Текст книги "Запертый огонь (СИ)"

Автор книги: Анна Жар

сообщить о нарушении

Текущая страница: 33 (всего у книги 41 страниц)

Глава 22. Право знать

Глава 22. Право знать

Аннета

Ответ Совета пришёл через восемь дней. Ответ отца – через девять. Очень показательно. Восемь дней Совет изучал заявление, поднимал архивы, проверял старые подписи, сверял номера протоколов и, вероятно, проводил несколько заседаний о том, какие права всё ещё считает своими. Девять дней понадобилось моему отцу, чтобы получить письмо от дочери, которую он не видел больше двадцати лет, и написать одну страницу. Совет прислал четырнадцать. Отец – одну. Если судить исключительно по количеству бумаги, Совет был значительно более вовлечён в мою жизнь. Очень тревожный вывод. На девятый день оба конверта лежали на моём столе. Письмо Совета провело там со вчерашнего утра. Запечатанное. Тяжёлое. Терпеливое. Отец, как обычно, появился позже.

Письмо Совета было официальным, запечатанным серым сургучом. На обороте стояли три регистрационных номера, две печати и пометка: «Срочное рассмотрение». Разумеется. Когда они держали барьер внутри ребёнка тридцать лет, срочности не было. Когда ребёнок вырос и потребовал объяснений – появилась.

Конверт отца выглядел значительно скромнее. Плотная светло-серая бумага. Аккуратная печать. Чужой герб. Никакой чёрной птицы рода Ноарфламм. Серебряный волк на тёмном щите. Я долго смотрела на оба письма. Логично было начать с Совета. Именно их ответ определял дату пересмотра, условия проверки, полномочия Тарса и возможные риски для детей. Отец уже не должен был определять ничего. По крайней мере, именно это я повторяла себе последние несколько дней. Но его подпись всё ещё стояла под старым договором. Его согласие. Отказ. Признание. Даже отсутствие продолжало что-то значить. Очень семейная форма участия. Не приходить больше двадцати лет, но всё равно влиять на решения. Талант.

Я открыла его письмо первым. Не потому, что чего-то ждала. Из практических соображений. Совет мог подождать ещё несколько минут. Отец уже заставил ждать больше двадцати лет. Думаю, разница была допустима. Конверт оказался плотным. Очень качественная бумага. Хороший сургуч. Чёткий герб. По крайней мере, канцелярские принадлежности у новой семьи были в полном порядке. Это успокаивало. Я сломала печать. Серебряный волк исчез под пальцами. На внешней стороне конверта стояло имя: Эдгар Валькорт. Когда-то в документах он значился Эдгаром Ноарфламм. Не по рождению. По браку. После развода с Натали отказался от фамилии её рода и вернул собственную. Очень интересно. От фамилии отказаться оказалось проще, чем от родовых прав на ребёнка. В документах Совета он проходил уже как Эдгар Валькорт. Муж другой женщины. Отец других детей. Человек, который больше двадцати лет не видел меня. И дед, который никогда не видел моих детей. Зато его подпись прекрасно сохранилась внутри моей магической клетки. Некоторые отношения удивительно живучи. Особенно юридические.

Я развернула лист. Действительно один. Ничего на обороте. Никаких приложений или пояснений. Одна страница. Очень экономный человек. Бумага пахла свежими чернилами и древесиной. Наверное, кабинетом. Я сразу разозлилась на себя за то, что попыталась представить это место. Большой стол. Хороший свет. Книжные шкафы. Семейные портреты. Возможно, письма от других детей. Тех, которым он отвечал не как стороне старого договора. Очень лишняя фантазия. Я начала читать. Почерк оказался ровным. Уверенным. Почти таким же, как подпись тридцатилетней давности. Приятно знать, что хоть что-то в человеке остаётся стабильным.

«Аннета.

Получил уведомление о начале пересмотра старого защитного договора.

Считаю необходимым напомнить, что решения принимались в условиях серьёзной угрозы, связанной с нестабильностью твоего дара. На тот момент ты была ребёнком, не способным оценить последствия. Я не возражаю против повторной проверки, если она будет проведена уполномоченными представителями Совета.

Личное присутствие считаю необязательным. При необходимости мой поверенный передаст пояснения. Прошу не вовлекать в разбирательство мою семью. События прошлого не имеют к ним отношения.

Эдгар Валькорт».

