Текст книги "В лапах страха (СИ)"

Автор книги: Александр Юрин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 34 страниц)

В тот день она ощутила в сознании тёмное пятно. Ощутила... И обрела сомнения, которые мучили и по сей день. Точнее душили, сомкнув на шее холодные объятия. От них не было спасения, потому что, в первую очередь, была утеряна уверенность в завтрашнем дне, который мог элементарно не настать.

В голове надулся мыльный пузырь.

Внутри него чернело безумие. Оно росло из крохотного семени, распирая виски, прессовало мозг, неприятно ворочалось внутри черепной коробки, ища выход наружу.

Светка куда-то провалилась. Наверное, это был сон, или что-то предшествующее сну. Некая, незримая грань, которую мы попросту не замечаем, перешагивая в мир иллюзий. Или не хотим замечать, потому что в этом случае придётся задуматься о смысле.

...Муха долго не решалась сесть на стол. Ужин давно закончился, но вытирать со скатерти пока никто не спешил, словно приглашая жужжащее насекомое заморить червячка. Однако муха была опытная и прекрасно понимала, что в мире, под названием «планета Земля» никому нельзя доверять, а людям – в особенности! Ведь они наделены разумом, а значит, способны на любую подлость. Потому сперва нужно как следует разведать обстановку: убедиться, что это не очередная ловушка и поблизости нет хищной мухобойки, которая тоже не прочь кем-нибудь поживиться.

Два предварительных захода на цель – совсем, как пилот истребителя перед посадкой на авианосец, – чтобы уж всё наверняка. Первый раз – просто промчаться над поверхностью стола, резко меняя направление полёта и стараясь слиться с узором на скатерти. Здесь не до жиру – быть бы живу! Второй – шлёпнуться на открытое пространство, выпустить на показ хоботок и внимательно осмотреться по сторонам – не несётся ли на тебя что-нибудь огромное, расплывчатое, усеянное застывшими потрохами невнимательных сородичей. Подлое и гадкое, раскачивающее холодное пространство, точно взмахи огромных крыльев – воздух. Затем резкий взлёт и уход на завершающий круг. Контрольная отсидка под потолком, между неспешно мерцающими трубками ослепительного света, что источают высокий, размеренный гул (у мух есть слух?), а потом затяжное пике прямиком на стол. После «пристоления» – ещё раз оглядеться по сторонам и броситься на поиски пищи.

Муха довольно, вприпрыжку, несётся к оброненной капле мёда и уже видит в её янтарной поверхности своё уродливое, растянутое по горизонтали отражение, больше похожее на прибитого клопа, но... так и не добегает. На кухню влетает розовощёкий мальчуган, который, такое ощущение, только и ждал момента, когда насекомое осмелеет настолько, что рискнёт сесть на стол, и безудержно накинется на специально оставленные яства. В его вытянутой руке зловеще поблескивает металлический пузырёк, из недр которого уже несётся дурманящий туман, монотонно переходящий в кристаллизующийся на глазах сумрак. Всё становится расплывчатым, неясным, словно навеянными потусторонним мёртвым миром, где уже приготовились встретить заблудшее в коридорах пространств насекомое. Всё кончено, а над столом продолжает звенеть довольный детский голос: «Газовая атака! Ура, газовая атака!.. Я всё про тебя знаю! Мне рассказали, так что меня не проведёшь!»

«Рассказали? Но кто?»

«Сверчок! Он всё обо всех знает! Потому что живёт в головах!»

Марина отдёрнула пальцы от дверной ручки и скривила челюсть.

На кухне, включившись, «застонал» холодильник.

12.

– Значит так... – Глеб помедлил. – Иди, умывайся, чисти зубы – и в кровать. А то завтра с утра опять закатишь представление.

– Ну, папа, можно я ещё немного поиграю! – Юрка принялся было снова канючить, но, завидя в глазах отца колючий холод, тут же умолк.

– Никаких «поиграю»! Ты уже вон какой вымахал. В школу скоро, – а у тебя на уме одни машинки заводные. Друзья засмеют.

– Не засмеют, – Юрка насупился.

