Текст книги "Запертый огонь (СИ)"

Автор книги: Анна Жар

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 41 страниц)

Но я помнила другое. Комнату. Круг. Её фигуру у двери. И фразу: «Это слишком много». Тогда я не понимала, что именно было слишком много. Магия? Риск? Люди Совета? Слова отца? Я? Теперь всё это начало приобретать другой смысл. Возможно, «он просто ушёл» было единственной версией, которую Натали могла сказать пятилетней дочери, не добавляя: «Перед этим твой отец помог решить, что тебя нужно запереть изнутри». Для ребёнка это и правда было бы слишком много. Даже для взрослой меня оказалось вполне достаточно.

– Что вы предлагаете? – спросила я.

Голос прозвучал хрипло. Элиза не вернулась к теме отца. Не стала добавлять новых подробностей. Не использовала паузу, чтобы произнести ещё что-нибудь особенно разрушительное. За это я была ей благодарна. Немного. Совсем немного.

– Шесть месяцев обучения, – сказала она. – Сначала полная диагностика. Потом постепенное снятие внешнего узла. Контроль резерва. Работа с пространственной чувствительностью. Крылья. И только в конце – чёрное пламя.

Последние слова почти потерялись среди остальных. Диагностика. Узел. Резерв. Пространство. Крылья. Чёрное пламя.

Я моргнула. Потом смысл догнал мой больной ум.

– Каким пламенем?

Повернулась слишком резко. Мир немедленно качнулся. Очень своевременное напоминание организма о том, что обсуждать великие тайны рода лучше лёжа. Я ухватилась за край экипажа. Элиза даже не дёрнулась. Вероятно, уже поняла, что если дать мне возможность упасть самостоятельно, я обязательно постараюсь.

– Ноарфламм, – сказала она. – Чёрный огонь. Он разрушает магические связи.

Я замерла. Название рода вдруг всплыло в памяти совсем иначе. Чёрное пламя. Я всегда считала это метафорой. Красивой. Немного чрезмерной. Но у старых семей всё чрезмерное рано или поздно оказывалось либо реликвией, либо проклятием. Иногда обоими сразу.

– У меня его нет.

Элиза посмотрела не на лицо, а на грудь. Туда, где сидела клетка.

– Есть.

Пауза.

– Заперт.

Внутри что-то откликнулось. Не жаром, а холодным жжением. Словно сила услышала собственное имя и решила напомнить, что разговор идёт о ней. Мне это не понравилось.

– Это опасно?

– Очень.

Конечно. Никаких «в умеренной степени». Никаких «при правильном контроле всё будет хорошо». Элиза вообще относилась к утешению как к необязательной части медицинской помощи. Я проглотила.

– Для детей?

Вот главный вопрос. Не для Совета. Не для мастерской. Не для фамилии. Для них. Элиза ответила сразу:

– Если вы не научитесь – да. Если научитесь – меньше.

Я смотрела на неё. Не «нет». Не «всё будет безопасно». Не «я гарантирую». Просто меньше. Честно. Опасность не исчезнет после первого урока. Я не стану безопасной только потому, что рядом появится женщина с травами на поясе и привычкой говорить неприятную правду. Но риск станет меньше.

И впервые кто-то предлагал мне не уничтожить силу. Не связать её или спрятать. Не вырезать из себя всё опасное. Научиться отвечать за неё. Это оказалось почти непривычной мыслью.

– Шесть месяцев?

– Минимум.

Минимум. Конечно. Почему бы не год. Или три. Или до тех пор, пока я не стану спокойным, уравновешенным человеком, что уже само по себе выглядело невозможной магической задачей.

– Каждый день?

Я уже считала. Работа. Поставки. Письма. Отъезд Виолетты. Осенняя партия амулетов. Проверка Совета. Переговоры с поставщиками. Четверо детей. Дом. Ещё где-то между этим, видимо, требовалось научиться не умирать. Очень удобное дополнение к расписанию.

– Сначала три раза в неделю, – сказала Элиза. – Потом чаще.

– У меня работа.

– Если умрёте, работа тоже пострадает.

Я посмотрела на неё.

– Очень практично.

– Стараюсь.

Вот и всё. Аргумент был настолько безупречным, что даже спорить стало неинтересно.

Элиза поднялась. Потом протянула мне руку. Я посмотрела на ладонь и не взяла сразу. Потому что, конечно, в моём состоянии было крайне важно сохранить видимость самостоятельности. Потом всё-таки позволила помочь. Встала медленно. Очень медленно. Ноги дрожали, но держали. Уже успех. Сегодня мои требования к собственному телу заметно снизились. Элиза подняла плащ, который лежал у меня под головой. Отряхнула от хвои, проверила край и сложила. Будто именно это было сейчас самым важным.