Всё. Я на всякий случай перевернула лист. Иногда человек надеется, что главное объяснение случайно написали с другой стороны. Нет. Чисто. Одна страница. Несколько абзацев. Ни «Как ты?». Ни «Я слышал, что у тебя дети». Ни даже: «Удивительно, что ты до сих пор жива после конструкции, которую я одобрил». Только напоминание о том, что я была ребёнком и не могла правильно оценивать последствия. Он оценил за меня. Совет оценил за меня. Натали согласилась на первый барьер за меня. И теперь, спустя тридцать лет, главным доказательством правильности их решения оставалось то, что пятилетняя девочка не могла юридически и магически аргументированно возразить. Очень сильная позиция. Почти невозможно проиграть спор человеку, которому пять.

Я перечитала последний абзац. «Прошу не вовлекать в разбирательство мою семью». Его семью. Не нашу. Не меня. Не четверых детей, чьей бабушкой была его бывшая жена. Его. Слово стояло отдельно. Я – прошлое. Они – семья. Очень удобно. Прошлое вообще прекрасная категория. Оно ничего не требует. Не приходит к завтраку. Не задаёт вопросов. Не присылает официальные уведомления. Не приносит четырёх детей, мастерскую и юридическое требование отвечать за старую подпись. Прошлое тихо лежит в архиве до тех пор, пока не научится читать архив само.

Я снова посмотрела на строку: «События прошлого не имеют к ним отношения». Это тоже было удобно. Потому что спокойствие его новой семьи напрямую стало одной из причин второго слоя барьера. Новый родовой контракт. Требования семьи. Репутация. Гарантии. Семилетняя девочка, чью магию нужно было сделать достаточно тихой, чтобы взрослые могли спокойно обсуждать новый брак. Конечно, дети отца не были виноваты. Его жена, возможно, вообще не знала подробностей. Я не хотела причинять им вред. Не собиралась приезжать к их дому с крыльями, документами и плакатом: «Поздравляю, ваш семейный контракт участвовал в моём магическом удушении». Хотя визуально это было бы впечатляюще. Но отсутствие их вины не означало, что история вдруг переставала существовать.

Я положила письмо на стол очень аккуратно. Потому что желание смять документ не отменяло его полезности. Элиза гордилась бы. Я заметила разрушительный импульс и не уничтожила доказательство. Большой прогресс. Рядом лежал конверт Совета. Толстый. Четырнадцать страниц. Я посмотрела на него. Потом снова на одну страницу отца. Если Совет и отец когда-нибудь соревновались в эмоциональной недоступности, отец побеждал за счёт эффективности. В дверь постучали. Я почти автоматически сказала:

– Войдите.

Это была Марта. Она остановилась на пороге. Посмотрела на стол. На два конверта. На моё лицо.

– Пришли ответы?

– Оба.

– Плохие?

Я подумала.

– Один длинный.

Марта посмотрела внимательнее.

– Это не ответ.

Очень много Теодора в этом доме.

– От отца одна страница.

Она поджала губы.

– Значит, плохой.

Вот. Иногда не требовался маг, юрист или четырнадцать страниц официального текста. Марта умела работать с фактами значительно быстрее.

– Совет пока не читала.

Она вошла в кабинет. Не стала спрашивать разрешения. Поставила рядом со мной свежий чай. Забрала старый. Посмотрела на письмо. Не читала. Просто увидела подпись.

– Ответишь?

– Нет.

Решение пришло сразу. Без размышлений. Без внутреннего спора. Не из гордости. Из ясности. Я не просила разговора. Не спрашивала, любит ли он меня. Не предлагала встретиться. Не просила объяснить двадцать лет молчания. Я официально потребовала участия в пересмотре договора. Он официально сообщил, что личное присутствие считает необязательным. Для дела этого было достаточно. Для всего остального – нет. Но всего остального я и не требовала. Марта кивнула.

– Разумно.

Потом посмотрела на письмо ещё раз.

– И всё-таки одна страница?

– Одна.

– Двадцать лет?

– Больше.

Она покачала головой.

– Мог бы хотя бы бумагу не экономить.