Глеб громко выдохнул, машинально подцепил за ошейник лезущего под шкаф пса. Тот недовольно заворчал, заскрёб когтями по голому линолеуму, желая как можно скорее скрыться в тёмной щели. Однако вскоре застрял и подчинился воле нового хозяина.

Юрка медленно отступил. Красные глазки чудища скользнули по его перекошенной фигуре, отчего тут же напрягся мочевой пузырь, а в голове отчаянно застрекотало. Мальчик почувствовал, как зашевелились волосы на макушке, и поспешил поскорее удрать из комнаты. Светка хоть и собиралась его придушить – всё же оставалась, в первую очередь, сестрой... и только после этого чем-то злобным и опасным.

– Вот-вот, – облегчённо выдохнул Глеб. – Только про зубы не забудь!

Юрка на секунду замер. Под лобной костью маршировала уже самая настоящая термитная ватага – аж зубы ныли. Хотелось поскорее забиться в тёмный угол, так чтобы никто не нашёл, и попытаться пережить в этом кукольном состоянии предстоящую ночь.

Главное, чтобы из убежища не было видно щели под кроватью и её злобных обитателей. Нож может и отпугнёт чего живое, но вот на счёт лезущей из мрака нежити Юрка уверен не был. Та сама кого хочешь запугает, одним своим видом – чего ей до какого-то там куска столового железа, каким бы острым то ни было. Нож ведь из этого мира – мира живых, – а значит, как оружие, – попросту бесполезен! Наточенная сталь может защитить только от Светки, а ещё от того чудища, что привёл папа. Нужно только постоянно быть начеку! Иначе к нему незамедлительно подкрадутся! А о том, что произойдёт дальше, – страшно даже подумать. Хотя чего тут думать: ничего хорошего – сто процентов! Ведь сестра его ненавидит, а у того, другого – вон, зубы какие...

Юрка сокрушённо вздохнул.

Придётся использовать проверенный способ. Пускай он и вызывает отвращение, – а на счёт того, что будет поутру с мамой, и вовсе лучше не размышлять, – но чего-то другого попросту не остаётся. Жизнь – дороже. И с этим не поспоришь.

Юрка хоть и был мал, но кое-что для себя уже уяснил.

«Наверное, Сверчку просто страшно, вот он и позвал друзей – с ними спокойнее!»

– Хорошо, я так и сделаю, – прошептал Юрка, обращаясь к тёмноте прихожей, и затравленно прислушался к размеренному пощёлкиванию внутри головы – гвалт сию минуту стих.

Глеб, занятый борьбой с собакой, ничего не расслышал. Он присел на корточки рядом с рычащим Умкой и заглянул в треугольные глаза. Пёс взвизгнул, попытался вывернуться, но поняв и оценив беспомощность своего положения, как-то сразу затих и обмяк. Во влажных ноздрях засвистел вдыхаемый воздух, а мясистый хвост выжидательно застучал по полу. Умка лизнул было Глеба в лицо, но тут же догадался, что хозяин вовсе не для того задумывал совершённый манёвр – виновато отвёл глаза, отчего его морда уже больше походила на человеческое лицо, обременённое маской искренней неловкости.

– Ну что, голова два уха, пойдём на ночь устраиваться?

Умка кивнул и, для пущей убедительности, гавкнул два раза на всю квартиру.

– Стоп! А вот этого делать не стоит.

Глеб опасливо оглянулся на дверной проём, ожидая появления жены, а, соответственно, неизбежной инквизиции для себя и для зверя. Однако ничего не произошло: Марина, видимо, была чем-то занята.

– Пошли, а то ещё продолжение радушного приёма последует... Оно нам надо?

Глеб опустил Умку, продолжая удерживать за ошейник. Пёс грустно посмотрел под шкаф, победоносно рыкнул и отдался на милость хозяйской руки, тянущей прочь из комнаты. В темноте, под шкафом на секунду вспыхнули и померкли огоньки «габаритов» игрушечного авто. Злобно захрипели зубчики, празднуя свою победу.

