Текст книги "Запертый огонь (СИ)"

Автор книги: Анна Жар

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 41 страниц)

Запертый огонь

Глава 1 Господин снова занят

Глава 1 Господин снова занят

Аннета

Существует мнение, что до рассвета просыпаются исключительно трудолюбивые люди, влюблённые поэты и заговорщики.

Это неправда. До рассвета просыпаются матери. Особенно матери четырёх детей, один из которых ещё не умеет говорить, зато превосходно умеет сообщать окружающим, что мир устроен неправильно.

Теодор сообщил об этом в начале пятого утра. Громко и убедительно. С таким трагизмом, словно обнаружил, что семейное состояние проиграно в карты, фамильный замок захвачен врагами, а молочная каша подорожала втрое. Последнее, впрочем, при нынешних ценах не казалось совершенно невозможным.

Я открыла глаза и несколько мгновений смотрела в темноту. Ничего не происходило. То есть, кроме плачущего младенца за стеной, завывающего ветра за окном и подозрительного потрескивания где-то в углу спальни, которое я предпочитала считать обычным свойством старого дома, а не предвестником очередного ремонта.

За окном ветер скрёб ветвями по стеклу очень успокаивающе. Особенно в четыре утра. Где-то в стене тихо щёлкнул остывающий артефакт обогрева.

Я закрыла глаза. Нет. Я этого не слышала. Это был не мой артефакт. Возможно, где-то в другом доме, в другой части страны, у совершенно другой несчастной женщины только что перестало работать отопление.

Теодор замолчал. Я осторожно выдохнула. Возможно, он передумал. Возможно, осознал, что ночь предназначена для сна. Возможно, в шесть месяцев в нём наконец пробудилась сознательность.

Из детской донёсся протяжный вдох. Я почувствовала его даже через стену и резко села.

– Уже иду!

Сын не поверил. И правильно сделал. Дети вообще очень быстро понимают, что слова взрослых «уже иду» могут означать любой промежуток времени – от нескольких секунд до конца эпохи. Теодор выразил недоверие новым воплем.

Я отбросила одеяло, опустила ноги на пол и немедленно вспомнила всё, что думала о северном поместье, зиме и человеке, который решил покрыть пол в спальнях каменными плитами. Скорее всего, это был один из предков Гермонда. Предки моего мужа вообще обладали редким талантом принимать решения, последствия которых спустя несколько столетий приходилось расхлёбывать мне.

Один построил дом на холме, где ветер дул одновременно со всех четырёх сторон. Другой заказал огромные окна, потому что любил свет. Третий решил, что спальням не нужны камины большого размера, поскольку «истинный дракон не боится холода». Истинные драконы, возможно, и не боялись. Их жёны в семейной хронике предусмотрительно не упоминались.

Я натянула чулки, накинула халат и вышла в коридор. Там было ещё холоднее. Ночной кристалл под потолком тускло мерцал, освещая портреты представителей рода де Фенуар. Они смотрели на меня из позолоченных рам с выражением людей, которым отопление уже не требовалось. Особенно неодобрительно выглядела леди Эстелла де Фенуар, прожившая, судя по подписи, восемьдесят семь лет и родившая одиннадцать детей. На её портрете не было ни морщин, ни пятен на платье, ни желания убить кого-нибудь до завтрака. Художник явно приукрашивал действительность.

– Не смотрите так, – прошептала я, проходя мимо. – Ваш потомок тоже не починил окно.

Леди Эстелла промолчала. Как и все родственники Гермонда, она прекрасно умела не участвовать в решении семейных проблем.

Дверь детской была приоткрыта. Внутри горел ночник, питающийся дешёвым кристаллом. Свет дрожал, тускнел и снова вспыхивал, словно артефакт тоже замёрз, устал и теперь раздумывал, не уволиться ли без предупреждения.

Теодор лежал в колыбели, размахивал руками и возмущался. Волосы у него были чёрные, густые и совершенно непокорные. Над левым ухом белела широкая прядь – почти три пальца шириной. Она появилась при рождении. Гермонд сообщил, что это редкая особенность драконьей крови. Лекарь сказал, что отметина указывает на сильный магический потенциал. Марта заявила, что ребёнка поцеловала судьба. Я решила, что судьба могла бы заодно научить его спать до семи.