Вот именно. Я неожиданно негромко рассмеялась. Марта тоже улыбнулась. Потом ушла. Оставила меня с письмами и свежим чаем. Я взяла лист отца снова. Почему-то хотелось проверить, не появилось ли между строк что-нибудь новое. Не появилось. Удивительно. Чернила вообще редко исправляют людей после высыхания. Я снова прочитала: «Личное присутствие считаю необязательным». Не может и не хочет – разные вещи. Он не написал: «Болен». Или: «Не могу уехать». Не сослался на обязательства. На расстояние. На здоровье. Просто счёл присутствие необязательным. То есть спустя двадцать лет дочь официально подняла вопрос о клетке, установленной по его требованию, а он решил прислать поверенного. Очень современное отцовство. Максимальная ответственность при минимальном физическом присутствии. Гермонд хотя бы не изобрёл эту систему. Он просто продолжил семейную традицию мужчин вокруг меня. Мысль была немного несправедливой. Я это понимала. Но утро было раннее, отец только что уместил больше двадцати лет отсутствия на одной странице, а письмо Совета я ещё даже не открыла. Поэтому позволила себе несколько минут быть несправедливой. Потом подумала о Виолетте. Она сейчас была в столице. Если бы была дома, уже стояла бы рядом. Прочитала письмо дважды. Спросила бы: «Он просит не вовлекать семью. А ты кто?» Я почти услышала её голос. Холодный. Очень спокойный. И пришлось самой ответить.

– Прошлое.

Слово прозвучало в пустом кабинете почти смешно. Прошлое с четырьмя детьми. С мастерской. С долгами. С крыльями. С Советом. Очень активное прошлое. Нужно будет написать Виолетте. Не пересказать. Отправить копию. Она всё равно потребует. А потом наверняка пришлёт разбор формулировок. Особенно фразы «мою семью». Я уже представляла примечание на полях: «Требуется уточнить юридическое определение». Теодор и Виолетта становились опасным сочетанием даже на расстоянии. Я снова посмотрела на письмо. Больно ли мне? Элиза бы спросила именно так. И не позволила ответить сразу. Раньше я сказала бы: нет. Конечно нет. Я ожидала. Он давно ничего для меня не значит. Практический результат получен. Можно работать дальше. Теперь пришлось действительно подумать. Больно. Но не так, как я ожидала. Не как свежая рана. Скорее подтверждение старого диагноза. Неприятно. Но не неожиданно. Сегодня я не потеряла отца. Это произошло много лет назад. Сегодня получила справку. Почти официальную. Очень в его стиле.

Я отложила письмо. И наконец взяла конверт Совета. Серый сургуч. Три номера. Четырнадцать страниц. Вот кто действительно хотел со мной общаться. Пугающе. Я сломала печать. На первой странице крупно стояло: «Уведомление о принятии требования к пересмотру». Уже лучше. Не отказ. Я читала медленно. Совет признавал заявление зарегистрированным. Подтверждал необходимость пересмотра старого договора. Запрашивал дополнительные материалы. Сообщал, что присутствие исходных подписантов желательно, но может быть заменено заверенным письменным свидетельством. Значит, отец действительно мог прислать поверенного. Очень предусмотрительно. Даже система понимала, что иногда родители предпочитают участвовать в жизни ребёнка через уполномоченное лицо. Дальше шёл перечень. Семь пунктов. Очень Совет.

Первый – документы о текущем состоянии барьера.

Второй – заключение независимого специалиста. То есть Элиза.

Третий – сведения о детях с зарегистрированными дарами. Вот. Я остановилась. Теодор.

Четвёртый – данные о любых изменениях родовых линий.

Пятый – сведения о проявлении пространственной магии после частичного снятия ограничений.

Шестой – подтверждение отсутствия угрозы окружающим.

Седьмой – личное присутствие на слушании. Моё, разумеется.

Ниже шёл отдельный блок временных требований. Повторное сканирование. Доступ к мастерской. Подтверждение безопасности проживания детей. Сведения о наставнике. Временное ограничение использования незарегистрированного дара вне поместья. Воздержание от применения пространственной магии при несовершеннолетних. Я уже начала считать пункты на пальцах. Потом увидела последний. И перестала. «Воздержаться от применения чёрного пламени до завершения проверки». Я перечитала. Потом ещё раз. Потом третий. Нет. Не показалось. Чёрное пламя. Ноарфламм. Мы им не сообщали. В заявлении речь шла о вмешательстве в мой дар. О пространственной магии. Крыльях. Элиза в официальных записях намеренно не описывала поздний этап работы с чёрным пламенем. Это не относилось к первичному запросу. По крайней мере, не должно было относиться. Совет знал. Я положила лист очень медленно.