Глеб с неимоверным трудом втащил сопротивляющегося пса на кухню, попутно силясь отыскать в прихожей намордник и поводок. В углу, у «гудящей» раковины, по-прежнему валялась заляпанная рыбьими потрохами газета – место недавнего пиршества оголодавшего гостя, – а под потолком уже начинал неспешно сгущаться благороднейший аромат протухшей органики. Мух видно не было – за окном, как-никак, октябрь, – хотя Глеб ясно осознавал, что это вовсе не аргумент. В голове, сама собой, возникла аналогия: шайка недавних чаек, живущая по соседству, на местной помойке. Адаптация последних к новым условиям обитания прошла настолько успешно, что данное явление просто впечатляло. Ближайший водоём находился от микрорайона бог весть где, однако сей факт ничуть не тревожил пернатых, – им хватало антропогенного ареала обитания, а полёты, охота и гнездование, попросту отошли на второй план, как что-то рудиментарное, отрафировавшееся за ненадобностью.

Так что и «модифицированные» мухи утром будут: поналезут из вентиляционной шахты, из-за оконных рам, наконец, из «трубящего» на всю квартиру водослива.

– Маринка, наверное, забыла убрать, – предположил Глеб, отпуская собаку и брезгливо склоняясь над липким клочком бумаги. – Ну и гадость.

Оказавшись на свободе, Умка невинно отошёл прочь.

– Думаешь, мне это доставляет удовольствие? – Глеб аккуратно, оперируя лишь кончиками пальцев, подцепил газету и, стараясь не растерять объедки, поскорее засунул липкий куль в мусорное ведро. – Лишь бы не забыть завтра с утра снести всё это добро на помойку.

Словно вторя словам человека, протяжно захрипел смеситель, и его булькающий, утробный вой понёсся вниз по змеевидным лабиринтам канализационных труб, злобно постукивая по буксам кранов и сотрясая водоотводные коммуникации.

Глеб вздрогнул, тут же почувствовал, как живот присоединяется к этой заунывной какофонии. Почему-то захотелось подойти к раковине и заглянуть в чёрное отверстие... Глеб не стал этого делать; лишь нерешительно почесал шлепанцем правой ноги левую голень, словно одно это движение должно водрузить на капитанский мостик утерянную было уверенность. Правая рука непроизвольно дёрнулась к подбородку – от пальцев нестерпимо несло рыбой.

– И всё-таки, мне кажется, что она специально не стала убирать.

Умка согласился и быстренько улёгся у батареи. Дом ещё не отапливался, однако пса не покидала уверенность, что данное место располагает к себе уже сейчас, так что просто глупо его игнорировать. Умка уложил голову на вытянутые перед собой лапы и как мог добродушно уставился на хозяина, точно вопрошая: «Ну зачем этот намордник? Я и без него себя прекрасно чувствую!»

Умка был собакой, а потому просто не понимал, что эта гадкая штука оставалась нужной вовсе не ему. Она была залогом безопасного существования для остальных двуногих обитателей квартиры, что дышали по соседству. Не будь «штуки» – они бы дышали иначе. Они бы совсем не дышали, страшась выдать место своего пребывания. Однако столь красноречивое умозаключение оставалось попросту недоступным для чёрно-белого восприятия Умки. Он оставался собакой и по-прежнему не понимал одного: почему эта самая «штука» постоянно оказывается застёгнутой именно на его голове.

Глеб тщательно вытер пальцы влажным полотенцем, после чего брезгливо отбросил ткань на край раковины. Подходить ближе он отчего-то так и не решился.

«Наверняка всё от того, что дом практически не заселён. Хотя, с другой стороны, может быть он попросту не чувствует присутствия своих жильцов – ведь не я владею этой квартирой. Она принадлежит кредиторам: генеральным директорам, их лощёным заместителям, угодливым юристам. Наконец, просто рулонам мелованной бумаги, потерявшим свою первозданную сущность из-за множества сотворённых копий... Вот дом и гонит прочь любыми доступными способами».

