Текст книги "В лапах страха (СИ)"

Автор книги: Александр Юрин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 34 страниц)

Марина семенила по тротуару улицы Полетаева. Слева остался памятник герою-интернационалисту, за ним высилась многоэтажка институтского общежития, справа навис огромный рекламный плакат, призывающий чёрно-жёлтым слоганом подключаться к сети «Билайн». Вперёд и вниз уходила проезжая часть, поросшая огромными каштанами, которые по осенней поре напом6инали гниющих пациентов какого-нибудь захудалого хосписа. Порывы ветра озлобленно срывали с них последние остатки загнивающей листвы, больше похожей на бесформенные грязные ошмётки чего-то коричневого, сродни больничным бинтам с запёкшейся на них кровью. Под ногами лопались закопавшиеся в грязь орехи. Во все стороны разлеталась загубленная на корню жизнь.

Марина подобрала подол и уверенно зашагала по усеянному разлагающимися трупами тротуару.

(погосту?)

«Всё началось задолго до солодки...»

Тем летом Марина проводила каникулы в деревне у бабушки. У той самой, которая затем напугала её до чёртиков своей религиозной тарабарщиной.

Деревенька располагалась где-то в Шиловском районе. Где точно, Марина уже не помнила, да и не особо желала вспоминать. Редкие фрагменты прошлого неумолимо отматывали ленту событий назад, в результате чего приходилось вновь и вновь трепетать под натиском страшных воспоминаний, что неизменно вылезали из-под пластов времени, неся с собой первобытный ужас.

То лето выдалось дождливым. Узкие переулки и палисадники мгновенно заросли огромными лопухами, под которыми извечно копошились противные слизняки и длинные дождевые черви, от одного вида которых пробирала дрожь. По колышкам разноцветных оград буйно ползла вверх, к палящему солнцу, вездесущая воронья пряжа, разбавляя удушливый сырой воздух монотонным запахом пряного деревенского лета. На огороде попёр одичавший чертополох, доходивший Марине до шеи, а в отдельных местах и вовсе способный укрыть девочку с головой. Правда всё это – лишь на глазок: в заболоченный огород и взрослые не решались соваться – ещё засосёт, чего доброго, – что там говорить о семилетней малышке, только-только окончившей первый класс.

Марина с замиранием сердца наблюдала за тем, как бабка, с трудом передвигаясь вдоль борозд, старательно обирает с ветвистой картофельной ботвы личинок колорадских жуков, рассыпавшихся наподобие спелой рябины. Однако занимало отнюдь не это; намного интереснее становилось, когда бабка всё же выбиралась с территории своеобразного окультуренного болота с полным передником копошащихся тварей.

Дальше начинался холокост! Бабка вытряхивала извивающихся вредителей на землю, поливала их керосином и, без тени смущения, бросала зажжённую спичку... Гады корчились, извивались, шипели, лопались от нестерпимого жара. Когда пламя гасло, от личинок и следа не оставалось. Даже жалкая горстка пепла, и та подхватывалась ветром, уносясь прочь, будто и не было никакой, шокирующей сознание инквизиции.

Однако самое главное, чего тем летом было в изобилии – помимо сорняков и паразитов, – это вишни. Она налилась соком и очень скоро закончилась, так как деревенская детвора подчистую сметала яркие ягоды с ветвей невысоких деревьев, заставляя местных стариков качать головами и браниться на чём свет стоит. Но назидания старожил, естественно, проносились мимо детских сознаний, оглушённых собственными восторженными криками, оседая где-то там, на уютных завалинках, да игрушечных крылечках покосившихся домишек. А запасы вишни, между тем, с каждым новым днём продолжали неизбежно сокращаться.

Но был и резерв.

Только целиком на любителя.