– Прекрасно.

Никто не ответил. Потому что в кабинете я была одна. Иногда сарказм значительно теряет эффективность без аудитории. Я посмотрела на закрытую дверь.

– Они знают о пламени.

Теперь звучало лучше. Почти как официальное заседание с самой собой. Откуда? Вариантов было слишком много. Инспекторы. Метка у ворот. Старый барьер. Сканирующий артефакт. След разрушенного якоря. Перья. Тарс мог получить сигнал через старую систему. Артефакт у ворот мог считать свойства магии до того, как мы его обнаружили. Перья могли сохранять след. Или…

Я замерла.

Или кто-то продолжал наблюдать. Вот этот вариант нравился меньше всего. Хотя остальные тоже не претендовали на приятность.

– Возможно, – сказала я вслух.

Опасное слово. Но в этот раз оно означало не попытку отложить решение. А необходимость проверить дом ещё раз. Очень тщательно. И желательно до того, как Софи решит помочь. Я перевернула страницу. Дата предварительного слушания через двенадцать дней. Двенадцать. Достаточно, чтобы собрать документы. Недостаточно, чтобы закончить всё, что хотелось. Впрочем, за последние полгода я уже поняла: жизнь вообще крайне редко спрашивает, достаточно ли времени. Дальше место проведения. Я ожидала столицу. Окружное представительство. Хотя бы нейтральный зал. Нет. Моё поместье. Я перечитала. Совет собирался приехать сюда. Домой. Не просто проверить бумаги. Посмотреть. Оценить. Сделать вывод. Я откинулась на спинку кресла.

– Конечно. Куда ещё. Если уж официально оценивать мою способность существовать безопасно, лучше всего делать это прямо в гостиной.

На последней странице стояла подпись. Орвен Тарс. Не секретарь. Не младший инспектор. Не безымянная комиссия. Тарс лично. Он назначал слушание. Он входил в комиссию как специалист по исходной структуре барьера. Я посмотрела на подпись. Потом на старый протокол. Автор спорной конструкции собирался участвовать в оценке спорной конструкции. Очень объективно. Почти образцово. Следовало, наверное, поручить отцу определить, был ли он хорошим отцом. Результат тоже обещал быть убедительным.

Я взяла чистый лист и написала: «Вопрос первый: на каком основании автор спорной конструкции назначен представителем комиссии по её пересмотру?». Остановилась. Подумала. Дополнительно очень хотелось написать: «Совет считает это отсутствием конфликта интересов или просто хорошей традицией?». Я даже начала. Потом зачеркнула. Жаль. Формулировка мне нравилась. Но Лоран сказал бы, что официальный документ должен быть скучным. Виолетта – что сарказм создаёт пространство для ухода от сути. Теодор – что вопрос сформулирован неточно. Сразу три поколения бюрократического давления. Я переписала сухо: «Прошу предоставить обоснование отсутствия конфликта интересов». Скучно. Значит, правильно.

В дверь постучали. Я подняла голову. Теодор. Он вошёл только после моего:

– Да.

Вот теперь всё было нормально. Он всегда стучал. Даже если дверь была открыта. Иногда особенно если дверь была открыта. Он посмотрел на два письма. Потом на меня.

– Ответили?

– Оба.

– Срок?

Не: «Что написал дед?» или «Что решил Совет?». Срок. Очень полезный ребёнок.

– Слушание через двенадцать дней.

Он мгновенно достал тетрадь. Иногда мне казалось, что тетради у Теодора появляются способом, близким к пространственной магии. Записал. Поставил точку. Только потом спросил:

– А дед?

Я посмотрела на одну страницу.

– Считает своё присутствие необязательным.

Теодор замер. Медленно поднял голову.

– Он подписывал договор?

– Да.

– Договор пересматривают?

– Да.

– Тогда почему его присутствие необязательно?

Я улыбнулась совсем немного.

– Отличный вопрос.

Он открыл тетрадь.

– Записать?

Я посмотрела сначала на письмо отца. Потом на письмо Совета.

– Этот можно.

Он записал вопрос очень аккуратно. Слово за словом. Поставил точку. Несколько секунд смотрел на строку. Потом поднял голову.

– Получается, он может не приезжать, даже если решение касается тебя?

– Получается.

Теодор нахмурился. Ему явно не нравилась сама конструкция. Человек подписал договор. Сохранил права. Его решение продолжало влиять на чужую жизнь. Но присутствовать при последствиях собственного решения он не обязан. Даже для семилетнего ребёнка система выглядела подозрительно.