– Что случилось? – спросила я, наклоняясь над колыбелью. – На нас напали? Горит дом? Рухнула монархия?

Теодор мгновенно перестал плакать. Он посмотрел на меня серьёзными тёмными глазами, шумно вздохнул и протянул руки. Вот так. Никаких объяснений. Никаких извинений.Просто требование немедленной явки ответственного лица.

– Значит, монархия пока стоит?

Сын нетерпеливо дёрнул ногой.

– Хорошо. Проверю после завтрака.

Я подняла его из колыбели. В шесть месяцев Теодор уже весил как небольшой мешок муки. В нынешних обстоятельствах – довольно дорогой мешок муки. Он был крепким, тёплым и обладал пальцами невероятной силы. Этими пальцами сын немедленно вцепился в ворот моего халата.

Марта уверяла, что дети с драконьей кровью развиваются быстрее обычных. Теодор рано начал держать голову. Рано научился переворачиваться. Рано попытался вставать. И совершенно своевременно понял, что любой предмет в пределах досягаемости необходимо схватить, потянуть на себя и попробовать на вкус. Позавчера он стащил со стола моё письмо. Вчера отобрал у Софи ленту. Сегодня, судя по взгляду, планировал заняться недвижимостью.

Иногда Теодор смотрел на окружающих так внимательно, что становилось неуютно. Будто всё замечал. Всё запоминал. Особенно обещания. К счастью, говорить он пока не умел. Иначе семейная жизнь стала бы ещё сложнее.

– Ты замёрз?

Я коснулась его щеки. Прохладная. Руки тоже были холодными. От окна ощутимо тянуло сквозняком. Ткань, которой Марта вечером заткнула щель между рамами, снова выпала и теперь лежала на полу с видом человека, который сделал всё, что мог, и больше не намерен участвовать в этом безобразии.

Я прижала сына к себе и подошла к окну. Ветер немедленно подул мне в лицо.

– Прекрасно.

В углу деревянной рамы появилась новая трещина. Тонкая, длинная и весьма целеустремлённая. Она начиналась у нижнего края и поднималась почти до середины стекла. При каждом порыве рама дрожала.

Ремонт требовался давно. Я дважды писала управляющему Гермонда. В первый раз он ответил, что расходы необходимо обосновать. Я обосновала – написала про сквозняк, холод и младенца. Управляющий сообщил, что описание недостаточно конкретно. Тогда я указала температуру в комнате, ширину щели и вероятность того, что наследник рода де Фенуар к весне превратится в особенно породистую сосульку. На это мне ответили, что подобные формулировки не соответствуют деловой переписке. Во второй раз управляющий сообщил, что замена окон во всём северном крыле признана несвоевременной. Ветер, к сожалению, распоряжения управляющего не читал.

Теодор недовольно заворчал у меня на руках.

– Полностью согласна. Но писать ему ты пока не умеешь.

Я подняла ткань и снова заткнула щель. Ветер вытолкнул её обратно. Я повторила попытку. Ветер повторил ответ. После короткой, но напряжённой борьбы я прижала ткань деревянной фигуркой дракона, стоявшей на подоконнике. Фигурка изображала легендарного Хранителя Севера, который, согласно преданию, защищал эти земли от армий захватчиков. Теперь он защищал детскую от сквозняка. Карьерный путь оказался неожиданным, но полезным.

– Вот, – сказала я Теодору. – Твои великие предки снова спасли семью.

Сын попытался съесть ворот халата. Временно. Почти всё в этом доме держалось временно. Оконная рама – на ткани и деревянном драконе. Крыша восточного крыла – на досках, двух вёдрах и оптимизме кровельщика. Кухонная печь – на честном слове мастера, который брал деньги вперёд. Семейный бюджет – на моём упрямстве. Брак… Нет. О браке до рассвета лучше не думать. Он и днём не становился понятнее.