За огородами раскинулось ухабистое поле, заросшее высокой травой, а на другом его конце стояло кладбище. Там-то и произрастал вожделенный резерв вишни. Пару раз Марина пыталась выведать у бабки причину столь странной засадки обители мёртвых, однако та лишь размахивала руками над головой, твердила про бывшего председателя колхоза и невольно сбивалась на совершенно посторонние темы, которые Марина не совсем понимала. Точнее не понимала вообще. Да это было и не столь важным. Марину занимало другое: поиски верного спутника, с которым было бы не так страшно наведаться в гости к покойникам и, надо сказать, такой спутник довольно скоро появился.

В соседний домик заехала тихая городская семейка: мама, папа и дочка. Девочка была необычайно худенькой и бледной; всякий раз, при сильных порывах ветра, она умело сжималась в трясущийся комочек и старалась присесть, словно опасаясь быть унесённой прочь! Как девочка Элли из книжки про Волшебника Изумрудного Города. Но куда в большей степени, Марину впечатлил дневной свет, который оставался видимым даже сквозь плотно сомкнутые пальчики её новой подружки: девочка закрывала Марине глаза ладошками, а та приоткрывала веки и... видела оранжевый ореол. Это было невообразимо, волшебно, красиво! Как если бы тебе показали сказку средь бела дня.

Подружка мало говорила и, по-видимому, была больна. Причём очень серьёзно. Марина старалась не затрагивать неприятной темы: просто вела себя настороженно, стараясь уследить за поведением незнакомой девочки. Поначалу всё складывалось как нельзя лучше: никаких странностей, непонятностей и ужастей Марина не выявила. Неведение успокоило. Правда, лишь до того момента, как не случилось самое страшное.

Сразу после переезда, родители не выпускали дочь даже со двора, будто та была совсем грудной, – на деле же, девочка оказалась на два года старше Марины, – постоянно крутились где-то поблизости, невзначай появлялись из-за каждого угла и тщательно всматривались в родное личико, словно пытаясь прочитать на нём что-то ужасное.

Марина тоже принялась осторожно присматриваться. И вскоре высмотрела! Временами подружка начинала часто моргать, и когда это происходило, игры тут же заканчивались. Саму Марину вежливо просили пойти погулять где-нибудь ещё, а подружку решительно уводили в дом. Та то и дело оглядывалась, будто пытаясь сказать: ты тут не при чём, это всё из-за меня! Маленькая Марина в непонятках хлопала ресницами и плелась домой. Да, было обидно, но ничего не поделаешь: приходилось принять всё, как есть, давясь банальной детской злостью, напополам с жалостью к самой себе, и элементарным непониманием сути происходящего.

Однако со временем, родители подружки успокоились, прекратили постоянную слежку и переключили своё внимание на обычную рутину, связанную с переездом на новое место жительства. Тогда-то девочкам и удалось тайно ускользнуть по утренней зорьке в сторону деревенского кладбища.

Марина побаивалась оставаться в подобных местах одна, а потому была несказанно благодарна подружке, за то, что та так легко поддержала её затею. Хотя в этом была какая-то странность: особенно когда Марина накладывала тревогу родителей девочки на её собственную беспечность. Но, с другой стороны, возможно, подружка просто пыталась таким образом преодолеть собственные страхи, болезнь – если та в действительности была – и как-то самоутвердиться, что ли. Причём не в глазах Марины, а, в первую очередь, в своих собственных. Данность была необходимо ей, как воздух. Однако надумала всё это Марина значительно позже... В то утро они просто шли полакомиться вишней и боязливо оглядывались по сторонам, страшась, ни сколько уснувших на веки вечные мертвецов, сколько озорных деревенских мальчишек, способных выкинуть любую пакость.

Марина отчётливо помнила бескрайний зелёный ковёр, по которому удушливый, пропахший недавним дождём ветерок гнал перекатывающиеся волны. Стебли травы, точно назидаемые невидимой гребёнкой, репетировали заученный танец, синхронно клоня длинные былки и пушистые колоски то в одну сторону, то в другую. Подружка тогда заметила: мол, жалко, что нельзя купить такой ковёр в магазине и постелить дома на пол, чтобы он вот так же колыхался, раскачивался и приятно щекотал голые коленки! Марина согласилась: действительно, жаль! Затем она споткнулась об ухабу, укрытую растительными волокнами, и долго сидела среди осторожных шорохов, вдыхая луговые ароматы и наблюдая за тем, как подружка прилаживает к её ободранной коленке выросший до невероятных размеров лист подорожника. В тот момент происходящее казалось верхом блаженства, а ноющая боль стремительно отступала на второй план, будто была чем-то нереальным, в большей степени, надуманным.