– Это похоже на папу, – сказал Теодор.

Вот. Повисла тишина. Теперь она имела смысл. Я не ответила сразу. Потому что параллель действительно существовала. И была очень неприятной. Эдгар не приезжал больше двадцати лет. Гермонд – пять. Один выбрал новую семью. Другой – обязанности рода, переговоры, расстояние и крайне эффективную систему общения через секретарей. Оба при желании могли назвать множество важных причин. У людей, которые долго не приезжают, вообще удивительно много важных причин. Особенно если спрашивать не сразу, а лет через пять. Оба знали, что дети существуют. Оба обладали средствами приехать. Оба каким-то образом умудрялись считать отсутствие совместимым с ответственностью.

– Они одинаковые? – спросил Теодор.

Вот теперь вопрос был сложнее.

– Не совсем.

Не хотела защищать Гермонда. Очень не хотела. Особенно перед сыном, который имел полное право быть на него сердитым. Но если уж последние полгода меня заставляли различать страх и сомнение, боль и опасность, согласие и подчинение, придётся различать и двух отсутствующих мужчин. Неприятная побочная сторона личностного роста.

– Почему?

Я ненадолго задумалась.

– Ваш папа хотя бы признаёт ваше существование.

Теодор моргнул.

– Это очень мало.

Я почти улыбнулась.

– Да.

Письма. Деньги. Отчёты. Редкие приезды. Формальное участие в его драконьем обучении. Очень низкая форма признания. Почти подземная. Но всё-таки не полное отсутствие.

– Какая высокая планка, – сказал Теодор.

Теперь я действительно улыбнулась. Совсем немного.

– Не спорю.

Сравнение двух отсутствующих мужчин не делало ни одного хорошим. Просто один отсутствовал настолько основательно, что второй на его фоне начинал выглядеть почти вовлечённым отцом. Очень тревожный результат сравнения. Теодор посмотрел на бумаги Совета.

– Что они хотят?

Я могла сказать: «Проверить производство». Очень хотелось. Коротко. Просто. Не страшно. Но он уже знал достаточно.

– Проверить меня. Дом. Мастерскую.

Пауза.

– Детей?

– Возможно.

Карандаш в его руке сжался очень сильно.

– Почему?

– Потому что ты дракон.

Он моргнул.

– Это уже известно.

Логика. Безупречная. Совет действительно уже много лет знал, что Теодор дракон. Драконы редко появляются неожиданно после заполнения формы.

– Им нужно убедиться, что развитие идёт безопасно.

Теодор не принял формулировку. Я увидела сразу.

– Для кого?

Вот. Мой сын. Не спрашивал: «Я опасен?». Спрашивал: «Кого именно они защищают?». Очень хороший вопрос. Очень плохой признак для Совета.

– Это нужно спросить у Тарса.

Он записал. Разумеется.

– Им можно отказать?

– Частично.

Я объяснила. Осмотр внешней защиты. Условия обучения. Документы. Не медицинская проверка без согласия. Не отдельные разговоры с детьми без присутствия взрослого. Не доступ ко всему только потому, что на документе стоит печать.

– Кто решает?

– Я.

Ответ прозвучал сразу и оказался важнее, чем ожидала. Не Совет. Не Гермонд. Не Теодор. Я. В пределах закона. Договоров. Но границы дома определяла я. Теодор посмотрел прямо.

– А отец?

Вот. Гермонд.

– Он сохраняет родовые права в вопросах твоего драконьего обучения.

– Может забрать меня?

– Нет.

– Может приказать?

– Нет.

– Его мнение учитывается?

– Да.

Теодор задумался.

– Он приедет?

– Не знаю.

Карандаш в его руке тихо хрустнул. Не сломался. Пока.

– Ты писала?

– Да.

Неделю назад, после первого уведомления о проверке, я отправила Гермонду копию документа. Сообщила дату приезда комиссии и пояснила, что его присутствие может потребоваться, если Совет затронет его родовые права в отношении Теодора. Не просила приехать. Просто изложила факты. Очень сухо. Почти как он любил.

– Когда?

– Неделю назад.

– Ответ?

– Пока нет.

Теодор записал. Я наклонилась.

– Что ты пишешь?

– Нарушение срока ответа.

