Текст книги "В лапах страха (СИ)"

Автор книги: Александр Юрин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 34 страниц)

«А на войне за подобную вседозволенность можно и вовсе лишиться головы: трибунал, расстрел, вышка. Но мы ведь не на войне. Так, дурью маемся по прихоти ненормальной бабенции!»

Заручившись подобными мыслями, престарелый музыкант покинул пост. Даже образ злющей Аллы Борисовны, с недовольно упёртыми в толстые бока ручищами, был не в силах вернуть былое повиновение. Резкий, мерцающий свет, только ещё больше усугубил и без того жалкое состояние Германа Полиграфовича, безумно скачущего через ступеньки, желая поскорее скрыться в своём крохотном мирке.

Всё же в чем-то они были похожи с консьержкой. Просто по-разному боролись со страхами.

«Неужто и впрямь мигрень, какая?.. – думал на бегу музыкант, цепляясь влажными пальцами за скользкие перила. – Нет-нет, не может быть! Так нельзя! Вдруг завтра появиться вакансия, – а она непременно появится, если я окончательно «расклеюсь»! – ведь это последний шанс для меня и тромбона! Болеть нельзя! Иначе снова бессонные ночи и хлорка три раза в день!.. Нет, конечно всё не так. Всего лишь лёгонький гайморит, который можно запросто обезвредить обычным ампициллином... А лучше водочкой – так уж наверняка!»

6.

– Фу, чем это так воняет? – прошептал Юрка и принялся боязливо оглядываться по сторонам.

– Рыбой, – ответила Светка, зажимая нос двумя пальцами; она помнила, что возвращаясь с улицы, следует, перво-наперво, помыть руки, а уж затем тянуться ими к лицу – ведь на пальцах и ладонях может таиться всевозможная зараза, особенно после детского сада. Однако как-то иначе выдержать атаку пробирающего до самих бронх смрада, было просто невозможно!

– А откуда она взялась? – не унимался Юрка; он суетливо топтался на месте, развозя по полу грязь.

– Да стой, ты, не вертись! – Светка схватила брата руками за голову: прикасаться к другим частям тела было не очень приятно. – Ну, посмотри, что наделал...

Юрка шмыгнул носом, нехотя замер.

Светка ещё раз пристально оглядела брата, бросила ключи на маленький столик у двери.

– Так, стой тут и не двигайся. Я тебя умоляю! – Девочка быстро скинула кеды и уверенно направилась в сторону кухни. – Мне кажется, я знаю, откуда взялась рыба...

Юрка хотел предупредить сестру о возможной опасности, но отчего-то так ничего и не сказал, продолжая покорно стоять у входной двери и всё отчаяннее вжимать голову в плечи. Под лобной костью вновь ожил Сверчок, который был уверен, что и поделом этой размалёванной ДЕВКЕ! Даже не смотря, что сестра, – пускай лезет в самое пекло, может тогда на их долю вороха безумия и котла боли попросту не хватит.

Юрка весь сжался.

Что это такое?.. Ведь Светка родная сестра, о ней нельзя так думать, даже не смотря на вражду. Да и есть ли вражда на самом деле?.. Вдруг это просто внушение? Внушение ЧЕГО-ТО, спустившегося ОТТУДА, где бродит злобный Месяц из страшного мультика!

Светка замерла у кухонной двери, прислушалась. С той стороны прошлёпали быстрые шажки, а на матовом стекле тут же обозначилась знакомая белая тень.

– Эй, как ты там?.. – шёпотом спросила Светка, на ощупь выискивая в сумке палку колбасы.

В ответ жалобно заскулили, и девочка, недолго думая, надавила на ручку.

Умка был страшен. В поисках пищи он, по-видимому, сначала собрал во всех углах паутину, затем выпотрошил мусорное ведро, вымазался в остатках рыбьих потрохов и, ко всему прочему, слопал газету, в которую те были завёрнуты.

Светка улыбнулась, присела на корточки.

– Эх ты, бедолага, – ласково сказала она, поглаживая нетерпеливо вертящегося пса по липкой шерсти. – Ты уже даже не белый, а какой-то дымчатый стал, как дымок.

