедливо.

– Возраст вообще плохо распределён.

Софи посмотрела на старшую сестру.

– Она получила семнадцать лет, а я только девять.

– Ты получишь остальные позже, – сказала Виолетта.

– Мне нужны сейчас.

– Срок не обсуждается.

Теодор поднял руку, не отрывая взгляда от книги.

– А я?

– Ты остаёшься.

Он закрыл книгу, положил закладку точно между страницами.

– Почему?

– Потому что тебе шесть.

– По развитию…

– Нет.

Не стала ждать аргумента. Иначе он начал бы перечислять рост, объём прочитанных книг и результаты магической проверки. Теодор замолчал. Лицо стало неподвижным, но не обиженным, а сосредоточенным. Уже маленькая победа. Он искал правильное возражение. Я подошла ближе к нему и опустилась рядом.

– Тео, ты умный. Серьёзный. Высокий. Но тебе не нужно доказывать, что ты старше.

Он нахмурился.

– Я не доказываю.

– Иногда доказываешь.

– Когда?

– Когда берёшь книги, которые не можешь донести. Когда отвечаешь за ошибки Софи. Когда считаешь, что обязан присутствовать на любом взрослом разговоре.

Софи подняла бумажную птицу.

– За мои ошибки он отвечает добровольно.

– Я не просила комментариев.

Она снова занялась крыльями. Теодор посмотрел на меня.

– Если я могу вести себя правильно, почему должен оставаться?

Вопрос был логичным. Он действительно вёл бы себя на приёме лучше половины взрослых. Не перебивал. Не бегал. Не трогал чужие артефакты. Не называл инструкции занудными.

– Потому что взрослые встречи бывают неприятными.

Теодор подумал.

– Я умею быть неприятным.

Софи рассмеялась первой очень громко. Афина прикрыла рот ладонью. Даже Виолетта оставила письмо и улыбнулась. Теодор посмотрел на всех и, вероятно, не понял, что происходит. Он имел в виду способность сохранять строгость и задавать точные вопросы. Семья услышала другое. Я обняла его за плечи, сейчас он мне это позволил. Не отстранился, хотя в последние месяцы всё чаще считал объятия действием, требующим предварительного уведомления.

– Именно поэтому останешься.

Теодор нахмурился, пытаясь понять логику. По выражению лица было видно, что не понял, но спор продолжать не стал. Пока.

На следующее утро он положил на мой стол лист. Я только вошла в кабинет. Лист лежал ровно посередине, прижатый небольшой металлической фигуркой дракона. Вверху было написано: «Правила поведения на приёме». Теодор стоял рядом со столом и ждал. Я взяла лист в руки и начала читать. Первый пункт: «Не отвечать на провокации». Разумно. Особенно учитывая мою способность отвечать на провокации раньше, чем понимать, что это они. Второй: «Не обещать без срока». Личный опыт. Третий: «Если представитель Совета задаёт неправильный вопрос, уточнить цель». Я перечитала.

– Очень полезно.

Теодор кивнул.

– Там есть продолжение.

Ниже находились ещё семь пунктов. Не употреблять неточные выражения. Не подписывать документы без чтения. Не оставаться с представителем Совета без свидетеля. Сообщить Виолетте условный сигнал на случай необходимости уйти. Последний пункт: «Вернуться в установленное время». Я сложила лист.

– Возьми с собой.

– Обязательно.

Положила в сумку, не для того чтобы успокоить сына. Возможно, советы шестилетнего ребёнка действительно окажутся полезнее светских наставлений Лорана. Теодор удовлетворённо кивнул. Задача выполнена. Мать получила инструкцию. Опасность стала немного более управляемой. Он уже собирался уйти, потом остановился пальцы коснулись края стола.

– Папа приедет?

Я знала, что вопрос появится. Не ожидала его сейчас. Письмо Гермонда лежало в верхнем ящике. Можно было снова сказать «позже» и попасть в журнал.

– Не скоро.

Теодор сразу уточнил:

– Насколько?

– Не написал.

Белая прядь едва шевельнулась, когда он наклонил голову.

– Значит, не знает.

Такое объяснение было проще. Отец не знает срок. Когда узнает – сообщит. Но я всё ещё чувствовала холодную злость после письма. Видела формулировку «при необходимости личной встречи».

– Или не хочет знать.

Слова вырвались быстрее, чем я поняла что сказала. Сразу стало тихо. Я пожалела раньше, чем увидела лицо сына. Теодор замер. Не отступил. Не заплакал. Просто перестал двигаться.

– Что?

Я могла исправить. Сказать, что говорила о сроке. О переговорах. О нежелании Гермонда планировать. Вместо этого по старой привычке выбрала самое плохое слово.

– Ничего.

Опасное слово. Теодор смотрел на меня спокойно. Слишком спокойно. Так он выглядел, когда пытался удержать внутри то, для чего ещё не придумал правило. Я присела. На этот раз не потому, что он казался младше. Потому что должен был увидеть моё лицо.

– Прости. Это было несправедливо по отношению к тебе.

Он ждал. Я заставила себя продолжить.

– Я злюсь на твоего отца. Но не должна была говорить так тебе.

– Он не хочет приехать?

Прямой вопрос без возможности спрятаться.

– Не знаю.

Правда. Наконец-то я сказала ребёнку правду. Гермонд мог хотеть и всё равно не приезжать. Мог не хотеть. Мог считать переговоры важнее. Я не знала. И не имела права превращать свою версию в ответ для сына. Теодор кивнул. Его лицо стало слишком спокойным, выражение было не облегчённым, а закрытым. Он не стал задавать следующий вопрос. Не спросил, почему отец не знает. Не попросил показать письмо. Взял свою тетрадь. Ту самую, о нарушениях. Открыл на чистой странице. Достал карандаш. Записал что-то. Почерк оставался ровным.

– Что ты пишешь?

Теодор не закрыл страницу. Не скрывал от меня.

– Обещания без срока.

Вот он весь Тео. Ещё один пункт. Только теперь не о безопасности, а о боли. Возможно, журнал с самого начала был не только попыткой защитить дом от беспорядка. Теодор записывал события, чтобы они не могли измениться. Чтобы слова оставались такими, какими были сказаны. Чтобы обещание существовало на бумаге, даже если человек его не выполнял. Взрослые забывали. Переносили. Объясняли. Тетрадь – нет. В ней «скоро» оставалось «скоро». Отсутствие срока – отсутствием срока. Отец, который не назвал дату, не мог превратиться в отца, обещавшего приехать. Я не стала забирать тетрадь. Не сказала, что боль не относится к безопасности. Иногда относится. Особенно для ребёнка. Теодор закрыл журнал. Прижал ладонью обложку. Потом ушёл.

На столе осталась одна из бумажных птиц Софи. Маленькая. С кривым крылом. Я взяла её и положила рядом с приглашением Совета. Бумага не могла улететь. Зато могла хранить форму, которую ей однажды придали. Как обещания. Как страх. Как официальные протоколы.

И как память ребёнка, слишком рано научившегося всё записывать.