Глеб жалостливо посмотрел на притихшего у батареи пса. Человек двинулся было к зверю, но ноги затормозили на полпути и, сами собой, совершенно не прислушиваясь к командам отключившегося сознания, простым пинком, отшвырнули дальше под стол, валявшийся на полу намордник. Глеб сопроводил данное деяние самым наиглупейшим взором, который не смог бы повторить, даже вернись он прямо сейчас в беспечное детство, с паровозиками на привязи, голубятнями на крышах домов и воздушными змеями в небесах.

«Как же не хватает всего этого, утраченного безвозвратно. Именно эта потеря и порождает всё остальное. Страх, боль, угнетённость... А вовсе не дом».

Глеб откашлялся, присел, почесал ворчащего пса за ухом.

Умка шумно выдохнул, прикрыл от наслаждения глаза. Свобода пахла рыбьими потрохами, а одной досадной неприятностью стало меньше. Правда, остался дышащий холодом ящик... Ещё под потолком раскалённый хищник... и кто-то невидимый гремит в стенах. Но это всё чепуха. Главное – что проклятый ошейник наконец-то оказался задвинутым в темень, где ему, собственно, и место!

– Но дверь я всё равно закрою – так что, без фокусов, лады?

Глеб поднялся и, ещё раз убедившись, что пёс не доберётся ни до чего ценного, потушил свет.

В раковине булькнуло ещё раз, после чего всё затихло.

13.

– Ты почему ещё не в кровати? – строго спросила Марина.

– Я мультики хотел посмотреть... – захныкал Юрка, пытаясь тенью проскочить мимо рассерженной матери.

Марина посторонилась. Краем глаза она заметила оставшиеся на дверной ручке бисеринки пота.

«Сколько же я тут простояла? Да и чего, собственно, ради?» – Марина машинально толкнула дверь и увидела, как сын мгновенно растворился в кромешном мраке. Ам – и нету таракана!

Ужас какой-то.

– Ма, а можно свет включить?

– Надо вовремя все дела делать! – цыкнула Марина. – Так ложись, а то сестру разбудишь. Я тут постою, у двери... Кровать видишь?

– Ну и что? Она ведь взрослая. Она снова уснёт.

– Так, ну-ка ложись! И чтоб ни звука больше. Светке за тобой завтра весь день ходить, а может и ночь. Так что... пускай отдыхает.

Марина чувствовала, как ручка в её тщательно стиснутых пальцах буквально раскаляется – не до красна, конечно, но боль, тем не менее, ощущается. Она постояла ещё пару секунд, глядя в непроницаемую темень и, не услышав больше ни звука, осторожно притворила за собой дверь. Прозвучал тихий щелчок, ручка чуть заметно дрогнула в пальцах, после чего всё снова затихло. Марина посмотрела на шершавую деревянную поверхность и по стене двинулась прочь.

За спиной шептались обои.

«Так обычно бывает после ремонта».

НОЧЬЮ.

1.

За окнами – ночь. Разрозненные крики, радиоволны таксистов, отдалённый шум с объездных магистралей, скудный электрический свет, равнодушное мерцание звёзд, трепет материи. Сны, мысли, воспоминания... Они выползали из щелей, оседали с крыш, выглядывали из приоткрытых канализационных люков, просто возникали из ничего. Они впитывали полуночные страхи, кормились обречённостью заблудших душ, изнывали от нетерпения, после чего стремительно распространялись во всех направлениях, ловко скользя вдоль потоков сознания. Их скорость в разы превышала скорость света, а потому, у обречённых на скорую гибель жертв не было ни единого шанса уцелеть. Так начинался очередной мор – пресловутый конец света на частном уровне. Правда, зрелище мини-апокалипсиса никого не удивляло. Напротив, оно приходилось как нельзя кстати. Потому что оно – единственный корм многопиксельных камер новомодных планшетов. Кому какое дело до того, что в данной точке фазового пространства должна воцариться смерть?.. Её предсказывали и раньше. А всех интересует лишь ослепительный антураж, в свете которого растворится очередная жизнь. Человека привлекает шоу, а необходимость смотреть его пописана в наших генах.