Умка снова жалобно заскулил, явно больше не в силах себя контролировать из-за близости столь желанной колбасы. Пёс присел на задние лапы и, нетерпеливо стуча толстым хвостом по полу, обратил к девочке слезящиеся глаза.

– Эти душегубы, называющие себя родителями, и впрямь тебе ничего не оставили, – Светка второпях распечатала вакуумную упаковку, хотя Умке, собственно, было на это плевать и, отломив половину котелки, сунула псу в нос. Блеснули острые как лезвие клыки, и девочка невольно вскрикнула, стараясь уберечь пальцы.

– Свет, ты чего? – послышался из соседней комнаты сбивчивый Юркин шёпот. – Что там?

Девочка проигнорировала вопрос брата, опасливо кинула Умке остатки колбасы.

– Ну, ты и впрямь оголодал... – Девочка осторожно погладила пирующего пса по мускулистой шее. – Ещё бы, вон какой крепыш.

– Свет, а... Ну, Свет! – снова заныл в прихожей Юрка. – Чего ты опять начинаешь! Я маме расскажу!

Светка выпрямилась.

– Я сейчас! – крикнула она, второпях кидая сумку на стол. – Стой, где стоишь!

– А где ОН?

– Здесь, – Светка схватила с радиатора отопления тряпку. – Они ему ничего поесть не оставили. Живодёры.

Светка ещё раз, как бы невзначай прошлась пальцами по липкой шерсти смакующего пса, после чего вернулась к Юрке.

– Видишь, всё в порядке, – небрежно сказала девочка и резко сдёрнула капюшон с головы брата. – А теперь время для самостоятельной работы, – Светка расстелила тряпку на полу и кивнула сконфуженному Юрке. – Давай, ботики снимай, а лучше и всё остальное, что ниже пояса.

Малыш недовольно засопел.

– Ну чего ещё?.. – не поняла Светка. – Давай-давай, пошевеливайся! Ко мне ещё прийти должны. А тут такое чудо у самых дверей...

– Кто прийти должен? – обиженно спросил Юрка, нехотя уничтожая «мотыльков» на ботинках.

– Не твоё дело. Мне ещё ужин готовить.

Юрка вздохнул, снова выпрямился.

– Так, что на этот раз?

Мальчик потупил взор, замялся.

– Отвернись, – нерешительно попросил он.

– Ох, как же я сама не сообразила! – Светка всплеснула руками и отвернулась. – Теперь доволен?

– Доволен.

Юрка принялся неловко стягивать свою амуницию, громко сопя и пуская пузыри.

Светка простояла спиной к отдувающемуся брату с минуту, после чего махнула рукой и направилась на кухню.

Умка благодарно уставился на девочку; от избытка чувств, даже высунул розовый язык.

– Чего смотришь, голова, два уха? – Светка присела на корточки, обхватила ладонями сплюснутую голову пса. – Скучно было, да?

Умка гавкнул, – так, для приличия, чтобы обозначить своё участие в протекающем разговоре, – затем тоже присел и снова застучал хвостом по полу.

– Бедняга... – прошептала Светка, игнорируя запах псины. – Ну ничего, теперь тебе вдвойне веселее будет. Уж поверь, с нами не соскучишься! Хотя ты и сам вчера всё видел, – я о том, какие мы тут все дружные.

Умка вытянул шею, принялся мотать головой, словно не соглашаясь со словами девочки. Во все стороны полетели липкие слюни, отчего Светка невольно зажмурилась и вскинула перед собой ладони с растопыренными пальцами.

– Ладно-ладно! Это шутка была! Я больше не буду! Честно! Ну, хватит!..

Умка замер, снова гавкнул, но на этот раз уже с выражением, добавив гортанных звуков, – явно желал припугнуть несмышлёную хозяйку.

– Ах вот ты как! – воскликнула разошедшаяся Светка и щёлкнула пальцем по настороженному уху пса.

Умка округлил глаза, явно не ожидая подобной наглости. А Светка начала читать лекцию:

– Я по телику видела: вас нужно за ухо укусить, и тогда вы сразу шёлковыми делаетесь! Верно?.. – И девочка снова протянула руку к Умкиной голове.

Пёс явно занервничал, прижался к полу, неуклюже пополз назад, словно испуганный рак-отшельник в свою раковину.