– Сколько? – спросила я.

Она подняла глаза.

– Что?

– Вы берёте за обучение.

Вот теперь разговор наконец вернулся в понятную область. Деньги. Сроки. Условия. Нормальные вещи. Элиза назвала сумму. Я почти снова потеряла сознание. На этот раз уже по совершенно понятной причине. Пожалуй, это тоже могло входить в диагностический метод. «Проверка сердечно-сосудистой системы через озвучивание стоимости курса». Работало отлично.

– Нет.

Сказала сразу. Суммы хватило бы на новую оранжерею. Хорошую. Большую. С системой обогрева. Или на год обучения двух детей. Или на серьёзную поставку кристаллов. Или на очень красивую похоронную церемонию, если всё-таки решить сэкономить на лечении. Элиза не удивилась. Похоже, она ожидала именно такой реакции.

– Тогда часть деньгами. Часть товарами. Часть доступом к вашей библиотеке и старым семейным записям.

Я прищурилась.

– Вы заранее знали, что сумма мне не понравится?

– Обычно людям не нравится такая сумма.

– Тогда зачем называть её?

– Чтобы они понимали стоимость работы.

Разумно. Раздражающе разумно.

– Зачем вам мои записи?

– Мне нужен материал о Ноарфламм.

Вот снова интерес. Внутри всё мгновенно напряглось. Тарс тоже говорил про интерес. Исследовательский. После него слово уже успело приобрести неприятный привкус.

– Исследование?

Элиза сразу заметила реакцию.

– История. Не тело.

Пауза.

– Разница снова в согласии.

Я промолчала. Она не просила разрешения наблюдать мои всплески. Не требовала публиковать результаты. Не предлагала превратить меня в редкий случай с номером страницы. Ей нужны были записи рода. Документы. Старые травники. Письма Натали. Возможно, архивы. Это уже можно было обсуждать. Устанавливать границы. Запретить копирование личных сведений. Ограничить доступ к детским записям. Не давать документы о Гермонде. Не давать ничего без описи. Теодор составит договор. Длинный. С пунктами. С подпунктами. С приложениями. Возможно, Элиза пожалеет, что вообще предложила бартер. Я посмотрела на неё. Она спокойно стояла у дороги. Не убеждала. Не давила. Не говорила: «Это предложение действует только сегодня». Хотя срок всё-таки установила.

– Мне нужно подумать.

– До завтра.

Я нахмурилась.

– Почему?

– Потому что сегодня вы уже потеряли сознание.

Очень убедительно. Неприятно, когда другой человек использует факты. Элиза полезла в небольшую сумку на поясе. Достала карточку. Плотная белая бумага. Я взяла. На ней было написано: Элиза Вальден. И всё. Я перевернула. Пусто. Ни титула. Ни герба. Ни академической степени. Ни адреса. Ни хотя бы предупреждения: «Иногда лекарь. Почти всегда маг».

– Где вас найти?

– У старой мельницы.

Я посмотрела на неё.

– У какой?

– Возле реки.

Я знала это место. Старая мельница стояла примерно в часе езды от поместья. Мельник умер несколько лет назад. Сын уехал. Дом после этого пустовал. По крайней мере, я так думала.

– Там никто не живёт.

– Теперь живёт.

Исчерпывающе. Элиза начала собирать инструменты. Убрала флаконы. Проверила сумки. Подняла связку трав, которая лежала возле мешка. Осмотрела землю, не оставила ли чего-нибудь. Собиралась уйти. Просто продолжить путь. Как будто не сообщила мне за последний час, что: я умираю, внутри меня сидит детский барьер, в нём есть почерк Орвена Тарса, мой отец знал о риске, у меня существует чёрное пламя, а спасение будет стоить примерно как половина приличного поместья. Очень спокойный человек.

– Почему именно я? – спросила я.

Элиза остановилась. На этот раз посмотрела не на грудь, не на линии, не на клетку. На меня.

– Потому что вы до сих пор думаете, что крылья сделали вас чудовищем.

Я замерла. Она продолжила:

– И потому что никто не должен умирать внутри клетки, которую построили другие.

Я не нашла ответа. Редкий случай. Почти исторический. Элиза развернулась и пошла по дороге. Серо-зелёный плащ двигался между деревьями. Несколько минут я смотрела ей вслед. Потом опустила взгляд на карточку. Элиза Вальден. Только имя. Очень дорогое имя. С чрезвычайно неприятной привычкой говорить правду. И, возможно, единственный человек, который действительно знал, как не дать мне умереть.