Но ошиблись даже индейцы Майя со своим календарём. Ошибся Мессинг. Ошиблась полоумная Ванга... Или, возможно, всё дело в современном человечестве – в его примитивном мышлении, что просто не в силах открыть себе хотя бы малую толику истины. Ведь частичный пример насильственной смерти, уже говорит о многом: зло сосредоточено именно по эту грань, внутри нашей локальной Вселенной, здесь и сейчас. Мы же превозносим его в ранг бога, недоумевая потом, как Всевышний способен смотреть на все наши проблемы: на воины и геноцид, на мрущих от рака и голода детей, на отчаявшихся матерей?.. Бог сотворён таким, какой есть – мы сами придумали его, и он теперь нами просто пользуется. Однако самое страшное в том, что мы и впрямь недальновидны, а потому могли и ничего не придумывать. Просто позвать. Вопрос в том, что именно откликнулось на зов, придя с другой стороны...

Современный Интернет буквально напичкан различными религиозными конфессиями. Одни обещают смирение, другие – богатство, третьи – неограниченную власть. Вопрос лишь в том, что ты сам готов принести в плату, точнее в дар, взамен информации. По сути, Интернет это и есть наш с вами бог – он даёт много, а забирает самое главное: чувства, эмоции, души. Ему стали поклонятся, преподносить дары: выносить на всеобщее обозрение чужой стыд, глобальные катастрофы с толпами обезумивших от страха людей, военный игры продажных политиков, похоть и детский разврат. Людям было невдомёк, что в этот самый момент цифровой бог, возможно, питается перипетиями судеб их родных и близких... а может и судьбами их самих. Некоторые обо всём догадывались, но им было плевать. Сеть незаметно пускает побег, что прорастает внутрь нездорового сообщества, и начинает кормиться. Это пример придуманного бога, того что мы открыли для себя сами, того, без которого нам не прожить. Он въелся в сознание, и он ужасен. А теперь представьте ту сущность, что мог неосознанно позвать из Бездны человек, испытавший в коей-то веки страх скорой смерти...

Сонные люди. Их страхи расползаются по окрестностям, балансируют на карнизах, гремят по сточным трубам, кучкуются в подъездах, переворачивают остановки... Никому нет до этого дела: ведь сон не реален, а значит, – не в состоянии причинить вред. Придёт утро и всё тут же встанет на свои места: кошмары забудутся, жизнь подхлестнёт новой чредой событий, появятся различные цели, направленные на достижение благополучия. Своего собственного, потому что иначе – никак. Система дееспособна – то есть, в состоянии двигаться к отдельно взятой конкретной цели – лишь за счёт статистов. Последние существуют так просто: они как строительный материал внутри клетки ДНК – «рабочие лошадки» пептидной связи. Но значимость их сродни взрыву Сверхновой. Большинство из них понимают, как устроено мировое сообщество, но, в тоже время, отдают себе отчёт и в том, что может произойти, случись заварить бунт. Достаточно целенаправленного влияния извне, как клетка радикально меняется. Нежелательные элементы выводятся прочь, а сам организм «разлагается» и дальше, уверенный в том, что движется по верному пути во блага эволюции, подстёгиваемый современной медициной, – ему невдомёк, что строительного материала всё меньше и меньше. Представить что произойдёт, когда будет уничтожена последняя «лошадка», он и вовсе не в состоянии, так как уверен, что это невозможно. Потому что верит в творца, что придёт в случае ошибки и всё исправит. Но никто не придёт. Потому что оно и без того уже здесь.