Теодор ткнулся носом мне в плечо, повозился и решительно попытался укусить халат.

– Ты голодный?

Он открыл рот шире. Ответ был получен, зарегистрирован и не подлежал обжалованию. Я села в кресло возле колыбели и устроила сына удобнее. Кормление было единственным временем, когда Теодор переставал выглядеть как строгий наследник древнего драконьего рода, недовольный ведением хозяйства. Он становился просто младенцем. Тёплым. Сонным. Доверчивым. Моим. Его маленькая ладонь лежала у меня на груди. Пальцы время от времени сжимались. Ресницы дрожали, дыхание становилось ровнее.

Я смотрела на белую прядь над его ухом и думала, заметит ли Гермонд, насколько сын изменился. В последний раз муж видел Теодора почти два месяца назад. Тогда мальчик ещё не умел переворачиваться и относился к миру с большим доверием. Гермонд приехал поздно вечером, провёл ночь в кабинете, а утром перед отъездом зашёл в детскую. Марта передала ему сына. Гермонд взял Теодора осторожно, но как-то официально – словно ему вручили особо важный документ, который следовало осмотреть, одобрить и вернуть ответственному служащему. Теодор открыл глаза. Отец и сын несколько секунд изучали друг друга.

– Крепкий, – сказал Гермонд.

С таким видом он обычно оценивал лошадей перед покупкой. Я ждала продолжения. Возможно: «Похож на тебя». Или: «Как он спит?» Или хотя бы: «Как его зовут?» Последнее было бы тревожным, но всё-таки проявлением интереса.

Гермонд передал сына Марте и спросил:

– Почему в столовой до сих пор не заменены шторы?

Я ответила, что деньги на шторы пришлось потратить на ремонт печи. Гермонд нахмурился. Не из-за того, что мы могли остаться без отопления. Из-за того, что расходы не были согласованы. По мнению Гермонда, любое бедствие следовало заранее внести в бюджет, утвердить и только потом позволить ему произойти.

Теодор закончил есть и посмотрел на меня. Глаза уже слипались, но выражение лица оставалось серьёзным.

– Папа обещал приехать к дню рождения Софи, – прошептала я.

Сын моргнул.

– Правда, не уточнил, к какому.

Теодор закрыл глаза. Очень мудро с его стороны. Некоторые семейные вопросы действительно лучше решать во сне. Я осторожно переложила его в колыбель, поправила одеяло и постояла рядом, пока дыхание не стало ровным.

В коридоре послышались шаги. Марта появилась в дверях, на ходу завязывая пояс поверх плотной ночной рубашки. Седые волосы выбились из косы, а выражение лица ясно сообщало, что кто-то в доме снова сделал глупость. Поскольку дети спали, подозрение немедленно падало на меня.

– Почему не позвали?

– Вы спали.

– Для того я здесь и живу, чтобы вы меня звали.

– Я думала, вы живёте здесь из-за великолепного климата.

Марта мельком посмотрела на треснувшее окно.

– Несомненно. Всю жизнь мечтала замёрзнуть в старинном поместье.

Она подошла к колыбели и коснулась щеки Теодора.

– Опять сами встали.

– Я его мать.

– Именно поэтому вам иногда нужно спать.

– Мне говорили, что сон переоценён.

– Кто?

– Люди, у которых нет детей.

Марта фыркнула и направилась к окну. Она осмотрела ткань, фигурку дракона и трещину.

– Стало хуже.

– Зато теперь окно охраняет Хранитель Севера.

– Он стоит вверх ногами.

Я посмотрела на фигурку внимательно. Действительно стоит вверх ногами.

– Так ему удобнее бороться со сквозняком.

Марта сняла фигурку, поправила ткань и установила дракона правильно. Ветер тут же вытолкнул край ткани наружу.

– Так больше нельзя, – сказала она.

– Можно. До первого серьёзного мороза.

– Он был неделю назад.

– Тогда до второго.

Марта посмотрела на меня.

– Нужно менять окно.

– Знаю.

– Господин ответил?

– Управляющий ответил.