Затем они двинулись дальше, галдя наперебой о различных девчачьих секретах и тайнах. Тогда Марина даже помыслить не могла, во что выльется это, казалось бы, не предвещавшее ничего дурного детское озорство...

4.

Глеб припарковался на Ленина, точнее прижался к бордюру, так как на Ленина нет парковок, а машины бросают прямо на проезжей части; из-за этого в часы пик образуются гигантские пробки, с высоты птичьего полёта так похожие на вытянутые драконьи шеи, источающие сквозь невидимые глазу поры едкие токсины.

Куда смотрит руководство ДПС оставалось загадкой. Да Глеба это, собственно, мало волновало. Ко всему, принцип был ясен: не кусай руку, что кормит тебя, – просто помалкивай и делай вид, будто так всё и должно быть. Кому какое дело до этих опостылевших пробок? Практически весь город день изо дня сосуществует с ними бок обок, и подобный симбиоз уже вроде как смахивает на серьёзные отношения.

«Вот именно: люди спят в пробках, едят в пробках, даже заводят знакомства в пробках, а кое-кто, возможно, ухитряется, вдобавок ко всему, – размножаться... в пробках. Чего уж там: «Город – сказка, город – мечта», – так, кажется, в своё время басил Слава Петкун».

Глеб утопил пальцем кнопку стеклоподъёмника. Уныло понаблюдал за тем, как мутное от грязи стекло отсекло внутреннее пространство автомобиля от уличных запахов, шумов и нудной осенней мороси. Сделалось немного тоскливо. Но лишь на пару секунд. Салон автомобиля, отгороженный от внешних антропогенных факторов, источал запах псины.

Глеб недовольно поморщился, облокотился о руль. Он поиграл педалью газа, терпеливо расшевеливая загнанный двигатель, отчего последний исторг предсмертный рык, коему тут же принялись вторить сингалки стоявших по соседству авто. Отчаянное соло продолжалось не долго: через пару секунд сердце «десятки» зашлось в чудовищной аритмии, затем стало постукивать через раз и, в конце концов, издало утробный булькающий звук, свидетельствующий о неизбежном отходе. Мотор чихнул в последний раз, после чего окончательно заглох.

– Пациент скорее мертв, чем жив, – прокаламбурил Глеб, выключая зажигание. – Похоже, в почках и впрямь камни, – заключил он тоном автомобильного знатока и откинул ремень безопасности.

Подниматься в редакцию не хотелось. Не было настроения попадаться на глаза коллегам, или объясняться с начальством, тем более, переходить дорогу кому-нибудь из кадровиков. Последние непременно примутся заново мусолить его квитанции по субсидированию квартиры, будто от того, сколько они вытянут денег из его многострадального бумажника, зависит смысл всей их дальнейшей жизни. Одно слово: нежить кровососущая, – иначе и не скажешь! Особенно эта их стервозная предводительница – Инесса Карловна. По одной только её фигуре можно смело диагностировать слабость к фаст-фуду, пустым ток-шоу, что оккупировали вечерний прайм-тайм своими банальными сюжетами, и бабским посиделкам, во время которых можно забить на работу, промыть косточки доброй половине отдела и, ко всему прочему, вдоволь нажраться халявных круассанов, заказанных на средства редакции.

Вряд ли у подобной прослойки населения, к коей и относилась недовольная всеми и вся Инесса Карловна, были надёжные друзья или подруги. Если только товарищи, оставшиеся со школьной скамьи или института. Да и те, скорее всего, старающиеся, по мере возможности, избегать взгляда мелких поросячьих глазок, выглядывающих из-под густо нарисованных бровей, в поисках любого изъяна, который можно было бы поскорее засвидетельствовать, озвучить и передать на частотах «сарафанного радио» на радость себе подобным.