Пешком. Она ушла пешком. Не попросила подвезти. Не спросила, по пути ли нам. Не намекнула, что после разговора о моей скорой смерти я могла бы хотя бы предложить место в экипаже. Просто подняла дорожный мешок, поправила плащ и пошла дальше. Не оглянулась.

Светло-русые волосы и серо-зелёная ткань постепенно исчезли между деревьями. Сначала я ещё видела движение плаща. Потом только светлое пятно волос. Потом и оно пропало.

Я стояла у дороги. Карточка лежала на ладони. Простая. Почти пустая. Элиза Вальден. Два слова. Ни титула. Ни адреса. Ни объяснения, почему женщина, способная за несколько минут диагностировать то, что десятилетиями не замечали лекари, живёт возле заброшенной мельницы и гуляет по лесам с ножом для трав. Очень убедительная визитная карточка. Практически образец профессиональной прозрачности.

Кучер подошёл ко мне очень осторожно. Так приближаются к лошади, которая недавно испугалась и теперь может либо спокойно позволить себя погладить, либо внезапно ударить копытом. На его лице одновременно отражались два желания. Спросить, не собираюсь ли я снова потерять сознание. И не спрашивать этого прямо, потому что хозяйка всё-таки хозяйка. Профессиональный опыт победил любопытство.

– Госпожа, ехать домой?

Я посмотрела на карточку. Шесть месяцев. Совет. Отец. Крылья. Смерть. Чёрное пламя. И женщина, которая увидела клетку после одного прикосновения. Очень продуктивная поездка за испорченным зимним корнем. Корень, кстати, я так и не проверила.

– Да, – сказала я.

Кучер помог мне подняться в экипаж. Я не стала возражать. На сегодня моя независимость уже достаточно проявила себя и закончила лежанием на земле. Внутри я снова легла на сиденье. Полностью. С ногами. Совершенно недостойно для взрослой женщины, владелицы мастерской и матери четверых детей. После лесной дороги требования к достоинству вообще заметно снизились. Главное, чтобы не кружилась голова. Красиво сидеть можно будет потом.

По дороге домой я составила десять причин отказаться. Это помогало. Если жизнь становится непонятной, нужно хотя бы сделать список. Теодор бы одобрил.

Первая причина – дети. Обучение могло быть опасным. Первое раскрытие крыльев уже ранило Афину. Я слишком хорошо помнила кровь у неё на виске. И не собиралась повторять этот опыт только потому, что неизвестная женщина с очень спокойным лицом сказала, что теперь будет иначе.

Вторая – деньги. Даже если разделить оплату, сумма оставалась огромной. Не неприятной. Не высокой. Огромной. Такой, после которой казначей начинал говорить медленнее. Можно было построить новую оранжерею. Закупить оборудование. Оплатить обучение детей. Пережить неудачный сезон. Или шесть месяцев учиться не умирать. Выбор, конечно, очевидный. Но счета от этого меньше не становились.

Третья – работа. Три занятия в неделю. Сначала. Потом чаще. Это означало поездки. Потерянные часы. Перенос встреч. Передачу части решений Лорану. И, что хуже всего, признание, что мастерская способна существовать несколько часов без моего личного присутствия. К этому я была морально не готова.

Четвёртая – опасность. Если внешний узел снять неправильно, сердце может не выдержать. Элиза этого прямо не сказала. Но мне не требовалось быть великим магом, чтобы понять: разбирать конструкцию, которая двадцать лет удерживала силу возле сердца, немного сложнее, чем распутывать ленту на платье.

Пятая – Совет. Если Тарс узнает, что я открываю запертую магию, проверка станет значительно неприятнее. Хотя трудно было представить, куда именно она ещё может развиться. Возможно, появятся дополнительные формы. Совет любил формы.

Шестая – Гермонд. Эта причина раздражала особенно. Он вообще не должен был участвовать в решении. Ни прямо. Ни косвенно. Ни каким-либо другим драконьим способом. Но его связь оставалась вплетена во внутренний узел. Если клетку начнут открывать, метка может вернуться. Связь может отозваться. Гермонд может почувствовать. А потом появиться. И решить, что имеет право вмешаться. Последнее было самым неприятным вариантом. Я не хотела снова видеть его частью собственного лечения. Не хотела объяснять, почему согласилась. Не хотела ждать, приедет он или нет. Не хотела зависеть даже от его реакции. Слишком много моей жизни уже когда-то зависело от того, появится Гермонд или останется занят. Хватит.

Седьмая – Элиза могла лгать. Вполне. Очень спокойные люди тоже умеют лгать. Особенно если отвечают «иногда» на вопрос о профессии.