– А мы, вот, сейчас и проверим...

Умка разразился переливчатым лаем, всем своим видом демонстрируя ошибочность суждений бесстрашной хозяйки, затем подпрыгнул, точно футбольный мяч, и принялся суматошно носиться по кухне, переворачивая встречающуюся на пути мебель.

Светка «покатилась» и сама не заметила, как очутилась на коленях. Она попыталась схватить мечущегося пса за мелькавший из стороны в сторону хвост, но последний только больно долбанул по костяшкам пальцев, осушив плоть.

– Ну, мы ещё посмотрим, кто кого!.. – прошипела Светка, потирая отбитые пальцы. – Вечер длинный, квартира квадратная – так что в одном из углов обязательно встретимся.

Девочка и помыслить не могла, насколько она в данный момент была близка к истине.

– Чего вы разорались?

Светка молниеносно обернулась; она сама не заметила, как напрочь забыла про оставшегося в прихожей малыша.

Юрка застыл у дверного косяка, испуганно поглядывая то на сидящую посреди кухни сестру, то на носящегося вокруг неё пса. Мальчик явно опасался входить, желая предварительно разведать обстановку.

– Мы не разорались, – лаконично заявила Светка, останавливая руками беснующегося Умку. – Просто играем.

Юрка нехотя отпустил косяк, прошмыгнул на кухню; он скинул с себя практически всю одежду, оставшись в длинной майке, доходившей ему почти до колен. Несмотря на прикрытую наготу, малыш всё равно неловко выгибал коленки, испытывая явное смущение перед улыбающейся сестрой.

– А, по-моему, вы просто беситесь, – заключил Юрка тоном продвинутого специалиста и тут же попятился, наблюдая за тем, как Умка решительно вырывается из Светкиных объятий, чтобы кинуться в его сторону.

– Ну, конечно... – съязвила Светка, поднимаясь с колен. – Это только вы беситесь в своём детсаде.

– Враки! – Юрка замер, будто пригвождённый к полу, загнанно посматривая на огромное чудище, кружащее вокруг его скособоченной фигурки. – Чего это он?..

– Слопает тебя сейчас! Ам!.. – Светка проскользнула мимо трясущегося Юрки, выглянула в соседнюю комнату, с сожалением оглядела ворох раскиданной по полу одежды.

– А вот и не слопает... – неуверенно прошептал Юрка, с трепетом вспоминая вчерашний вечер, когда папа говорил ему, какой Умка добрый, и что именно поэтому он ни на кого никогда не обижается.

– Уйди, я тебе ничего не делал, – шептал Юрка, мысленно отмахиваясь от страшных картинок, что нарисовал в его воображении Сверчок. – Мы тебе ничего не сделали.

Светка безразлично поднимала с пола одежду, мяла её в руках, силясь определить, что промокло насквозь, а что более-менее сухое.

Умка аккуратно дёрнул Юрку за майку, попытался залезть под неё, однако вскоре потерял к малышу всяческий интерес и снова поскакал к девочке.

– Да отстань ты! – отмахнулась Светка, занятая делами. – Эх, жаль, что нельзя тебя ребятам показать. Они бы мне тогда всё простили.

– А чего ты им такого сделала? – подал голос немного успокоившийся Юрка.

Светка сокрушённо вздохнула.

– Обидела я их, причём основательно.

– Как это?

Светка выпрямилась, принялась быстро сматывать в рулон выбракованную одежду.

– Ты всё равно не поймёшь, – заключила она после секундной паузы. – Маленький ещё.

– Никакой я не маленький! – Юрка аж покраснел; демонстративно уселся на полку встроенного шкафа. – Я даже уже знаю, что такое Школа жизни, и что нужно с детьми делать, чтобы они злыми не становились потом, – Юрка вовремя смекитил, что не стоит открывать всей правды – и так уже сболтнул лишнего, желая возвыситься в глазах усмехающейся сестры.

Малыш надул губки и принялся раскачивать тонкими ногами, изредка поглядывая в сторону сестры.

– Ого, да тебя хоть завтра в школу можно отдавать, – Светка попыталась обернуться, но в этот момент, подкравшийся сзади Умка, схватил её за джинсы и потянул на себя. Девочка вскинула руки и со звучным: «Мамочки!!!» – села на пол.