В жизни у таких людей, как правило, два пути: один несбыточный, другой обыденный. Либо сразу после школы – замуж за какого-нибудь офисного критина, которого можно потом пилить и топтать до тех пор, пока он не превратится в измятую промокашку и, в конце концов, не сиганёт с моста или крыши. Либо одиночество на веки вечные, потому что с каждым годом, желчи в организме будет накапливаться всё больше, что лишь усугубит и без того гадкий характер, а в последствии начнёт методично травить организм изнутри, порождая язвы и всевозможные опухоли. Самое страшное, что последний путь, в отличие от первого, практически не запылён, а это свидетельствует только об одном: им пользуются чаще. Потому и поселяются в нормальных коллективах подобные Инессы Карловны, которые тут же обрастают вязкой паутиной слухов, домыслов и сплетен.

Так они и ворочаются всю жизнь, по сути, одни, – то, что путается в ловчей сети, не в счёт, – наподобие одичавших в брошенной квартире пауков, которые тут же стремятся занять не только все пустые углы, но и любые легкодоступные места, на вроде ванн, дверных проёмов и пылящихся шкафов. Да, они рады шумным кампаниям, но ровно настолько, насколько тот же паук рад мухе, нечаянно залетевшей к нему в гости, в том смысле, что наконец-то появилась возможность кого-нибудь замучить.

Возможно, в современном мире оставаться стервой проще, нежели строить какие-то сложные отношения, к тому же заранее обречённые на провал. Но вот только к чему, в конце концов, приведёт эта тропа?..

Глеб был уверен в одном: к смертному одру Инессы Карловны выстроится длинная очередь, однако состоять она будет исключительно из одних лишь недоброжелателей, в своё время оклеветанных по милости этой злобной ведьмы или затюканных её до полусмерти и пришедших, с той лишь целью, чтобы вволю поглумиться над жалкими останками недавнего монстра.

Глеб вздохнул и безучастно откинулся затылком на жёсткий подголовник: он и не предполагал насколько глубоко в состоянии мыслить под грузом навалившихся проблем. Хотя, скорее, всё дело в перенесённом стрессе: о плохом редко хочется думать – вот и приходится думать о повседневном. Точнее обыденном, что записано на матрицу подсознания.

Глеб запустил пальцы в карманы куртки. Попытался нащупать мобильник. А, собственно, почему он не может просто взять да и забить на всё? Чего в этом такого? Вот Сергей, на его месте, даже и думать на сей счёт не стал бы!

«Сергей – на моём месте? – Глеб почувствовал, как в груди сгустились колючие заморозки. – Бред какой-то. Тогда кто же, получается, на его?..»

Глеб был ни капельки не похож на младшего брата. Уже с самых ранних этапов сознательной жизни Сергей превратился в этакого сорванца, в душе которого свистел ветер, а всеядное подсознание пело роскошные дифирамбы лишь собственному «я». Мальчик наплевательски относился к учёбе, а из всех доступных предметов его более-менее занимала одна только алгебра. Точнее начальные вехи анализа, кои появляются в классе, эдак, восьмом-девятом; до тех же пор Серёжка мотался по дворам, оставляя учителей с носом, а родителей – в томительном неведении относительно будущего сына. Не сказать, чтобы Серёжка рос бестолочью или дебилом – просто ему было скучно. К тому же, по его собственному мнению, он и так всё знал. И в этом уже тогда была определённая доля правды, с которой Глеб не мог не согласиться.

Глеб учился на одни пятёрки и оставался единственной надеждой предков, которые совсем скоро, можно сказать, в прямом смысле плюнули на другого ребёнка, переключив всё своё внимание на такого славного и добропорядочного старшенького. Серёжка никак на это не отреагировал. Казалось, чувства его собственного достоинства питались совершенно иным: наконец-то обретённой свободой! Так что на такое пристальное внимание к персоне старшего брата ему было попросту плевать.