– Это не то, что я спросила.

Я перевела взгляд на спящего Теодора.

– Гермонд занят.

– Конечно.

Слишком ровно и слишком выразительно. Марта служила у нас достаточно долго, чтобы одним словом произносить целую речь. В это «конечно» поместились и отсутствующий муж, и треснувшее окно, и пустая дорога, и несколько весьма нелестных предположений о южных владениях. Я предпочла не уточнять.

– Поспите ещё хотя бы час, – сказала она.

– Уже утро.

– Ночь.

– На кухне скоро начнут готовить завтрак.

– Луиза справится без вас.

– Именно поэтому нужно проверить.

Марта скрестила руки.

– Вы когда-нибудь позволяете людям справляться без вас?

Я посмотрела на Теодора.

– Гермонду позволяю.

Марта открыла рот. Потом закрыла. Вероятно, решила, что даже её словарного запаса недостаточно для достойного ответа.

Я вышла в коридор и направилась к комнатам девочек. В спальне Софи царила обстановка, которую в военных донесениях обычно описывают словами «после продолжительного сражения». Одеяло лежало на полу. Подушка – на стуле. Одна туфля стояла у кровати, вторая находилась на подоконнике. Между ними тянулась цепочка из лент, деревянных кубиков, бусин и рисунков. На одном рисунке был изображён дракон. По крайней мере, так утверждала Софи. На мой взгляд, существо больше походило на курицу, пережившую тяжёлое потрясение.

Сама Софи спала поперёк кровати, одной ногой упираясь в стену. В руках она сжимала деревянную лошадь без головы. Голову мы искали три дня. Софи утверждала, что лошадь прекрасно живёт и без неё.

– Ей не надо думать, – пояснила она вчера.

Возможно, дочь уже понимала жизнь лучше меня. Я подняла одеяло и укрыла её. Софи завозилась.

– Я не брала варенье.

– Разумеется.

– Это Афина.

– Конечно.

– Она очень хитрая.

– Ужасно.

– И маленькая.

– Особенно подозрительно.

Софи удовлетворённо вздохнула и снова уснула.

Афина находилась в соседней комнате. Тихая. Аккуратная. Правильная. Она спала на своей половине кровати, сложив руки поверх одеяла. На стуле лежало приготовленное с вечера платье. Книги на столе стояли по размеру. Лента была свёрнута рядом с расчёской. Даже во сне Афина старалась занимать как можно меньше места.

После рождения Теодора она стала ещё тише. Софи заполняла дом шумом, песнями и катастрофами. Виоллета – вопросами и неудобной правдой. Теодор – плачем и требованиями без указания срока исполнения. Афина занимала то, что оставалось – тишину.

Я присела на край кровати и поправила прядь на её лбу. Вчера за ужином дочь почти ничего не сказала. Я это заметила. И решила поговорить с ней позже. «Позже» было удивительно удобным временем. В него можно было перенести разговоры, отдых, еду, ремонт крыши и собственный нервный срыв. Проблема заключалась только в том, что позже никогда не наступало.

– Сегодня поговорим, – прошептала я.

Афина не проснулась. Что было даже к лучшему. Иначе пришлось бы начать прямо сейчас.

Под дверью спальни Виолетты пробивалась полоска света. Я постучала.

– Входи.

Дочь сидела у окна с книгой. На плечи она набросила шерстяную шаль, но пальцы всё равно покраснели от холода.

– Ты опять не спишь?

– Уже почти утро.

– Именно поэтому ты должна спать.

– А ты?

– Я взрослая.

– Это не болезнь, которая отменяет сон.

Я посмотрела на неё. Виолетте было двенадцать. Иногда она говорила, как женщина, которая вырастила четверых детей, пережила двадцать лет брака и окончательно разочаровалась в человечестве. Вероятно, это передавалось по материнской линии.

– Дай книгу.

– Мама.

– Виолетта.

Она тяжело вздохнула, вложила между страницами ленту и протянула мне том.

– Завтра дочитаешь.

– Уже сегодня.

– Тем более. Получается, ждать меньше.