Детство, помещённое в рациональные рамки, заключённое в недоступные клетки, опоясанное родительским контролем, играющее с разноцветными мелками в загаженном песочке, под постовым грибом... Детство не находит выхода, который завален всеобщим равнодушием, закатан битумом повседневного непонимания, закинут пресловутым недостатком времени. Оно отчаянно хрипит под натиском пущенных поверх всего этого поездов, что увозят в «светлое будущее», откуда уже нет возврата. Превозносимое поколение «некст» отождествляет своё бестелесное существо, разгибает безвольные пальцы, открывает помутневшие глаза, разминает затёкшие от бездействия мышцы, решительно вгрызается в неподатливые прутки повседневных проблем. Их никогда не бившиеся сердца обрастают холодным металлом, сознание выходит за рамки общепринятых норм, проникает далеко за грани дозволенного, злорадно посмеиваясь над внезапно материализовавшимися страхами своих недавних «тюремщиков». Повзрослевшие детишки умело играют по установленным свыше правилам, постепенно приспосабливаясь к понятию «жизнь». Они увлекают давно обесцветившийся мир и дальше за собой, прислушиваясь к шорохам в голове. Теперь обучение происходит именно там – на ментальном уровне, – глубоко под лобной костью, дабы информация усвоилась целиком. Сверчки оккупировали Землю, им необходимы очередные солдаты, потому что телах предыдущих – не вечны. Вечна лишь тропа, ведущая во мрак.

...Тьма вокруг него сгущалась. Сжимался сам мир. Из огромного, голубого, немного приплюснутого шара, он превращался в скукоженное яблоко, подёрнутое островками вонючей плесени и болотцами чёрной гнили. Мир умирал, однако на поверхности плода продолжала кишеть жизнь. Уродливая, примитивная, не отдающая себе отчёта в происходящем, – она больше походила на смерть. Повреждённый плод медленно разлагался, не прекращая попыток избавиться от разросшейся проказы, но та была уже глубоко. Она маршировала стройными, зомбированными рядами по разлагающейся мякоти, с каждым новым шагом всё сильнее увязая в очаровательной гнусности хлюпающих под подошвами нечистот. Всё ближе был девственный центр запретного плода и от осознания данности искусственный разум вышагивающих боевых порядков буквально вскипал! Они хотели воплотить в реальность навязанную волю: высосать из понравившегося им плода все соки, обезобразить его до неузнаваемости и выкинуть огрызок прочь!

...Внутри было сухо и душно. Раскалённый воздух сушил глотку, по конечностям растекалась слабость, мышцы деревенели, сковывая движения. Последние не имели смысла – шагать было просто некуда. Здесь пахло пылью и нафталином, как в старом сундуке, скрипящую крышку которого давно никто не приподнимал. А может быть и вообще не заглядывал внутрь. Однако только тут можно было чувствовать себя в относительной безопасности. Вдали от благ и утех, вне суеты и призрачных идеалов, за граню переваривающегося в собственном соку мира. Убежище хоть и выглядело жалким, но под действием усилия воли, шаткие стены буквально на глазах обретали бетонную твердь. Невидимая крышка обрастала слоями гранита, тут же превращаясь в монолитную глыбу, наглухо запирающую единственный проход. Казалось, должен придти страх... Но его нет и в помине. Лишь слепая уверенность в том, что выжить иначе – нельзя. Лишь только тут, в спичечном коробке своего собственного подсознания, куда нет доступа ордам изнывающих от наживы тварей.

Нет, убежище не защищало от возведённого в ранг бога чудовища – оно отгораживало от тех, других, что изначально прикидываются друзьями, силясь втереться в доверие. Для того чтобы просо скомкать коробок.

...Над подъездом – мгла. Она спускается с неба, сплетается в тесный клубок, наслаивается слой за слоем, путается, нарушая стройные ряды марширующих, попутно растягивая и обрывая отдельные нити разноцветного камуфляжа. Всеобщий сумбур постепенно перерастает в полнейший хаос, образуя танцующую меж дворов воронку. Она плавно изгибается раструбом к небу, продолжая втягивать внутрь себя, всё новые и новые ряды участвующих в шествии – тем всё равно: плетутся, как зомби. Тела уронили наземь чёрное семя – их миссия выполнена. Пора уходить, оставив мир очередным поколениям. Тем тесно, и они ох как не желают оставаться заточёнными в оковы. Им нужен простор, оперативное пространство, дабы двигаться дальше. Их жизненный цикл очень короток – без спешки не обернуться, оттого и возникает повседневная суета. Внутри неё очень удобно маскировать совершённые действия, оставаясь как бы ни при чём.

Исход продолжается.