Глеба это злило: в душе он понимал, что Серёжка намного умнее, и будь на то воля младшего брата, тот давно бы перещеголял его по всем статьям. Уж что-что, а котелок у Сергея варил на раз-два. Брат запросто решал шахматные ребусы из «Техники молодёжи», над которыми Глебу приходилось корпеть часами, а то и неделями, до тех пор, пока в школьную библиотеку не завезут свежий номер журнала, в котором напечатаны столь ненавистные ответы. Вдумчивые посиделки над школьными учебниками, бесспорно, превратили бы Серёжку в гения, однако тому было попросту не интересно вчитываться в мелкий шрифт, который не нёс никакой информации о том образе жизни, который он уже мысленно рисовал в своём воображении. До поры до времени, замысел брата оставался тайной на всех мыслимых и немыслимых уровнях, однако, с годами, стены потайного бункера обветшали настолько, что через новоявленные трещины стала просачиваться кое-какая информация.

Глеб заподозрил неладное, когда появились эти самые начала анализа. Сначала обозначенные рамками школьной программы, позже подхлестнутые навязчивой идеей брата. Столь внезапно появившееся рвение к учебе, несомненно, настораживало. Но только одного Глеба – родители были просто вне себя от радости, так что мало воспринимали действительность, а на загадочную метаморфозу, произошедшую с Сергеем, попросту закрыли глаза. Однако меры всё же последовали, но пострадал от них почему-то лишь Глеб. Приоритеты родителей в отношении сыновей заново изменились. Причём радикально.

Глеб изначально знал, что рано или поздно ум брата заявит о себе в полной мере – это было лишь делом времени, – но о том, что в этом случае светит ему самому – не хотелось даже задумываться. Вместо института, несомненно, будет техникум, а основные материальные вложения направятся на стимулирование мозговой деятельности Сергея. А это уже, по крайней мере, не честно. Глеб сознательно готовил себя к продолжению учёбы на самом высоком уровне, а тут вдруг такая «засада» средь бела дня, в лице образумившегося братца-вундеркинда.

Сгораемый от любопытства и обуреваемый смешанными чувствами, Глеб устроил за братом настоящую слежку, не позволяя тому и шага ступить незамеченным. К великому изумлению, Серёжка ни сколько не смутился и даже не разозлился, «спалив» Глеба идущим по собственным следам, а просто, по-братски, обнял и пригласил вечером за дома, к полуразрушенным гаражам. Там он допоздна тусовался с другими завуалированными гениями, в часы, свободные от штудирования мозговых заморочек, и именно там, как оказалось впоследствии, была зарыта та самая собака.

Шахматные задачки развивали память, учебники по алгебре помогали научиться анализировать, а бесконечные тренировки вдали от людских глаз – доводили обычную сноровку до профессионального автоматизма. Серёжка натаскивал себя игрой в покер, мысленно представляя, – а это для него было как два пальца, скажем, обслюнявить, – какие золотые горы и возможности сулит ему в будущем поприще профессионального игрока в покер; сопутствующие факторы его тогда мало заботили, – возможно, он даже о них не думал.

Глеб не придал восторженным спичам брата особого значения и лишь облегчённо выдохнул, поняв, что никакая институтская блокада ему больше не грозит. Да и не было её никогда!

Не вынеся облаков сигаретного дыма, Глеб раскланялся, ещё раз подивившись мастерству и сообразительности брата, после чего поскорее ретировался на свежий воздух. Много позднее Серёжка объяснил, что от курения расширяются сосуды в голове, а это вызывает приток крови к мозгу, который начинает работать, будто компьютер на «горячей платформе»! Глеб не поверил, но виду не подал. На самом деле, он догадывался, что курение лишь прибавляет малолетним игрокам авторитета в собственных глазах, а на счёт каких-то там биохимических процессов в головном мозге братец явно насочинял, дабы Глеб осознал показную необходимость в курении и, чего доброго, не донёс родителям. Хотя Глебу было не до этого.