Восьмая – она могла работать на Совет. «Была» не означало «больше никак не связана». Люди часто говорят «бывший», когда имеют в виду «формально больше не работает, но знает половину руководства и иногда получает письма».

Девятая – её интерес к Ноарфламмам мог быть сильнее, чем она признаёт. Да, она говорила о согласии. Да, не просила доступа к телу для исследований. Но любопытство – очень живучее чувство. Особенно у магов.

Десятая – она могла не справиться. Элиза говорила уверенно. Это ничего не гарантировало. Люди бывают уверенными и неправыми одновременно. Иногда даже особенно успешно.

Потом появилась одиннадцатая причина. Я могу не справиться. Её я долго не хотела добавлять. Но список должен быть честным. Я могла испугаться. Остановиться. Закрыть всё обратно. Сорваться. Повредить кого-нибудь. Не выдержать боли. Не выдержать воспоминаний. Не выдержать себя.

Одиннадцать причин отказаться. Очень хороший список. Почти убедительный.

А потом появилась двенадцатая. Она не спорила. Не объясняла. Не требовала внимания. Просто оставалась. Я хочу жить. Тихая причина. Совсем не такая громкая, как Совет, деньги, дети и страх. Но почему-то самая упрямая.

Когда экипаж въехал во двор, Теодор уже ждал на ступенях. Разумеется. Рядом стояла Виолетта. Они были без зонта. Хотя небо по-прежнему выглядело так, будто собиралось продолжить лить дождь исключительно из принципа. Лица напряжённые. Теодор стоял прямо. Виолетта – слишком неподвижно. Кто-то сообщил им. Наверняка кучер отправил сообщение с дорожной станции после моего обморока. Или один из работников, сопровождавших поставку, вернулся раньше. Как именно новость добралась до дома, сейчас было неважно. Важно было выражение лиц. Я ещё не успела открыть дверцу, а Виолетта уже спускалась навстречу.

– Где ты была?

Голос резкий. Она почти никогда не говорила со мной так. Но я сразу поняла. Вопрос был не о географии. Она прекрасно знала, куда я поехала. Он означал другое. Почему задержалась? Почему никто не знал, что происходит? Почему опять заставила нас ждать? Почему снова решила справляться сама? Я могла начать правильно. Сказать: «Всё уже хорошо». Потом: «Я встретила специалиста». И только после этого аккуратно перейти к обмороку. Так поступил бы разумный взрослый человек. Я же сказала:

– Потеряла сознание.

Очень плохое начало. Даже я поняла это сразу. Виолетта побледнела ещё сильнее. Хотя секунду назад мне казалось, что это невозможно. Она схватилась за дверцу экипажа.

– Где?

Теодор одновременно задал другой вопрос:

– Насколько долго?

Вот разница между детьми. Виолетта сначала хотела знать место. Теодор – продолжительность. Точные данные. Время потери сознания определяло степень опасности.

– Не знаю.

Он нахмурился. Очень серьёзно. Ответ его не устраивал. Меня тоже. Но другого не было.

– Кто помог?

– Женщина. Маг.

Теодор сразу осмотрел меня. Руки. Лицо. Шею. Грудь. Будто проверял, нет ли видимых повреждений. Если бы у него был блокнот, он бы уже что-нибудь записал.

– Хороший?

Я посмотрела на него.

– Возможно.

Он сразу прищурился. Опасное слово. Я прекрасно знала. Виолетта заметила карточку в моей руке.

– Это она?

Я протянула карточку. Дочь быстро прочитала имя. Потом перевернула карточку. Посмотрела на пустую сторону. Снова на лицевую.

– И всё?

– Видимо.

– Очень информативно.

– Я тоже оценила.

Она подняла глаза.

– Что она хочет?

– Предлагает обучение.

Я не успела объяснить стоимость. Условия. Клетку. Чёрное пламя. Срок жизни. Ничего.

– Когда начинаешь?

Я нахмурилась.

– Я ещё не решила.

Виолетта посмотрела на меня.

– Решила.

Я моргнула.

– Что?

– Ты поедешь.

Тон был совершенно спокойный. Так же спокойно я когда-то сказала ей, что она поедет в академию. Теперь, видимо, семейные методы воспитания начали возвращаться ко мне.

– Это моя жизнь.

– Именно.

Нечестно. Очень нечестно. Она использовала мои же слова. Я сама говорила ей, что любовь не должна быть клеткой. Что страх матери не даёт права удерживать дочь дома. Что она имеет право выбирать свою жизнь. Теперь Виолетта просто возвращала принцип владельцу. Не только не умереть. Выбрать лечение. Очень неприятно, когда дети запоминают хорошие советы и потом применяют их против родителей. Теодор тем временем забрал карточку. Внимательно изучил имя. Провёл пальцем по краю бумаги. Посмотрел на плотность. Вероятно, пытался определить уровень доверия по качеству картона.