Я положила книгу на стол. Виолетта внимательно посмотрела на меня. Как-то слишком внимательно. Так обычно смотрят лекари перед тем, как сообщить неприятный диагноз.

– Теодор плакал?

– Нет. Он исполнял предрассветную балладу о несовершенстве мира.

– Марта не услышала?

– Я пришла раньше.

– Конечно.

– Что значит «конечно»?

– Ничего.

– Прекрасно. Значит, мы обе согласны, что разговор окончен.

Виолетта не легла в кровать, а посмотрела на меня внимательно. Я уже знала этот взгляд. Сейчас последует вопрос. Неудобный. Точный. И заданный в тот момент, когда у меня не было ни сил, ни подходящего ответа.

– Ты опять не ела вечером.

Угадала.

– Ела.

– Ты переложила мясо Софи.

– Она растёт.

– Мы все растём.

– Мне уже поздно.

– Ты хочешь сказать, что перестала расти в ширину?

– Виолетта.

– Что?

– Иногда детей отправляют в монастырь за меньшее.

Она не улыбнулась. Плохо. Обычно угроза монастырём действовала хотя бы на Софи.

– Ты оставила себе только картофель, – продолжила дочь.

– Я люблю картофель.

– Никто не любит его настолько.

– Ты недооцениваешь глубину наших отношений.

– Мама.

Я села на край кровати.

– Не начинай.

– Я не начинаю. Ты всегда говоришь это, когда не хочешь отвечать.

Слишком наблюдательная. Очень неудобное качество у ребёнка. Особенно когда пытаешься скрыть от него финансовые проблемы, протекающую крышу и исчезновение серебряных ложек. Ложки, к слову, не исчезли. Я точно знала, где они находились. В лавке ростовщика. Весьма надёжное место.

– Всё хорошо, – сказала я.

Виолетта посмотрела на меня с выражением человека, которого только что попытались обмануть особенно лениво.

– Это неправда.

– Что именно?

– Всё.

– Очень широкое обвинение. Даже для суда нужны подробности.

– Денег мало. В восточном крыле течёт крыша. В детской холодно. Луиза вчера спорила с поставщиком муки. Конюх сказал, что овса осталось на неделю. Ты продала серьги бабушки.

Я замерла.

– Откуда ты знаешь?

– Я не слепая.

– Они мне не нравились.

– Ты носила их на каждом приёме.

– Поэтому надоели.

– На прошлой неделе тебе надоели серебряные подсвечники.

– Они занимали слишком много места.

– В запертом шкафу?

– Особенно там.

Виолетта сжала губы.

– Мама.

– Виолетта.

Несколько секунд мы смотрели друг на друга. Она первая отвела взгляд, но исключительно потому, что была хорошо воспитана. И очень сердита.

– Не твоё дело думать о деньгах, – сказала я.

– А чьё?

– Моё.

– А папы?

Тишина. Вот. Мы всё-таки пришли к Гермонду. В этом доме все разговоры рано или поздно приходили к нему, даже если начинались с картофеля.

– Папа обеспечивает семью.

Фраза была привычной. Официальной. Почти убедительной. Я произносила её перед слугами, детьми, родственниками и собственным отражением. Отражение верило хуже всех.

– Он присылает деньги, – сказала Виолетта. – Иногда. Это не одно и то же.

– Не говори так.

– Почему?

– Потому что он твой отец.

– Я знаю.

Она отвернулась к окну.

– Он тоже знает?

Слова попали точно в цель. У Виолетты вообще был редкий талант задавать вопросы, после которых хотелось немедленно объявить военное положение. Я поднялась.

– Ложись.

– Он приедет на день рождения Софи?

– Я написала.

– Это не ответ.

– Другого пока нет.

– День рождения через шесть дней.

– Я помню.

– Софи думает, что он привезёт ей пони.

– Софи думает, что пони может жить в её спальне.

– Папа обещал подумать.

– Возможно, поэтому и не приезжает. Размышления о пони требуют полной сосредоточенности.

Виолетта посмотрела на меня.