Через несколько месяцев Серёжка показал Глебу деньги. Даже дал немного, явно покупая молчание. Денег было много, причём среди общей серой массы, попадались даже американские: «зелёненькие», – как называл их братец, с наслаждением тиская приятно шуршащую бумагу. Купюры пахли полиграфической краской, и Сергей был уверен, что это залог качества. О том, что деньги могут оказаться фальшивыми он не допускал даже мысли! Глеб проглотил зависть и постарался заставить себя порадоваться за брата: доход, какой никакой был, – и это стоило затраченных средств. Хотя бы отчасти.

Со временем денег становилось всё больше, а брата Глеб видел всё реже – дух азартного игрока вытеснял из сознания Сергея всё человеческое, пока, наконец, не завладел им целиком. Начались перебранки с престарелыми родителями, которые вроде как ничего и не знали, но скорее всего, догадывались, так как денег к тому времени стало ну просто неприлично много, отчего разговоры о роде деятельности Сергея заходили всё чаще.

Вместе с амбициями, возросли и вкусы. Стали появляться стервозные женщины, внешний вид которых пленил, однако скрывающееся под нарисованными лицами всё чаще шокировало. Глебу запомнилась Лика – не то от Анжелики, не то от Лилии, – которая пропадала сутки напролёт, являясь лишь по вечерам за очередной порцией материальных вложений.

Какое-то время Сергей всё это терпел, а потом послал неугомонную мадам куда подальше, – скорее, просто нашёл другую обожательницу. Лика тогда не растерялась и мгновенно предложила Глебу сделать ЭТО с ней за деньги. Поначалу Глеб заинтересовался – не каждый же день слышишь такое, в его-то возрасте, тем более и деньги есть, – однако солидарность к чувствам младшего брата всё же взяла верх, и он попросту вторично отшвырнул Лику прочь. Это вовсе не последняя дрянь, которая предлагает ему сделать ЭТО за деньги, – в жизни их будет ещё предостаточно.

А однажды Сергей и вовсе приехал на машине. Это была тёмно-зелёная «девятка» – их ещё в начале девяностых называли «бандитскими», – и машина, надо отдать ей должное, соответствовала всем пунктам. Чёрная тонировка, кованые диски, простреленный в нескольких местах бампер, чрезмерно задратая жопа – всё свидетельствовало о бурном прошлом престарелого авто, а рёв простуженного двигателя отдавался звучным эхом, которое усиливалось в огромном сетчатом глушителе и разлеталось по двору, звеня оконными рамами и форточками. Чего и говорить, эффект был тот ещё!

Родители постепенно смирились с происходящим и лишь эпизодически, когда Глеба не было дома, заклинали Сергея вернуться к нормальной жизни, на что последний никак не реагировал. Глеб догадывался об этих неприятных разговорах, но чего-то определённого предпринимать не спешил. В душе он не верил, что основной причиной его бездействия являлись принятые от брата деньги, но на деле всё обстояло именно так. Это унижало достоинство и заставляло безучастно молчать, так как любой откровенный диалог мог выдать осознанно сокрытую истину: он уже изначально всё знал и был, можно сказать, при делах, – то есть, огребал свою долю. Принятие данности непременно загнало бы родителей в могилу, тем более что отец уже практически не вставал после перенесённого инсульта, а мать сутки напролёт горевала из-за его тяжёлого состояния. Чтобы не заснуть у смертного одра мужа, она дымила на вроде армейской дымовой шашки. Глеб понимал, что лучше пустить всё на самотёк – само, может, быстрее уладится, – хотя от бездействия делалось только ещё хуже.

А ещё хуже становилось, когда...

(я ничего не предпринимаю вовсе не поэтому... всему виной – институт... я боюсь заново пролететь!)

Затем Глеб уехал в столицу и поступил в институт. Через год умер отец, мать попала в наркушку, а Сергей рванул вслед за братом, покорять мегаполис.