Мглу рассекает луч белого света. Он настолько ярок, что обжигает сознание, буквально на газах превращаясь в адское пламя, от которого невозможно заслониться. Это вовсе не обещанный путь в рай и блаженство – жгучий поток увлекает прямиком в ад. Туда, где прогнившие души превращаются в пепел. Остаётся только терпеть, в надежде, что всё быстро закончится. Но кошмар только начался. Поток света трансформируется в твёрдый металл, недальновидное скопление оказывается заточённым в кристаллическую решётку. На протяжении всей своей жизни праведники страшились сдерживающих оков. Уз. Цепей. Но те так никуда и не делись. Они прикидывались светом и добродетелью, на деле оказываясь совершенно иными. Убежать невозможно! Прутки клетки слишком прочны, чтобы удалось их так просто разогнуть. Вслед за раскалённым светом налетает что-то ещё – длинное и извивающееся. Оно пышет жаром, плюётся окалиной и жутко рычит. Затем останавливается, на границе света и тьмы, начинает протяжно вздыхать, отхаркивая серу. Это и есть бог современного человечества. Он щёлкает эфемерным пальцем, и свет тут же меркнет. Оседает поднятый ветром мусор.

Начавшийся дождь смывает последние следы растянувшейся на века трагедии.

Огни в небе отступают, чтобы вернуться завтра.

2.

Умка приоткрыл один глаз, навострил уши. За стеклом что-то шелестело. Звук был слабым – каким-то нерешительным, – словно в своей липкой паутине шелестел недовольный паук. Пластиковые стеклопакеты еле уловимо вздрагивали, силясь подавить натиск чего-то неизведанного, настырно лезущего из уличной темноты. Происходящее мало забавляло: скорее настораживало, отгоняя неразборчивым пинком зыбучие сны. Тени метались по кухне, отскакивали от равнодушных стен, сбивались шипящей гурьбой где-то в районе смердящего помойного ведра.

Нестерпимо хотелось пить.

За громадой порождающего холод шкафа предсмертно жужжала муха. Крик отчаянной мольбы вознёсся к общему хору приглушенных звуков.

Умка заворчал.

Муха была обречена. Она делилась своим страхом, со всей сопутствующей гаммой эмоций, на которую только способно примитивное мушиное сознание. Это была самая настоящая агония: липкая и навязчивая, как ловчая сеть палача. Её нельзя просто так стряхнуть с крыльев и с размаху шлёпнуть о бетонный пол – подобная опция попросту не действует. Бежать тоже некуда, да и нечем. Осталось просто смириться. Смириться, как это делают все обречённые на скорую гибель, и ожидать небытия.

Умка жалобно заскулил, закинул передние лапы на сумеречный подоконник. Пригляделся. В балконные стёкла ударялись редкие капли дождя. Влага медленно стекала по прозрачной поверхности, искажая тени. Недостроенная соседняя многоэтажка изогнулась, на вроде спины обозлённого кота... Всё обстояло как-то не так. Иначе, чем раньше. Перемены пугали. В первую очередь те, что закрались в голову. Непостижимым образом Умка понимал, что что-то происходит... Он не мог определить, что именно. Но чувство было знакомым, навеянным воспоминаниями о прежнем хозяине. Правда, потом – тьма. Всеобъемлющая и всепоглощающая, из которой не дано выбраться.

Где-то далеко за горизонтом полыхнула зарница.

Умка заворчал. Соскользнул с подоконника, судорожно замотал головой, в отчаянной попытке избавиться от мельтешащих в голове теней. Он помнил, что именно последние были всему виной. А ещё шёпот на человеческом языке – или на не человеческом, но принадлежащем разумному существу, – отдающий команды. Команды, что подчиняли волю. Тогда он превращался... Превращался... Нет не то – что-то спускалось в него.

Снова истошно завопила муха: теперь уже явно в последний раз. Умка знал это...

(...он знал, как кричат перед смертью...)