– Ты всё превращаешь в шутку.

– Неправда.

– Всё, что тебе больно.

Улыбка исчезла сама. Я поправила лежавшую на столе книгу, хотя она и без того лежала ровно.

– Тебе нужно поспать.

– А тебе нужно перестать его ждать.

– Достаточно.

Она замолчала. Я откинула одеяло. Виолетта легла и отвернулась к стене. Я укрыла её.

Когда я была уже у двери она сказала:

– Ты всё время его защищаешь.

Я остановилась.

– Нет.

– Да.

– Я объясняю.

– Это одно и то же.

Я вышла, не ответив. В коридоре было сумрачно. За узким окном начинало сереть небо. Когда Виолетта была маленькой, Гермонд носил её на плечах. Она цеплялась за его волосы и визжала от восторга. Он учил её держаться в седле, привозил книги и однажды прервал заседание совета, потому что у неё поднялась температура.

Я не знала, когда именно всё изменилось. Возможно, такого момента не существовало. Близость редко исчезает с грохотом. Сначала человек пропускает один ужин. Потом не возвращается к ночи. Затем уезжает на неделю. Письма становятся короче. Обещания – осторожнее. Отсутствие – привычнее. А однажды выясняется, что дети узнают отца на портрете быстрее, чем в дверях.

На кухне уже горел свет. Луиза Бертран стояла у рабочего стола и месила тесто с таким выражением лица, будто оно было лично ответственно за государственный долг. Луиза считала, что большинство жизненных проблем можно решить горячей едой. Все остальные – тяжёлой сковородой.

– Вы рано, – сказала она, не поднимая головы.

– Все сегодня решили сообщить мне это.

– Значит, все правы.

– Отвратительная ситуация.

Луиза ударила тесто о стол. Тесто не возразило. Умное тесто. На столе лежали две буханки вчерашнего хлеба. Рядом стояла миска с яйцами. Слишком маленькая.

– Поставщик не приехал?

– Приехал.

– И?

– Поднял цену.

– Насколько?

Луиза назвала сумму. Я закрыла глаза.

– Он сошёл с ума?

– Нет. Говорит, дорога плохая.

– Она всегда плохая.

– Теперь она плохая за деньги.

– А яйца?

– Куры зимой несутся хуже.

– Поговорите с ними.

– Уже.

– И?

– Отрицают вину.

Я заглянула в кладовую. Полки выглядели пустоватыми. То есть они всё ещё были полками, но продовольствие на них присутствовало скорее в качестве воспоминания.

– Сколько осталось муки?

– На четыре дня.

– А если сократить выпечку?

– На пять.

– Для кого?

– Для слуг.

– Не будем.

– Тогда четыре.

– Крупа?

– Неделя.

– Мясо?

– Десять дней.

Луиза задумалась.

– Девять, если Софи снова найдёт ключ от кладовой.

– Она нашла ключ?

– Уже нет.

Я не стала спрашивать, что произошло с ключом. И с Софи.

– Напишите поставщику, что мы найдём другого.

– Найдём?

– Нет.

– А если он знает?

– Он не знает, что мы не найдём.

Луиза посмотрела на меня с одобрением.

– Вот за это я вас люблю.

– За обман?

– За стратегическое мышление.

– Это действительно звучит благороднее.

Я села за край стола и взяла перо. Письмо получилось угрожающим. Очень вежливым. Самый опасный вид писем. Мы выразили глубокое понимание трудностей зимних перевозок, искреннее удивление внезапным изменением условий и твёрдую уверенность, что многолетнее сотрудничество позволяет сохранить прежнюю цену. В последнем абзаце я упомянула, что несколько торговцев из западной долины проявили заинтересованность в поставках. Торговцы пока не знали о своей заинтересованности. Но в жизни всегда есть место неожиданностям.

– Позавтракаете здесь? – спросила Луиза.

– Позже.

– Вчера вы тоже сказали «позже».

– И видите? Оно наступило.

– Без завтрака.

– Не всё в мире совершенно.

Луиза взяла большое блюдо.

– Садитесь.