Я почувствовала усталую нежность. Даже страх он умудрялся превращать в административную проблему. Очень полезный механизм.

– Я не указывала срок.

Теодор поднял глаза.

– Тогда это ошибка запроса.

Я помолчала.

– Спасибо.

– Если нужен ответ к определённому времени, срок должен быть указан.

– Знаю.

– Не был.

– Теперь особенно хорошо знаю.

Он кивнул. Дело закрыто.

– Исправишь?

– Сегодня отправлю ему новое уведомление с датой слушания.

– С точным сроком ответа?

– Да.

Только после этого он закрыл тетрадь. Поднялся. Я подумала, что разговор закончен. У двери Теодор остановился. Спиной ко мне. Плечи слишком прямые.

– Совет может забрать меня?

Вот настоящий вопрос, который его волновал. Не документы. Не сроки. Не полномочия. Я встала. Подошла. Присела перед ним. Не хотела отвечать сверху.

– Нет.

Слишком быстро. Материнский ответ. Не юридический. Теодор посмотрел внимательно.

– Ты уверена?

Я открыла рот. Хотела сказать да. Не смогла. Элиза слишком хорошо научила меня не путать желание с фактом.

– Я не позволю.

Он нахмурился.

– Это не ответ.

Конечно. Семь лет. А уже ловит меня на формулировках лучше половины Совета.

– Нет, – признала я. – Не ответ.

Я медленно выдохнула.

– Они могут попытаться получить право на отдельное обучение, если докажут, что здесь небезопасно.

Теодор обдумал.

– Здесь небезопасно?

Не: «У нас были происшествия?» Происшествия он знал. Пламя. Крылья. Моя магия. Мастерская. Он спрашивал о настоящем.

– Нет.

Сейчас – нет. Дом защищён. Его занятия контролируются. Есть взрослые. Есть правила. Есть Элиза. Есть Лоран. Есть я. Я уже не та женщина, которая полгода назад называла боль семь «терпимой».

– Тогда почему ты не уверена?

Очень точный вопрос. Если опасности нет, доказать её нельзя. Если система честна. Вот это «если» и было проблемой. Я посмотрела прямо.

– Потому что люди с властью иногда сначала принимают решение, а потом ищут доказательства под него.

Теодор молчал. Не отводил взгляд. Я знала, что он вспомнил. Артефакт у ворот. Скрытый знак. Попытку получить данные без разрешения.

– Значит, нам нужны свои доказательства.

Вот теперь страх получил задачу. И сразу стал меньше. Удивительное свойство Теодора.

– Да.

– Какие?

Я перечислила:

– Твои медицинские записи. Отчёты об обучении. Состояние защиты дома. Правила работы с огнём. Подтверждение, что тебя не заставляют использовать силу.

Он слушал.

– И журнал.

– И журнал, разумеется.

– Право сказать «стоп».

– Да.

– Ограничения на тренировки.

– Да.

Он уже открыл тетрадь.

– Я составлю.

– Вместе с Лораном.

Он поднял глаза. Я увидела, как рождается возражение. Он лучше всех знает собственный журнал. Правила. Даты. Случаи. Потом вспомнил. Не обязан нести всё сам. Немного нахмурился.

– Хорошо.

Вот и прогресс. Он вышел. На этот раз закрыл дверь тихо. Через два дня пришёл ответ Гермонда. Не через секретаря. Не через канцелярию. Его рукой. Конверт доставил курьер рода де Фенуар. На печати был дракон. Знакомый знак. Когда-то он висел на воротах нашего дома. Теперь остался на документах Теодора и письмах человека, который здесь не жил.

Я открыла письмо одна. Короткое. Разумеется. В моей жизни мужчины вообще очень экономили бумагу, когда речь шла о чувствах.

«Аннета.

Получил уведомление о предстоящей проверке Совета и твоё письмо. Если вопрос касается родовых прав Теодора, моё присутствие необходимо. Кроме того, активность связи стала слишком сильной, чтобы продолжать её игнорировать. Я прибуду до назначенной даты.

Гермонд».