На встречу с Глебом к институтской общаге он подкатил на «Мерседесе» престижной серии SL. Естественно начал заливать, будто завязал с карточными играми, устроился водителем к какому-то «хорошему человеку», – кои в те времена плодились на вроде всем известных кроликов, – что машина не его, а часть заработанных честным путём материальных средств он сразу же отсылает матери на лечение.

Глебу сразу же не понравился тон, каким с ним разговаривал братец. Эпизодические блатные нотки, волей-неволей, слетали с уст последнего, а упоминание о матери и вовсе смахивало на лицемерие: мол, я, вот, кручусь, верчусь, помогаю, как могу, а ты только и можешь, что конспектики полистывать, да в потолок плевать. Однако Глеб заставил себя не заводиться на пустом месте и сделал вид, что принял всё за правду. Они долго ещё разговаривали о былом, после чего Сергей предложил прокатиться на «классной тачке» своего «шефа». Глеб согласился, и тем вечером он встретил Марину.

5.

– Ну не хочешь и не надо! – Женя деловито откинула со лба тёмную чёлку, принялась старательно выпячивать губки перед зеркалом. – Можно подумать, без тебя конец света наступит.

Светка вздохнула. Бесцельно уставилась на пластиковые дверки кабинок, разукрашенные губной помадой и утыканные засохшей жвачкой. Школьный туалет для девочек не располагал к серьёзным беседам, но на перемене застать Женьку можно было лишь здесь.

Повисла напряжённая тишина. Откуда-то из-за стенки донеслись сбивчивые перешёптывания.

«У мальчиков тоже заседание «за закрытыми дверьми», – Светка машинально закусила нижнюю губу. – Как же однообразна планета Земля...»

Женя закончила любоваться собственным отражением, обернулась к Светке; чёлка нахально съехала со лба, укрыв левый глаз девочки.

– Закуришь? – сухо спросила Женя и, не дожидаясь ответа подруги, принялась спешно рыться в недрах сумочки.

Светка потупила взор.

– Чего молчишь? Обиделась?

Светка отрицательно мотнула головой.

– Да ладно, видно же, что обиделась.

– Тогда чего спрашиваешь?

Женя прыснула.

– Это общение. По-твоему, лучше тупо молчать... как некоторые?

Светка ничего не ответила; она прекрасно понимала, кого подружка подразумевает под этими «некоторыми». Нет, не её... А от этого на душе не многим лучше.

Женя наконец извлекла из сумочки единичку «Уинстона» и облизала губки. Блеснул остренький язычок.

– Разве кто виноват, что предки не разрешают тебе гульнуть? – Женя достала из мятой пачки сигарету, сунула в зубы и, широко улыбнувшись, как урка, принялась так же спешно шарить в поисках зажигалки.

– Думаю, они не против. Просто с братом некому сидеть.

– Думаю?.. – Улыбка Жени сделалась ещё шире, так что на впалых щёчках образовались озорные ямочки. – Да куда я жигу дела?! Ты не в курсе?

– Она у Палита, – равнодушно ответила Светка. – Сама же ему в начале перемены дала. Забыла что ли?

– Не дала, а одолжила! Давать ему Лена-зомби будет! – Женя прыснула от собственной сообразительности и швырнула бесполезную сумку в раковину.

– Не говори так о ней, – Светка осуждающе посмотрела на ржущую подругу.

– Ой, да ради бога... Какие мы все правильные.

– Ленка не виновата, что всё так.

– А кто тогда виноват? Я что ли?.. Или всё-таки её долбанутый папочка? – Женя выхватила сигарету и запустила вслед за сумкой. – Тупорылый Палит-Ипполит!

В дверь нерешительно заскребли.

– Да-да! – тут же воскликнула Женя, пропихивая пальцем сигарету в сливное отверстие раковины. – Сейчас смеху будет!.. Приготовься выпасть!