– Мне нужно разобрать письма.

– Письма не остынут.

– В этом доме всё остывает.

– Госпожа.

В её голосе прозвучала угроза сковородой.

– Я вернусь.

– Когда?

– Позже.

Я вышла прежде, чем Луиза успела применить физическую силу.

В кабинете пахло бумагой, холодным деревом и воском. На письменном столе лежала корреспонденция, доставленная вечером. Счёт за уголь. Я посмотрела на сумму. Потом ещё раз. Вероятно, вместе с углём нам случайно продали шахту. Напоминание о земельном сборе. Очень вежливое. Государство всегда выражало сожаление перед тем, как забрать последние деньги. Письмо от учителя музыки Виолетты. Он сообщал, что девочка делает большие успехи и обладает редким слухом. Приглашение на зимний бал в поместье лорда Ардена. Оно было адресовано господину и госпоже де Фенуар. Господин де Фенуар два года не появлялся на подобных мероприятиях, но приглашения продолжали приходить. Высшее общество вообще отличалось удивительным оптимизмом.

В самом низу лежал конверт с печатью управляющего Гермонда. Я открыла его последним. Неприятности следует получать строго по степени тяжести. Сначала счета. Затем налоги. Потом муж.

Печать треснула под ножом. Внутри находился лист, исписанный ровным канцелярским почерком.

«Госпоже Аннете де Фенуар.

В ответ на ваш запрос сообщаю, что расходы на замену окон северного крыла в текущем сезоне не утверждены. Рекомендуется ограничиться временным ремонтом.

Также по распоряжению господина де Фенуара ежемесячное содержание поместья будет пересмотрено в связи с ростом расходов на южные владения.

Занятия музыки для старшей дочери предлагается временно приостановить как необязательные.

Ремонт восточной кровли перенести до следующего финансового периода».

Я медленно перечитала письмо. Потом ещё раз. Иногда особенно неприятные слова не становятся лучше при повторном чтении. Временный ремонт. Сокращение содержания. Отмена музыки. Крыша позже. Очевидно, крыше следовало проявить понимание и временно прекратить течь. Внизу стояла короткая приписка рукой Гермонда:

«Меры представляются разумными. Прошу избегать необязательных расходов».

Всё. Ни слова о детях. О Теодоре. О здоровье дочерей. О дне рождения Софи. О том, приедет ли он. Я перевернула лист. На обороте было пусто. Возможно, семейные чувства закончились вместе с лицевой стороной.

Я села. Письмо лежало передо мной. Аккуратное. Сухое. Логичное. Гермонд всегда умел превращать человеческую жизнь в список расходов – отопление, обучение, ремонт и содержание. Всё можно было оценить. Согласовать. Сократить. Перенести. Кроме ожидания. Его в отчёты не включали.

Я достала чистый лист. Нужно было ответить. Объяснить, что музыка для Виолетты не является необязательным. Что крыша не согласна ждать следующего финансового периода. Что шестимесячный ребёнок не должен спать возле треснувшего окна. Что Софи через шесть дней исполнится два и она всё ещё верит, что отец помнит дату её рождения.

Я обмакнула перо в чернила.

«Гермонд…»

Остановилась. Слишком лично. Взяла новый лист.

«Господин де Фенуар…»

Слишком холодно. Хотя холод в нашем доме считался семейной традицией.

Я написала:

«Получила распоряжение вашего управляющего относительно сокращения расходов на содержание северного поместья».

Ровно. Официально. Безопасно.

«Считаю необходимым обратить ваше внимание на состояние окон северного крыла».

Я зачеркнула. Гермонд умел не обращать внимание даже без письменного разрешения. Написала снова:

«Состояние окон северного крыла представляет угрозу здоровью детей».

Лучше.

«Прекращение занятий музыкой отрицательно скажется на обучении Виолетты».

Я представила лицо дочери, когда сообщу, что учитель больше не приедет. Зачеркнула.

Написала:

«Занятия Виолетты будут продолжены».