Юрка засмеялся.

– Вот гадство! – выругалась Светка, грозя Умке кулаком. – Зачем так сделал?

Умка ничего не ответил и принялся методично обнюхивать девочку.

Когда пёс дошёл до поясницы, Светка внезапно поняла, что у неё снова началось ЭТО...

7.

– Да объясни ты толком, что происходит?! – воскликнула Марина, увлекаемая в непонятном направлении трясущейся рукой мужа; она отчётливо чувствовала сквозь тонкую кофточку каждый палец Глеба, хватка которого больше походила на костлявые объятия смерти.

Марина, в который уже раз, жалела о том, что так опрометчиво скинула куртку, предложенную ей мужем несколькими минутами ранее, – синтепон хотя бы частично мог защитить от этих клешней, что и впрямь пронизывали до самых костей, вспарывая ткань, кожу и мышцы.

С тех пор, как Глеб ворвался в комнату и бесцеремонно выволок её из-за стола, они не обмолвились ни единым словом. Марина боялась задавать вопросы, а муж, видимо, не желал посвящать её в суть вершащейся сумятицы – как-то иначе охарактеризовать происходящее Марина попросту не могла. Но она прекрасно понимала: случилось что-то страшное. Намного страшнее гибели Сергея и похорон. Славин что-то поведал мужу – передал некую информацию, что затмила рассудок последнего, вызволив на поверхность первобытный страх. Но что это могло быть?

Стоп!

«Не стоит себя накручивать. Может, ничего страшного и не случилось – Глеб просто бежит от суровой действительности, что въелась в сознание похлеще самой приставучей хвори. Тем более он выпил. А в таком состоянии неимоверно сложно себя контролировать. Ведь я и сама страшусь невесть чего после приёма алпразолама! Хотя... это всё другое. Подобного ещё не случалось ни со мной, ни с Глебом. Бог ты мой! – Марина ощутила дрожь во всём теле. – Ведь он вовсе не убегает. Наоборот, он спешит вернуться, чтобы предотвратить назревающий в реальности кошмар!»

Марина почувствовала, что куда-то проваливается.

Она была недвижима, стоя на развилке. За спиной вкрадчиво шуршала Смородина, унося густые волны за грань миров. Цепочка понтонов колыхалась в такт ходу времён. Окружающее пространство заслонилось молочным туманом. Воздух сделался густым и влажным – его было не так-то просто вдохнуть, а когда получалось, грудную клетку разрывал кашель. Марина поняла, что не может дышать. Лёгкие сдавило, так что не продохнуть. Что-то мучило её, наслаждаясь содеянным.

«Нет, оно вовсе не мучает, – скользнула одинокая мысль. – Оно просто торопит: желает поскорее узнать, какой выбор совершу я сама, обособленно от мужа! Куда сделаю шаг...»

Марина уставилась под ноги: три тропы разбегались в разных направлениях, чтобы никогда больше не встретиться.

«Хотя возможно, где-нибудь там, за пределами миров, они всё же пересекаются, привнося в жизнь очередную иллюзию или шок. Смотря во что выльется путь на каждой, отдельно взятой тропе».

На уровне колен из тумана возник флегматичный протуберанец. Он медленно раскачивался из стороны в сторону, словно предлагая Марине и впрямь сделать выбор.

Марина зажмурилась. В сознании явно обозначились образы Юрки и Светки. Вот только что они значили именно сейчас? Ведь она не любила ни того, ни другую, смиренно выполняя отведённую для себя роль: растила, била, кормила. А что если это всего лишь антураж? Её заставили поверить в то, что она не любит родных детей. Заставили, потому что так нужно! Или, наоборот: спустились, чтобы показать, что так неправильно. Точнее не спустились, а отправили посланца – кровожадное чудище, что не знает пощады. Оно запрограммировано на причинение физической и душевной боли, потому что это есть кара, а победить страх можно только объединив усилия!

Внезапно Марина поняла, что смерть подружки вовсе не была случайной, как не было случайным и её падение в сырую могилу. Так было задумано изначально, для того чтобы наказать. Ведь кем бы они ни были, они прекрасно знали, что случится впоследствии, потому что давным-давно преодолели пространство и время.