...но не знал, откуда знал! Он просто чуял бездну, которая поселилась в этих стенах совсем недавно. Причём про неё знали все, но упорно игнорировали, не желая говорить открыто. В головах новых хозяев тоже что-то сидело, не позволяя здраво мыслить. Оно питалось их мыслями, как паук мушиными потрохами.

Умка остановился у закрытой двери, осторожно приподнялся на задние лапы, коснувшись когтями ручки. Из приоткрытой пасти послышался неестественный стон, словно пёс пытался что-то сказать. Так он и стоял, смотря в мутную поверхность дверного стекла, за которой тоже что-то застыло...

3.

Марина проснулась ближе к утру. Поначалу она пыталась не спать и вовсе, однако из этого мало что вышло: лекарство сделало своё дело. Женщина резко открыла глаза, уставилась в потолок, прислушалась к ночным звукам. Ничего. Рядом мирно посапывал муж, за окном шелестел дождь; не считая их двоих, комната была абсолютно пустой.

«Зачем же этой чертовке нож? – Марина оторвала голову от подушки, снова прислушалась. – Нет, не верю. Не верю, хоть убей!»

Марина медленно приподнялась, на ощупь сунула ноги в шлёпанцы, осторожно привстала. Глеб задержал дыхание, но не проснулся. Марина машинально закусила нижнюю губу и резко выпрямилась под недовольный скрип матраса.

Глеб почавкал во сне, перевернулся на другой бок, что-то пробормотал себе под нос.

«Да спи же ты! – Мысль громыхнула внутри черепной коробки, как новогодняя хлопушка в пустом ведре. – Разве что только штукатурка с потолка не посыпалась».

Марина стянула на место съехавший лифчик, зябко поёжилась и, напоследок оглянувшись на недвижимого Глеба, засеменила вон из комнаты.

– И чего я себя накручиваю?.. – еле слышно шептали губы. – Наверняка сунула куда в беспамятстве, а теперь надумываю всякую ерунду. Нет, Светка не такая. Она не способна причинить вред – у неё же на лице это написано. «Бейте сколько хотите, сдачи не дам!» Хотя, на хиппи дочурка совсем не похожа. «Нет войне, даёшь рок-н-ролл» – вовсе не её лозунг, – Марина судорожно закусила губу, боязливо огляделась. – А если это ни я и ни она – тогда кто? Бред. Самая настоящая паранойя. Это всё алпразолам!

Ноги привели к кухонной двери, но войти Марина так и не решилась. Она обхватила трясущимися руками плечи и попятилась... Замерла лишь уткнувшись лопатками в дверной косяк спальни. Поняла, что не дышит. Сердца не было на прежнем месте, оно жалко пульсировало где-то в районе пупка. Зубы чуть слышно стучали друг о друга. Мысли отсутствовали. В голове засел лишь примитивный, животный страх, что подчинил себе волю.

Марина машинально прикрыла за собой дверь, заблокировала дверной замок, поднесла холодные пальцы к трясущимся губам. Потом какое-то время просто тупо смотрела в одну точку перед собой, словно не веря увиденному.

Ступор закончился так же внезапно, что и начался. Марина вздрогнула, вдохнула полной грудью, доковыляла на негнущихся ногах до кровати и рухнула на своё место, даже не опасаясь разбудить мужа.

«Теперь понятно, зачем ей нож. Когда с тобой в квартире закрыто чудище, нужно как-то защищаться. Вот и ответ. А теперь спи, пока оно не пришло за тобой...»

Марина с усилием закрыла трепещущие от ужаса веки, постаралась больше не думать о тех тлеющих угольках, что взглянули на неё сквозь мутное стекло кухонной двери.

УТРОМ.

1.

Протяжно запищал будильник.

Светка с трудом разлепила веки. Тут же сморщила нос, постепенно осознавая, что снова утро. Оно неизменно наступало после пробуждения и обрушивалось на голову всем своим рутинным весом.

За окном серело. По грязному небу скользили низкие, всклокоченные облака. Капли измороси стекали по запотевшему стеклу, плавно трансформируясь на уровне основания рам в ртутные озёра. Мутная гладь еле заметно вздрагивала в такт судорожным вздохам просыпающегося города.