Точка. Пусть управляющий сам решает, в какую графу внести моё неповиновение. Дальше я подробно описала состояние крыши, повреждение балок и количество комнат, которые станут непригодными после следующего снегопада. Получилось убедительно. Особенно фраза о возможном обрушении. Разрушение фамильного имущества Гермонд воспринимал серьёзнее, чем неудобство живых людей.

Оставалось спросить о дне рождения Софи. Не как управляющая, а как жена. Я долго смотрела на чистое место внизу листа.

«Софи ждёт тебя к своему дню рождения».

Слишком просто.

«Сообщи, приедешь ли ты».

Слишком похоже на просьбу.

«Прошу подтвердить возможность присутствия на семейном торжестве».

Слишком похоже на приглашение к дальнему родственнику. Я отложила перо. За окном светало. Северный лес медленно проступал из тумана. Сначала показались вершины елей, затем каменные столбы у ворот и белая полоса дороги. Дорога оставалась пустой. Она почти всегда была пустой. Но каждое утро я всё равно смотрела на неё. Когда-то звук колёс заставлял меня выбегать в коридор. Я прислушивалась к голосам во дворе, поправляла волосы и ждала шагов на лестнице. Потом научилась не выбегать. Затем – не прислушиваться. Осталось только смотреть на дорогу.

За дверью послышался шорох. Я быстро перевернула письмо Гермонда текстом вниз. Дверь приоткрылась, и в кабинет заглянула Софи. Волосы у неё торчали в разные стороны. Ночная рубашка была надета задом наперёд. Под мышкой дочь держала лошадь без головы.

– Мама?

– Почему ты не спишь?

– Я проснулась.

– Исчерпывающее объяснение.

Софи вошла и прикрыла дверь.

– Сегодня мой день рождения?

– Через шесть дней.

Она задумалась.

– Это долго?

– Зависит от того, ждёшь ли ты пони.

Глаза Софи загорелись.

– Папа привезёт его?

Я посмотрела на лежавшее передо мной письмо.

– Не знаю.

– Но он приедет?

За окном окончательно рассвело. Бледный свет упал на её лицо, высветил веснушки и надежду в широко раскрытых глазах. Я могла солгать. Сказать, что папа обязательно постарается. Что у него много дел. Что взрослые иногда не могут приехать, даже если очень хотят. Я повторяла эти слова столько раз, что они давно превратились в семейную молитву. Софи крепче прижала к себе лошадь.

– Мама?

– Я ему написала.

– Тогда он точно приедет.

Она произнесла это с абсолютной уверенностью. Софи всё ещё верила, что письма обладают магической силой, взрослые выполняют обещания, а отцы приезжают на дни рождения. Два года – прекрасный возраст. Ещё несколько лет, и Виолетта всё ей объяснит.

– И привезёт пони, – добавила дочь.

– Это уже более сложное заклинание.

Софи обошла стол и забралась ко мне на колени. Она как обычно втиснулась в пространство между столом, чтобы удобно помещаться, но никогда не считала это своей проблемой.

– Ты холодная, – сообщила она.

– В доме холодно.

– Надо сказать папе.

– Я сказала.

– И что он ответил?

Я посмотрела на письмо.

– Что нужно избегать необязательных расходов.

Софи нахмурилась.

– Тепло обязательное.

– Я тоже так считаю.

– А пони?

– Крайне спорный вопрос.

– Обязательный, – уверенно сказала она. – На нём можно ездить.

– Убедительный довод.

– И он будет греть комнату.

– Если поселить его в спальне.

– Я согласна.

– Я почему-то не сомневалась.

Софи положила голову мне на плечо. Через несколько минут её дыхание стало ровным. Я сидела, прижимая к себе спящую дочь, и смотрела на пустую дорогу.

Наверное, некоторые привычки исчезают не тогда, когда человек перестаёт ждать. А тогда, когда наконец признаёт, что никто не обещал вернуться.

Я снова взяла перо и дописала внизу письма:

«Софи исполнится два года двадцать девятого числа. Она ждёт тебя».

Подумала и добавила:

«Пони пока не требуется».

Это было единственное необязательное расходование, с которым я была готова согласиться.