Марина резко открыла глаза.

Протуберанец раскачивался на уровне её головы, и Марина впервые увидела лицо истинного страха...

Это было её собственное лицо.

Марина ошалело огляделась по сторонам, стараясь ухватится взором за очертания реального мира. Однако полы тумана сделались настолько густыми, что ей показалось, будто протекавшая совсем недалеко речка вышла из кисельных берегов и двинулась всей своей молочной массой прямиком на неё. Протуберанец изогнулся, принял очертания сутулой человеческой фигуры. Из пелены возникли длинные, словно хлысты руки... Они потянулись к Марине, обволокли запястья...

Глеб дёрнул так, что чуть было не вырвал Маринину руку из плечевого сустав. Женщина вскрикнула, однако туман тут же проглотил вопль, как лягушка заблудшего мотылька. Марина с трудом устояла на ногах и совершила шаг. Протуберанец исчез, позволив женщине двигаться самостоятельно.

«Что это?.. Происки небесных сил, или Всевышний, что указывает путь?»

Марина мотнула головой. Наваждение тут же исчезло. Отрепья тумана поредели, в лицо ударили мелкие капли дождя. В ушах шумел ветер, под ногами пузырилась грязь.

Глеб замер у «десятки» и нервно шарил по карманам брюк.

Марина обхватила плечи руками, исподлобья глянула на мужа.

– Может, всё-таки объяснишь, что происходит? – сипло спросила она, зябко вздрагивая от каждого поры ветра. – Ты пугаешь меня.

Глеб выронил брелок, быстро наклонился и подобрал.

– Нам нужно срочно вернуться в город.

– Что случилось? – Марина напряглась.

Она была готова услышать в ответ всё что угодно, но во тьме лишь злорадно пропищала сигналка.

Глеб открыл дверцу, ураганом влетел в салон.

– Чего ты молчишь?!

Муж ничего не ответил, отчего Марину затрясло уже по-настоящему.

– Ты говорить, что ли разучился?! С детьми что-нибудь?.. – Марина почувствовала, как руки, сами собой, тянуться к карманам кофточки, пытаясь нащупать спасительные таблетки. – Не игнорируй меня, слышишь! – Последнее уже больше походило на истерику, и Глебу пришлось ответить:

– Там... дома... Вещи кое-какие остались Сергеевы. Надо бы привезти.

– Вещи?! – вскипела Марина, моментально забыв про таблетки. – Так это ты из-за вещей такой?!

Глеб вытер ладони о брюки.

– Просто там кое-что есть... Важное. Надо бы от этого избавиться поскорее.

– Ты про собаку?

Глеб нездорово вздрогнул.

– Да... Нет.

– Так да или нет?

Глеб молча включил зажигание. «Десятка» что-то обиженно пробурчала, но завелась с первого же оборота. В сыром воздухе повис запах выхлопа. Застучали клапана. Скрипнули дворники.

– Садись, – прохрипел Глеб, прислушиваясь к недовольному ворчанию двигателя. – По дороге всё расскажу.

8.

Григорий Викторович не спеша брёл вниз по Братиславской в сторону ЦПКиО. Он продвигался тем же маршрутом, что совсем недавно прошли Светка и Юрка.

Следователь доехал на 6-м троллейбусе до остановки «Улица Братиславская», ещё изначально решив прогуляться до комплекса «Братиславский» пешком, тем более что и транспорт дальше не шёл: троллейбусная линия сворачивала в сторону Полетаева, не оставляя особого выбора. Заодно Григорий Викторович намеревался поразмыслить над тем незатейливым клубком, что беспорядочно вертелся в его голове, то и дело распуская отдельные ниточки и ехидно пошевеливая затянутыми узелками неизвестности.

Следователь прекрасно понимал, что всему виной – усталость, явившаяся отголоском чрезмерного перенапряжения, постоянного недосыпания и монотонного отравления организма никотином и кофеином. Рано или поздно, всё это должно затянуться на шее узлом. Только, вот, где и когда?.. Дома ли, на больничной койке, или в рабочем кабинете – какая разница. Григорий Викторович старался не думать о неизбежном, в который уже раз безуспешно пытаясь направить поток несговорчивых мыслей на разрешение куда более насущных проблем. Однако проблемы упирались в вопросы, а ответы на последние по-прежнему не находились.