– Есть срок ответа?

– До завтра.

Его лицо сразу стало ещё серьёзнее. Разговор перешёл в понятную ему область. Срок.

– Тогда нужно составить условия.

Я посмотрела на него.

– Какие?

Он начал перечислять.

– Безопасность. Расписание. Стоимость. Обязанности наставника. Что происходит при осложнениях. Кто отвечает за лечение. Можно ли остановить обучение. Какие сведения она получает о семье.

Пункты появлялись один за другим. Я почти видела документ у него в голове:

Раздел первый. Определения.

Раздел второй. Ответственность сторон.

Раздел третий. Что делать, если мать внезапно превращается в дракона, пространственный разрыв или иной не предусмотренный договором объект.

Я смотрела на сына. Шесть лет. Шесть. Ребёнок, которому совсем недавно сама объясняла, что он не обязан быть ответственным за всё. А теперь он снова стоял передо мной и пытался организовать спасение матери.

– Теодор.

Он замолчал.

– Ты не обязан это решать.

Поднял голову. Взгляд стал серьёзнее, но не обиженным.

– Я не решаю.

Пауза.

– Я помогаю.

Вот разница. Та же самая, о которой говорила Элиза. Исследование и обучение различались согласием. Контроль и помощь – тоже. Решить за другого – одно. Помочь человеку разобраться, чтобы он решил сам, – другое. Теодор не собирался выбирать наставницу вместо меня. Не говорил, что я обязана согласиться. Он хотел составить вопросы. Установить понятные условия. Разобрать опасность на части, чтобы она перестала быть огромной бесформенной вещью. Это было его способом любить. И, возможно, впервые я увидела, что он действительно понял мой разговор о детях. Он не пытался стать взрослым. Он пытался быть ребёнком, который может помочь матери.

Я присела перед ним. Колени сразу напомнили о дороге. Сегодня всё тело решило вести отдельный журнал жалоб. Теперь наши лица оказались почти на одном уровне.

– Хорошо, – сказала я. – Поможешь.

Теодор кивнул. Не улыбнулся. Он вообще считал улыбку необязательной частью важных переговоров. Но плечи немного расслабились. Виолетта смотрела на нас. Потом осторожно улыбнулась. Будто боялась спугнуть редкое явление – мать, согласившуюся принять помощь.

– Значит, ты согласна?

Я посмотрела на дом. На окна. На мастерскую, из трубы которой поднимался тонкий дым. На оранжереи. На ступени. На детей. Афина наверняка наблюдала из окна. Она вообще обладала удивительной способностью знать, что происходит во дворе, не выходя из оранжереи. Софи, скорее всего, пряталась за дверью и уже слышала всё. Особенно ту часть, которую не следовало слышать. Так обычно и работали дети. Я посмотрела на собственные руки. Они дрожали. Немного, но заметно. С каждым месяцем сильнее. Причины отказаться никуда не исчезли. Деньги всё ещё нужны. Совет всё ещё собирается приехать. Элиза всё ещё почти незнакомая женщина. Без титула. Без герба. Без нормальной визитной карточки. Сила всё ещё опасна. Клетка всё ещё закрыта. Гермонд всё ещё существует.

Очень много неудобных обстоятельств. Но было одно, в чём больше нельзя было делать вид, что всё не так плохо. Клетка меня убивала. Не когда-нибудь. Уже.

– Да, – сказала я тихо, но ясно.

Виолетта выдохнула. Я только сейчас поняла, что всё это время она почти не дышала. Теодор сжал карточку сильнее. Потом немедленно посмотрел на неё. Проверил край. Не помялась ли. Даже в момент спасения матери документы должны оставаться в хорошем состоянии.

Я поднялась медленно. На этот раз ни Виолетта, ни Теодор не бросились меня поддерживать. Только остались рядом. На расстоянии полушага. Достаточно близко, чтобы подхватить. Достаточно далеко, чтобы я встала сама. И почему-то именно это оказалось важнее всего.

Пять лет я выбирала клетку потому что она казалась безопаснее. Для детей. Для дома. Для всех. Теперь впервые выбрала не её. Пока не свободу. Не крылья. Не чёрное пламя. Всего лишь дверь.

Дверь к женщине, которая обещала помочь открыть клетку и взяла за это сумму, способную убить меня раньше самой магии.

Но всё-таки дверь.