Светка резко обернулась к выходу. Невольно вскрикнула, чуть было не въехав лбом в резцы нахально лыбящегося Жендоса из параллельного класса.

– А, это ты, тёзка... – Женька разочарованно махнула рукой. – Заходи, раз припёрся: гостем будешь.

Жендос довольно оскалился, демонстрируя уродливые скобы на зубах, – папа-дантист заковал, кто же ещё. Хотя Светке постоянно казалось, что бедный парень стал жертвой больного воображения какого-нибудь сумасшедшего профессора.

– А тут, кроме вас, больше нет никого? – Жендос уже целиком проник в помещение и теперь неловко переминался с ноги на ногу, обшаривая липким взором каждый загаженный угол.

– А чего? Боишься?.. – Женя игриво закусила фалангу указательного пальца.

– А то! Вас, баб, да не бояться: вы же на что угодно способны!

– Не боись, насиловать не станем – ты страшный больно!

– Ага, заливай! А чего она тогда так смотрит? – И Жендос кивнул на Светку.

– Дебил, – прошипела в ответ девочка, постукивая пальцем по лбу.

– Это она просто писать хочет. Не очкуй, тёзка! – понесла Женька. – Никогда не видел, как девочки это делают?

– Оно мне надо?

– Кто тебя знает?.. Может, ты извращенец, какой.

– Женька, хорош! – не вытерпела Светка и отвернулась.

– Действительно, давай без наездов, – улыбка Жендоса погасла, а от жутких скоб не осталось и следа.

– Да идите вы! – отмахнулась Женя. Она собралась с силами и протолкнула остатки сигареты в глотку раковины.

– А, правда, чего это вы тут делаете? – подозрительно заметил Жендос, вытягивая шею и пристально наблюдая за переглядами девочек. Весь смысл глупости вопроса, видимо, был далёк от него.

– Шкурами трёмся, неужели не видно! – покатилась Женька.

– А если серьёзно? Чего, «спайсов» где надыбала?

– Обалдел?! – Женька взвилась коршуном, отвесила Жендосу подзатыльник. – Думай, чего несёшь! Если сам у папаши чего таскаешь, чтобы ширяться, это ещё тебе никакого права не даёт нас в чём-то подозревать! Понял?!

Жендос прикрылся руками-граблями, но Женя уже остыла. Отошла.

«Так нападают волчицы, – констатировал мозг Светки. – По Джеку Лондону: именно так! Укусила – отпрыгнула!»

– Ещё тёзка, называется...

– Да ладно, чего ты, я же только прикольнулся.

– Иди, к очку приколись! – парировала Женька. – Чего, вообще, припёрся?

– А, да я это... Закурить есть? Отец опять все карманы обшманал, а у парней тоже пусто. Так что на тебя вся надежда. Выручай, тёзка, – должен буду, – Жендос снова оскалился, отчего Светке в очередной раз поёжилась.

– А я чего, фабрика по производству табачной продукции? Коммерческая палатка? Или член гуманитарной мисси ООН?

– Да ладно тебе... Я же отдам, верняк!

– А куда ты денешься? – усмехнулась Женя. – На, травись, нежить.

– Ай, лала!.. – Жендос присел в коленях и, изображая некое подобие танца, поплыл в сторону Жени.

Светка прикрыла губы ладонью и поспешила вновь отвернуться.

– Джексон, жига-то есть? – покатилась Женька, хватаясь за раковину, чтобы устоять на ногах.

– А то! – прохрипел ассимилированный Джексон, проделывая всеми известный номер с гениталиями.

Женька присела. Ухватилась за живот. Затем кое-как перевела дух и принялась заново перетряхивать содержимое сумочки.

– Ну, ты и отжигаешь, тёзка! Больной, блин! С тобой и без «спайсов» угарно!

Светка молча наблюдала, как Женьки произвели бартер по всем рыночным законам, после чего довольно задымили, изредка поглядывая в её сторону.

– А ты, Светка, чего? Бросила? – поинтересовался Жендос, профессионально втягивая носом выпущенный изо рта дым.