«А может, и впрямь пора на покой? Ведь и голова уже не та. Мысли – атрофировались. А организм и вовсе зациклен повседневностью. Что-то будет дальше... Не сойти бы с ума, пытаясь решить очередную задачку, с множеством неизвестных. Хотя информации – навалом. Не получается её обобщить, так чтобы на каждый ход отыскивался вразумительный ответ. Где же вы – интуиция, логика, дедукция? На кого бросили старого следака?.. Неужто думаете, что мне, самое то, с мужиками во дворе в домино резаться, а не уголовные задачки обмозговывать? Ох, опять не о том думаю».

Григорий Викторович редко думал о дне, когда он навеки покинет родные пенаты, – сама мысль об этом казалась абсурдной, двуликой, не несущей определённого смысла. Это всё равно, что птице обзавестись самосознанием и в кои-то веки задуматься о том дне, когда она больше не сможет взлететь. Да, смысл, вне сомнений, утратится, и птица погибнет. Нет, не сразу, спустя какое-то время, изведя себя дурными мыслями, относительно того, что ждёт за чертой, переступить которую придётся, как ни крути. А новый день настанет – с тобой или без тебя, – карусель жизни будет крутить вечно, чего бы ни кричали по этому поводу дипломированные специалисты, прикрываясь найденной истиной. Жизнь человека, как взмах крыла птицы – вот он полёт, что обнадёживает, неся радость и восторг, а вот падение, которое неизбежно. Оно больно ударит. Как бьют перемены.

– Мы попросту боимся перемен, какими бы они ни были.

Так он и брёл по пустынной промозглости, терзая душу неприятными мыслями. О работе думать не получалось, о жизни – не хотелось, а о чём-то нейтральном – было превыше его сил. Вечер уже всецело вступил в свои законные права, и над головой Григория Викторовича проснулись горбатые фонари. Они разгорались не спеша, с трудом отходя от превратностей дневного сна, попутно покачивая своими плоскими, как у жирафов, головами под порывами безудержного ветра. Их мутные спросонья взоры пытались пробиться сквозь рвань тумана, стелящуюся вдоль проезжей части. Однако это было не так-то просто сделать, в результате чего тусклый свет рассеивался ещё в воздухе, так и не достигнув мокрого асфальта.

Откуда-то издалека донёсся звон. Даже не звон, а шорох, будто по земле волочили оборванный клочок металлической цепи.

Григорий Викторович пошевелил затёкшими плечами, с трудом поборол желание оглянуться. Ветер то и дело менял направление, отчего было невозможно определить приближается звук или удаляется, – казалось, он существует одновременно повсюду, причём просто так, сам по себе, никем и ни чем не порождаемый.

Григорий Викторович поплотнее укутался в полы плаща, ускорил и без того быстрый шаг. Под дых ударил незримый кулак беснующегося ветра, в лицо метнулись капли осенней мороси. На миг перехватило дыхание.

– Вон, оно, чего... – усмехнулся следователь и поспешил отойти в сторону.

Фонари постепенно разгорелись, в их, всё ещё близоруком свете, Григорий Викторович заприметил, как раскачиваются на креплениях и растяжках провода троллейбусной линии – именно от них и нёсся тот самый металлический шорох, что поначалу так встревожил опытного следака.

– Эх, и впрямь старею, – вздохнул Григорий Викторович, соглашаясь с недавними мыслями. – И чуйка уже не та, да и пуганый какой-то стал.

Из темноты выскочила тень, тут же принявшая очертания раскрашенного под «Мегафон» троллейбуса; Григорий Викторович насилу успел увернуться от встречного потока грязи. Дорога в этом месте была не особо широкой, так что чего-то подобного нужно было ожидать ещё изначально. Григорий Викторович пропустил бесноватую стихию и, отряхнув плащ, снова ускорился.