Я перечитала. Потом ещё раз. На случай, если во второй раз появится новый абзац. Нет. Он назвал Теодора. Упомянул родовые права. Но следующая строка ударила сильнее. Связь. Не только дети. Не только Совет. Связь стала слишком сильной, чтобы продолжать её игнорировать. Очень удобно. Пять лет вопросов Теодора. Дни рождения. Письма. Редкие семейные новости. Всё это, видимо, не обладало достаточной магической мощностью. А теперь внутренняя нить потянула сильнее. И дорога внезапно стала проходимой. Метка возле сердца вспыхнула резко. Будто решила подтвердить письмо. Я прижала ладонь к груди. Через ткань ощущался жар. Не боль. Присутствие. Чужое. Далёкое. Раздражающе живое. Где-то далеко отзывался дракон. Связь больше не была тонкой ниткой, зажатой между слоями клетки. После снятия барьеров она стала шире и сильнее. Я чувствовала направление. Расстояние. Не мысли Гермонда. Слава всем богам. Мне пока вполне хватало собственных. Но состояние. Тревога. Напряжение. Тяга. Я закрыла глаза.

– Замечательно.

Связь промолчала. Хотя от неё я уже ожидала чего угодно. В тот же день я написала Виолетте. Приложила копию письма моего отца. Ответ Совета. И письмо Гермонда. Решила, что если уж старшая дочь собирается изучать магическое право, наша семья обеспечит ей практический материал на годы вперёд. Отдельно написала: «Да. Похоже, речь действительно идёт об истинной связи. Нет, я пока ничего не решила». Ответ пришёл быстро. Разумеется. Виолетта прислала три страницы. На первой разобрала формулировки Совета. На второй – возможные последствия участия Гермонда в слушании. На третьей было всего несколько строк: «Если он приезжает только потому, что теперь чувствует связь, это не отменяет пяти лет. Не позволяй никому назвать это судьбой вместо выбора».

Я долго смотрела на последнюю строку. Очень моя дочь. И очень неприятно права. Пять лет не приезжал к детям. Теперь почувствовал магическую связь – и время нашлось. И всё же письмо упоминало Теодора. Это тоже было правдой.

– Две правды, – сказала я.

Никто не ответил. Опять проблема одинокого сарказма. Я перечитала письмо Гермонда. Истинная связь. Да. Элиза была почти уверена. Драконий отклик. Метка. Старая пометка Совета. Ожившая нить. Слишком много совпадений. Но истинная связь не означала истинного характера. Очень важная разница. Она могла заставить узнать. Почувствовать. Потянуться. Не могла задним числом посадить Гермонда возле кровати Афины. Не могла объяснить Софи, почему отец снова не приехал. Не могла помочь Виолетте собраться в академию. Не могла научить Теодора не бояться обещаний без срока. Не могла построить мастерскую. Не могла оплатить долги. Не могла ждать письма. Это делали люди. Или не делали. Я снова положила ладонь на грудь. Жар оставался.

– Очень впечатляюще, – сказала я связи. – Но домашние обязанности у тебя всё равно плохо получаются.

Никакой реакции. Разочаровывает. Истинная связь могла хотя бы обладать чувством юмора. До слушания оставалось двенадцать дней. Гермонд обещал приехать раньше. Совет – в назначенную дату. Поверенный отца, вероятно, тоже появится. Натали после первой ночи в доме не осталась. Сняла комнаты в ближайшем городе и приезжала только по документам или когда я сама соглашалась её видеть. Граница сохранилась. И это меня устраивало. Получалось, что прошлое решило собраться возле моего дома почти одновременно. Разными экипажами. С разными печатями. Очень организованно. Мне даже хотелось попросить Лорана составить расписание: «Понедельник – отсутствующий муж. Среда – отсутствующий отец через представителя. Пятница – государственная структура, установившая детскую клетку». Чтобы хотя бы не пересекались в коридоре.

Я посмотрела на дорогу за окном. Раньше я ждала. Отца. Мать. Гермонда. Письмо. Возвращение. Объяснение. Люди менялись. Ожидание оставалось. Теперь – нет. Я знала, что Гермонд приедет. Но не собиралась сидеть у окна. Не строила из его письма надежду. Не меняла решений только потому, что дракон наконец услышал то, что должен был услышать много лет назад.

Гермонд приедет. Совет войдёт в ворота. Отец пришлёт поверенного или не пришлёт. Натали останется настолько близко, насколько я разрешу. Прошлое собиралось у моего дома. Но теперь я не ждала, чтобы кто-нибудь наконец выбрал меня. Я готовилась сама выбирать, кого впустить. И, что особенно приятно, у меня теперь были крылья, пространственная магия и Лоран с расписанием. На случай, если кто-нибудь плохо поймёт слово «нет».