По молодости он работал участковым в 12-м микрорайоне города. Тот впритык подходил к пойме реки и наводнения, особенно по весенней распутице, были делом обычным. Общественный автобус, под номером одиннадцать, было не дождаться – местные даже горделиво величали старую жестянку «Летучим Голландцем», – а с мотоциклами в райотделе и вовсе царила самая настоящая дискриминация: их, как правило, выдавали либо заслуженным, либо отличившимся, либо тем, за кого просто попросили. А молоденьким лейтенантам только-только выпустившимся из академии МВД, о служебном транспорте можно было только мечтать. Что делать, приходилось идти пешком. До Бутырок ещё можно добраться на 26-м автобусе. А вот дальше только на своих двоих: мимо ГАИ – ныне уже ДПС, – по хлипкому мостику, через загаженный Трубеж, который уже в ту пору перестал замерзать на зиму, затем поворот направо, вдоль песчаного карьера, где и начинались основные неприятности...

Дорога была разбита до основания. Точнее всё это безобразие дорогой можно было назвать лишь с определённой натяжкой – так, рытвина на рытвине, или скорее даже колдобина на колдобине. И все эти колдобины да рытвины были по края заполнены талой водой, которая играла бликами на весеннем солнышке, пряча под собой липкую грязь, что при всяком удобном случае летит во все стороны из-под колёс проносящихся на огромной скорости автомобилей, так и метя в лицо.

Перемещаться приходилось кратковременными перебежками, то и дело оглядываясь по сторонам, чтобы, чего доброго, не оказаться облитым с головы до ног смрадной жижей. Иногда удавалось вовремя отбежать в податливый рыхлый снег, а иногда нет. Особенно если вдоль обочины разливалось длинное и глубокое болото.

А кто-нибудь видел поутру отстающий от графика автобус?

В тот чёрный день девятый вал накрыл Григория Викторовича с головой – точнее с фуражкой, – не оставив на теле молодого лейтенанта сухого места – сплошное серо-коричневое пятно вместо формы, а на душе неизменное оранжевое настроение! Как назло, пожаловала проверка из главка, и Григорию Викторовичу влетело по первое число за «неопрятный внешний вид» от замначальника следственного отдела.

Григорий Викторович улыбнулся – такое не забывается – и снова зашагал, стряхивая с плаща капельки серых брызг.

– Разве это обдал? – усмехнулся он. – Так, осеннее недоразумение.

Воспоминания о беспечной молодости немного приподняли настроение.

Занятый раздумьями о былом, Григорий Викторович не услышал, как за его спиной крадучись замерли протекторы дорогих шин.

9.

Светка поубавила огонь на плите и теперь неумолимо поглядывала на вздыхающего Юрку; малыш нехотя трамбовал за щёку манную кашу, всем своим видом демонстрируя высшую степень

недовольства. Щёки постепенно раздувались, отчего мальчик всё больше походил на измученного хомячка, вынужденного через не хочу, повинуясь лишь опостылевшим животным инстинктам, запасаться провиантом на долгую зиму.

«Вот лопну, – думал Юрка, – будет тогда знать! Хотя только мама с папой расстроятся, а эта уж точно плакать не будет».

Юрка снова вздохнул; манки во рту скопилась уже столько, что густая масса полетела во все стороны.

– Ты специально? – тут же накинулась Светка, протягивая к лицу брата полотенце. – Будешь выдуриваться – рот завяжу. Пока не проглотишь.

Юрка вздрогнул и враз проглотил все запасы.

Девочка довольно кивнула.

– Значит, есть всё же можно.

– Можно, – малыш всё же решился на просьбу о помиловании: – Я просто ещё не голоден. А?..

Светка вытерла дрожащие губы брата полотенцем и забрала тарелку.

– Ладно, живи, салага, – кивнула она. – Но, вот, молоко точно выпьешь.

– Тёплое? – проскулил Юрка, готовясь к очередной пытке.

– Нет, холодное! Размечтался.

Светка выключила плиту, ловко вылила из ковшика в стакан разогретое молоко. Она искоса посмотрела на дремлющего у раковины Умку и машинально поправила свободной рукой съехавшие джинсы. Не сказать, чтобы она уж так сильно испугалась случившегося казуса... Однако когда кровотечение только началось, а пёс принялся так тщательно её обнюхивать, невольно сделалось не по себе.

А что если зверь и впрямь понимает, что именно с ней происходит?

– Там пенка, – Юрка наморщился.

Светка вздрогнула, подошла к столу, старательно выловила сгусток.

– Что-нибудь ещё?.. – Она уселась напротив, принялась буравить брата пристальным взглядом. – Пей, давай, – спасения ждать не откуда.

Юрка вздохнул и принялся пить. Он знал, что когда чего-то очень сильно не хочется, следует, перво-наперво, зажмуриться, а затем попытаться проглотить всё залпом, чтобы попросту не распробовать вкуса. Однако тёплая жидкость отдавала каким-то сладковатым привкусом, от ощущения которого в голове тут же всплыл обеденный инцидент в садике... а от этого желудок резко уменьшился в размерах, стараясь вытолкнуть столь усердно проглоченное обратно. Юрка давился, кривился, пыхтел, но всё же продолжал бороться с молоком, изредка отрываясь от столь нелёгкого занятия, чтобы перевести дух и поёжиться в фокусе пристального взора сестры.

Когда с молоком всё же было покончено, Юрка отодвинул стакан, словно тот был наполнен эссенцией и, выпятив нижнюю губу, принялся рассматривать её сведёнными у переносицы глазами.

– Молодец! – похвалила Светка, высматривая что-то невидимое за Юркиной спиной.

Малыш снова поёжился, невольно покосился в тот угол, где дремал насытившийся пёс.

– Меня вырвало сегодня в садике, – непонятно зачем сказал Юрка и робко глянул на сестру.

Светка вздрогнула.

– Фу, гадость, какая! – Она схватила стакан и решительно направилась к раковине. – Вот, Марина приедет, обязательно ей расскажи. Она точно оценит.

– Почему ты такая? – спросил Юрка.

Светка резко обернулась.

– Какая?

– Злая, – Юрка поёжился, но усидел на месте.

Девочка задумалась, однако лишь на пару секунд, после чего быстро вернулась за стол.

– Злая... – шёпотом повторила она. – А мама твоя, можно подумать, добрая.

– Почему ты её так называешь?

– А как мне её называть?!

Юрка шмыгнул носом, пожал печами.

– Она ведь и твоя мама тоже. Тем более, она взрослая. Она больше тебя живёт, а значит умнее, – Юрка усиленно вспоминал слова Лены, но мысли непослушно скакали в пустой голове, из которой, такое ощущение, разбежалось всё разумное.

– Чего это ты такое сочиняешь? – удивилась Светка, посматривая на брата с неподдельным любопытством.

– Ничего я не собираю, – обиделся Юрка. – Почему ты так ко всем относишься?

– Как?

– Как будто нас уже нет. Словно мы где-то далеко, или, наоборот, ты на необитаемом острове, а мы тут, дома. Вот ты и злишься от безысходности, потому что не знаешь, как быть дальше, или просто завидуешь.

Светка открыла рот, да так и застыла с гримасой ужаса на лице, не в силах что-либо сказать. Лампы под потолком хищно мигнули, наполнив кухню алыми всполохами срабатывающих стартеров. В ушах застучали керамические палочки разгоняемых в люминесцентных трубках фотонов. Затем свет снова выровнялся и, напоследок полоснув неприятным гулом по барабанным перепонкам, принялся распространяться, как и прежде.

Светка вздрогнула, а Юрка просто нервно сглотнул. В своём углу приоткрыл глаза Умка; он поднял голову и грозно зарычал в потолок.

– Чего это? – прошептал перепуганный малыш, скача взором то на потолок, то на пса, то на сестру.

Светка опомнилась, попыталась взять себя в руки, привстала.

– В щитке на площадке, наверное, снова искрит.

– И чего теперь будет? – Юрка был готов в этот вечер к чему угодно, но только не к полнейшему мраку в компании одомашненных монстров.

– Вроде наладилось всё, – Светка шагнула к настенному шкафу. – Надо бы свечки поискать, а то мало ли что...

Юрка притих, будто пойманная мышь, понимая, что самое страшное ещё впереди.

Светка пододвинула к плите табурет, встала на него обеими ногами и внимательно изучала содержимое развешанных вдоль стены шкафов.

«Она тоже чего-то боится!»

– Ага, вот! – весело сказала Светка, легко спрыгнув с табурета; девочка положила на стол перед братом две розовые свечки и, обхватив себя руками за плечи, снова о чём-то задумалась.